«Праздник по-индиански»

Мы поехали дальше к паромной переправе, чтобы проверить.

ПАРОМ В ДЕККЕРЕ

По пути нам встретился совершенно ужасный участок дороги — глубокие, грязистые колеи, в которых машина чуть не застряла, — а посреди него нефтяная скважина или бурное бурение таковой. В воздухе высилась огромная буровая вышка, поршень, кузница, мотор, повсюду были расставлены дымящиеся факелы и работали люди. Это зрелище оказалось настолько привлекательным, что, хотя до той минуты мы переживали за автомобиль, мы вылезли и подошли ближе, оставив его стоять в грязи глубиной в несколько дюймов. Полчаса мы просидели здесь, глядя на пламя печей для заточки буров и прислушиваясь к монотонному стуку поршня, купаясь в жутковатом свете факелов в лунном сиянии на фоне темного леса. Это завораживало.

Чуть позже мы выехали к воде и к предполагаемому парому. Это была всего лишь дорога, уходившая прямо в реку, — обстоятельство, из-за которого Франклин пошутил, что от нас, должно быть, ждут въезда под воду. На берегу на столбе висел колокол с привязанной веревкой. Никаких указателей не наблюдалось, но поскольку далеко на другом стороне виднелись огоньки, мы изо всех сил дернули за веревку. Она зазвонила громко и долго. Между нами и огнями катился широкий поток, на вид спокойный и все же стремительный. В бледном свете проплывали какие-то мелкие обломки. Луна на воде отливала перламутром раковины устрицы. Легкая дымка или туман мешали четкому отражению.

Но наш звонок остался без ответа. Мы стояли здесь между кустами и деревьями, любуясь туманной, перламутровой рекой, но нам хотелось и ехать дальше. На другом берегу лежал город. Время от времени доносились смех, обрывки фортепианной игры или пение, но непосредственная линия берега была темной. Я снова схватился за веревку и звонил вовсю — как будто «пожар в Ðоме», как выразился Берт.

Ответа по-прежнему не было.

«Может, по ночам они не ходят», — предположил Берт.

«Он говорил, что вода может быть слишком высокой, — заметил Франклин. — На вид все так просто».

Я еще раз дернул за колокол.

Затем, после еще нескольких тянущихся мгновений, посверкнул слабый звук, похожий на скрежет цепей или весел, а еще мгновение спустя в тумане начал вырисовываться какой-то низкий силуэт. Это была плоскодонка, она приближалась, привязанная к натянутому над рекой тросу и движимая течением. Мне показалось, что она шла довольно быстро. Вскоре лодка поравнялась с берегом, и один из двух находившихся в ней людей — старик и молодой — принялся возиться с задней цепью, подтягивая судно выше по течению, ближе к тросу.

«Уберите тот концевой шест с дороги», — крикнул старший из двух мужчин, тот, что был ближе к нам, и длинное плоское корыто скребло о берег, пока они шестами толкали его вглубь суши, чтобы закрепить.

«В чем дело? Вы разве не слышали колокол?» — весело поинтересовался я.

«Да слышал я колокол, как же», — воинственно ответил старик. — Полагается ли этой лодке ходить по ночам в такое половодье? Ни угадать нельзя, что случится, бревна и коряги плывут. Из-за них мы уже три машины потеряли, как есть потеряли».

Я нервно размышлял над этим, пока он ворчал и суетился.

«Привяжи как следует», — крикнул он помощнику. — Еще соскользнет».

«Но в Деккере, — озорно добавил я, — нам сказали, что вы ходите всю ночь».

«Сказали! Сказали! Чего они смыслят в этом пароме? Я им управляю, вроде как. И вот приходится вылезать сюда по ночам, устал я (он имел в виду «устал») до смерти, и гонять эту штуку туда-сюда. Меня от этого уже тошнит. Я вовсе не обязан этого делать».

«Я понимаю, — заметил Франклин, — но нам очень нужно переправиться сегодня вечером. Нам в любом случае нужно быть в Эвансвилле к утру».

«Ну, об этом я ничего не знаю. Знаю только одно: каждый черт норовит переправиться с безумной спешкой».

«Ну ладно вам, батя, — примирительно сказал я. — Мы со всем разберемся на том берегу. Перевезите нас по-хорошему».

Аромат чаевых, казалось, немного его успокоил.

«Смотри осторожнее с машиной, — бросил он Берту. — Один малый заехал на ней, опрокинул эту калошу да так и ухнул в воду. Машину мы так и не вытащили. Ее унесло вниз по течению».

Берт очень осторожно сманеврировал на машине. Затем мы оттолкнулись шестами в лунном свете, и я отчетливо увидел, что началось половодье. Мы медленно добирались до главного течения, но, оказавшись там, я был потрясен его скоростью. Огромная, угрюмая масса воды неслась вперед — дальше, в Уобаш, Огайо, Миссисипи, в Мексиканский залив. Я думал о том, как удивительна вообще вода — из неведомого в неведомое, подобно нам самим, она приходит и уходит. И здесь, словно мелкие актеры в проходной пьесе, мы переправлялись под луной, причем вода была таким же проходным актером, как и любой из нас.

«Вытрави-ка побольше с кормы», — крикнул старик помощнику. — Ее сильно прижимает».

Со стороны течения вода буквально кипела.

«В любую минуту, — продолжал он, — сюда может принести какую-нибудь корягу, бревна или водоросли, и они нас зацепят; а если тот трос порвется, где мы тогда окажемся?»

При этой мысли мне стало немного не по себе, признаюсь — хорошая машина Франклина, его неумение плавать, водоворотная стремительность этого потока.

К счастью, при такой скорости центр был быстро пройден, и мы начали приближаться к другому берегу. Течение занесло нас в глубоко врезанный мелководный затон, где паромщики подвели плоскодонку вплотную к берегу и закрепили.

Затем Берту пришлось сделать быстрый рывок на машине, так как сразу за концом лодки начинался крутой подъем, на который нам всем предстояло карабкаться.

«Смотри не скатись назад, — предостерег он. — Если скатишься, есть шанс ухнуть обратно в воду»... и Берт с рычанием пустил ее в гору.

Мы заплатили по счёту — пятьдесят центов (из них двадцать пять накинули в качестве штрафа за то, что подняли его «уставшего до смерти», и пятнадцать центов сверху — за тревожные рассуждения о корягах, утонувших автомобилях и тому подобном). Затем мы быстро проехали через интересный, чистенький городок Хазлтон (с населением в двадцать пятьсот человек) и покатили дальше к Эвансвиллю, куда надеялись непременно добраться к полуночи.

ГЛАВА LV БРАТ-МИНСТРЕЛ

Но в Эвансвилл мы не попали, несмотря на все наши заявления и притязания на срочность. Восхитительная поездка по прекрасной дороге, осененной деревьями (а теперь, когда мы выбрались из долины между двумя реками, дорога шла в выемке среди высоких, затененных зеленью земляных берегов), привела нас в Принстон — городок настолько яркий и чистый на вид, что мы позволили уговорить себя, почти вопреки собственным желаниям, заночевать здесь. У некоторых городов есть свой ярко выраженный характер. Они говорят с вами о приятных домах и приятных людях — об атмосфере дружелюбия. Здесь, как и везде, по сути, во всех, кроме самых бедных, маленьких среднезападных городках, центр украшал сквер с судом — вполне приличным зданием — и четырьмя ярко освещенными торговыми сторонами. Тротуары вокруг площади через каждые пятьдесят футов или около того обозначались пятирожковыми фонарями. Магазины были большими, чистыми и светлыми. В аптеке, которую мы посетили, обнаружился такой интересный выбор открыток, что я купил дюжину: с изображением огромных зерновых элеваторов, четыре или пять из которых мы видели при въезде в город, лесных пейзажей по берегам Патоки, небольшого озера или водоема под названием «Лонг-Понд» и видов дорог под сенью деревьев. Мне понравился этот дух маленьких городков, столь распространенный сегодня повсеместно, который выискивает прелесть в местной жизни и запечатлевает ее на цветных открытках, о чем я и заявил.

Зайдите сегодня в любую аптеку или книжный магазин любого современного небольшого городка — и вы в мгновение ока найдете там почти каждый значимый пейзаж, по-настоящему постигнув характер и прелесть здешних мест. Так, в Конноате, штат Огайо, если бы не открытки, запечатлевшие это зрелище, мы бы никогда не увидели гигантские краны, которые опустошали стальные вагоны, как угольные бункеры. Опять же, если бы не выставленные на обозрение открытки, я бы никогда не прочувствовал поразительное очарование Уилкс-Барре, Сандаски или даже моего родного Терре-Хота. Все открытки в совокупности исчерпывающе рассказывали о том, что здесь стоит посмотреть.

Мы обнаружили здесь крайне интересную и привлекательную закусочную самообслуживания, безупречно белую и чистую, с ярким открытым грилем в глубине; и поскольку мы снова проголодались, то решили поесть здесь. Франклин увидел в витрине мускусные дыни, а я объявил, что купил открытку со сценой упаковки дынь в городке под названием Канталупа, который, судя по моей неизменно под рукой карте, остался позади на пройденном нами пути.

«Здесь они должны быть хороши, — заметил он, как мне показалось, довольно жадно. — Прекрасная, свежая дыня прямо с грядки».

Мы вошли.

Я по-настоящему не понимал, до какой степени Франклин жаждет свежей, спелой, холодной мускусной дыни в жару, пока мы не оказались внутри.

«Возьмем-ка дыньку, а?» — с вожделением произнес он.

«Ладно. Одну разделю с тобой».

«О нет, — возразил он, с едва заметным повышением интонации. — Я бы хотел целую».

«С удовольствием, Франклин, — ответил я. — Продолжаем банкет. Даешь дыню и все прочее».

Он подошел к прилавку и уговорил официантку выставить для него две самые большие дыни — они походили на небольшие арбузы, — после чего принес их за стол.

«На вид отличные арбузы», — заметил он.

«Просто великолепные, — сказала девушка. — Это дынный край».

Обедавший за соседним столиком коммивояжер воскликнул: «Подтверждаю!»

Мы с Франклином принялись за еду. Дыни были восхитительны: ароматные, сочные плоды богатой почвы. Мы ели молча, а когда его порция подошла к концу, он посмотрел на меня задумчивым взглядом и заметил: «Пожалуй, я бы осилил еще одну».

«Франклин!» — укоризненно воскликнул я.

«Да, осилил бы, — настаивал он. — Они великолепны, разве нет?»

«Лучшие из тех, что я ел, — даже еще лучше».

«Решено. Возьму-ка я еще одну».

Он принес ее и съел в одиночку, пока я сидел, разговаривал с ним и поражался. Покончив с ней, он снова в упор посмотрел на меня.

«Ну и как ты теперь себя чувствуешь?» — поинтересовался я.

«Отлично. Знаешь... тебе покажется смешным, но я бы съел еще одну — ну, во всяком случае, половинку».

«Франклин! — воскликнул я. — Это уже чересчур. Две целые дыни, да еще третья!»

«Думаешь, многовато?»

В этом вопросе сквозила такая детская наивность, которая вызвала у меня и смех, и непреклонность. Иногда Франклин проявляет это совершенно бессознательно — этакую самоуничижительную застенчивость.

«Еще бы не многовато. Время уже за одиннадцать. Мы должны встать ни свет ни заря и ехать дальше, а ты сидишь и уплетаешь дыни ящиками. Просто стыд и позор. К тому же завтра сможешь раздобыть еще. Мы в краю мускусных дынь».

«Ну ладно», — совсем расстроившись, согласился он.

Тогда я и не подозревал, что действительно останавливаю его и делаю это до того, как он насытился. Для меня это была шутка.

Следующий день выдался средой — ярким, солнечным и приятно прохладным. Солнце, заглянувшее под мои черные шторы в шесть часов или даже раньше, разбудило меня, и я встал и окинул взглядом маленький городок — ту его часть, что была видна из моего окна и сквозь окружающие деревья. Он казался таким же чистым, уютным и милым, как и накануне вечером. Услышав мои шаги, Франклин тоже поднялся, и мы разбудили Берта, который еще спал. Если мы хотели добраться до Эвансвилла, а оттуда до Индианаполиса и Кармела за один этот день, нам предстоял долгий и стремительный бросок, однако уже тогда я начал сомневаться, удастся ли нам это. Эвансвилл был слишком интересен для меня как один из моих родных городов. До него было добрых пятьдесят миль пути, а после этого нам предстоял перегон по пересеченной местности в сто сорок пять миль по прямой, или, если считать петли и повороты, мимоходом скажем, сто семьдесят пять миль — и это скромный подсчет. Судя по карте, на обратном пути нам предстояло пересечь по меньшей мере семь округов. На нашем пути лежали Френч-Лик и Уэст-Баден — разрекламированные американские Карловы Вары. Севернее находился Бедфорд, родина мировых запасов индианского известняка, а за ним — Блумингтон, где располагается Университет штата и где я провел один туманный, беззаботный год. После этого предстояло проехать не менее шестидесяти пяти миль по прямой, не считая извилин, прежде чем мы сможем въехать в Кармел.

«Этого не сделать, Франклин, — спорил я, пока мы одевались. — Ты говорил о трех днях, но выйдет в лучшем случае четыре, а то и пять. Я хочу хоть немного посмотреть Эвансвилл и Блумингтон».

«Ну, если дороги окажутся нормальными, мы вполне к этому приблизимся, — настаивал он. — Во всяком случае, завтра к вечеру мы дома будем. Должны быть. В пятницу у меня в городе куча дел».

«Ну, тебе виднее, — согласился я, — лишь бы я увидел то, что хочу увидеть».

Мы поспешно спустились вниз, договорившись позавтракать в Эвансвилле. Было пол седьмого. Те счастлильцы, что любят вставать пораньше и возиться со своими цветами, уже бродили по садам — любовались, обрывали увядшее, срезали, поливали. Это было отрадное зрелище. Я уважаю всех людей, которые любят цветы. Мне кажется, это один из предварительных, основополагающих шагов к любви и пониманию прекрасного. Эвансвилл приближался с удивительной быстротой. Я принялся освежать в памяти местную географию и перечислять про себя то, что непременно должен увидеть: дома, в которых мы жили, церковь и школу, куда меня заставляли ходить, реку Огайо у подножия Мейн-стрит, где однажды в январе, играя с мальчишками, я свалился в воду, сброшенный с плавучих мостков, и едва не погиб, унесенный льдинами. Затем мне нужно было повиснуть Плужный завод Блаунта и мебельную фабрику господ Нинабера и Фиттона, где мой брат Эл некоторое время работал и куда по субботам я часто ходил ему помогать. И обязательно отыскать Эвансвиллский гончарный завод компании «Ironstone», у низких окон которого я имел обыкновение стоять и с восторгом смотреть, как рабочие формируют чашки, тарелки, кувшины из серой сырой глины. Этот производственный процесс казался мне самым удивительным из всех, что я видел в юности. Все делалось так изящно и тонко. С ним по степени интереса могло сравниться лишь одно — нагревание и плавление железа в огромных печах на гигантском чугунолитейном заводе на той же улице, мимо которой я каждый день ходил в католическую школу и где разливка блестящего металла по ковшам и в удивительно замысловатые песчаные формы, с помощью которых отливали железные загородки, решетки, водопропускные крышки, всегда вызывала у меня живейший интерес.

Однако главный интерес Эвансвилла для меня заключался в том, что в тот период моей юности, как раз когда для моей матери казалось наступил кризис — чьи настроения неизменно передавались и мне, — Эвансвилл предстал великолепной новой главой в нашей жизни и в один миг разрешил все наши трудности. Как это произошло? Ну, как я, кажется, где-то упоминал, наш старший брат, старейший из живших тогда детей в семье, пришел на помощь матери в самый последний момент. К тому времени он был преуспевающим, хотя и бродяжничавшим дотоле менестрелем — ни много ни мало «конферансье на краю сцены». Но совсем недавно он устроился в постоянную труппу менестрелей при Эвансвиллском оперном театре, где был удостоен роли распорядителя и того же крайнего запевалы по настроению, и где каждую ночь исполнял юмористический монолог. Между делом он пел собственные песни. И заодно вел юмористическую колонку в местной газете «Evansville Argus». Заборы и афимные тумбы города свидетельствовали о его относительной популярности: крупный красно-желтый плакат с его портретом красовался на множестве окон.

Его жизнь к тому моменту являла собой очаровательную вариацию на тему блудного сына. Семнадцатилетним мальчишкой — за проступки, о которых здесь не стоит рассказывать, — его выгнали из дома. Теперь же, в двадцать семь лет (или все еще мальчишкой), он вернулся (зимой, предшествовавшей нашему переезду), облаченный в шубу, высокий шелковый цилиндр и с тростью с золотым набалдашником.

Мать плакала у него на плече, а он — на ее. Он так нежно, так неизменно любил ее, что это само по себе составляло прекрасный роман. Он тут же пообещал разрешить все ее проблемы. Ей нужно было выбираться из того положения. Теперь он обосновался в Эвансвилле. Тут кроется кусочек личной истории, который следовало бы включить сюда, но я пока не хочу об этом рассказывать. В результате с тех пор каждый понедельник приходило еженедельное письмо с несколькими долларами — тремя или четырьмя. (Как часто я бегал на почту забирать его!) Потом зашли разговоры о небольшом доме, который он собирался снять, и о том, что мы скоро переедем. И вот однажды летом мы действительно переехали, и я так отчетливо помню, как мы — мать и мы трое младших — прибыли в Эвансвилл около девяти часов вечера, на вокзале нас встретил тот же улыбающийся, счастливый брат и отвез в дом 1413 по Ист-Франклин-стрит; увидев свое новое жилье и его довольно сносную обстановку, мать встала в дверях и заплакала — и он вместе с ней. Больше мне нечего добавить. Все это кажется слишком чудесным — даже сейчас слишком прекрасным.

ГЛАВА LVI ЭВАНСВИЛЛ

Но я никак не надеюсь передать то восхитительное жало, какое была исполнена для меня тогда жизнь как зрелище, как сон, нечто такое, в чем можно купаться и быть окутанным, как жизнь знакома лишь юности и любви. Не один Эвансвилл, но саму жизнь я находил прекрасной — небо, деревья, солнце, видимый мир. Спешащие туда-сюда или бездельничающие в тени люди, звон церковных колоколов, гудки, широкий простор луга. Подъем по утрам, отход ко сну по вечерам. Звезды, ветры, голод, жажда, радость игр или праздных размышлений.

В Эвансвилле я только начал выбираться из того периода грёз, который длился для меня с семи до одиннадцати лет. Значение необходимости и усилий впервые начало доходить до моего сознания. И все же я не проснулся окончательно, лишь временами смутно тревожимый, словно шелковистое, мерцающее море, едва тронутое бродячими ветрами. Штормы и бури должны были грянуть еще нескоро. Я действительно был недостаточно взрослым, чтобы понять все или хотя бы какие-то из тягостных обстоятельств, обрушившихся на нашу семью. Как и мои компанейские брат с сестрой, я был слишком юн, бесстрашен, полон надежд. Иногда в снах ко мне возвращается слабый отголосок тогдашнего настроения, и тогда я осознаю, как сильно изменился — сама моя химия. Сейчас я реагирую иначе, чем тогда, или, во всяком случае, мне так кажется.

Приближаясь к городу, мы увидели, как вдали поднимается земля, и вскоре уже катили по гряде или возвышенному тракту, оживленному движением и усеянному домами.

Эвансвилл — город южный, несмотря на то что находится в Индиане, и в нем есть все характерные черты южного города: жаркое, томное, почти истощающее лето, ранняя весна, мягкая зима, долгая, приятная осень. Снег идет редко и долго не держится. Повсюду темнокожие — целыми кварталами, они работают на дамбе, на железной дороге и на десятках других работ, на Севере отданных белым. Вы видите их слоняющимися с поклажей, моющими окна, управляющими грузовиками и автомобилями, работающими официантами. Создается впечатление, будто глубокий Юг дотянулся до этой выступающей части Индианы и коснулся ее.

С другой стороны, это на удивление немецкий город, город, куда эмигрировали тысячи представителей лучшей немецкой породы. Несмотря на то что Венсен и Терре-Хот изначально были французскими, а затем английскими, если не считать небольших анклавов здесь, преобладают почему-то немцы. Мы видели много немецких фермеров, уже американизированного типа, поднимавшихся из Терре-Хота, и здесь, в Эвансвилле, изобиловали немецкие фамилии. Так было и в годы моего детства здесь, так обстоит дело и сейчас, даже в еще большей степени, полагаю. Здесь имеется ряд чисто немецких католических или лютеранских церквей, управляемых баварскими священниками или пасторами.

Кроме того, это ярко выраженный речной тип города, с тем бродячим населением речных отшельников — их всегда легко узнать, — которые тут околачиваются. За то недолгое время, что я провел там, я встретил с десяток этих речных кочевников или цыган, снующих туда-сюда: смуглых, с землистым цветом лица, мелких, выносливых. Я видел их в Сент-Луисе, в Мемфисе, в Саванне, куда суда поднимаются с моря и спускаются из Огасты. Я всегда могу их узнать.

Оказавшись в городе, мне было интересно заметить, что большинство городов, как и люди, сохраняют свои черты навсегда. Так, в мои дни Эвансвилл уже славился как центр мебельного производства. Очевидно, он оставался таковым и теперь. За полдюжины кварталов мы миновали столько же крупных мебельных предприятий, у всех окна были распахнуты настежь, и гул с жужжанием колес, пил и рубанков сливались в счастливую мелодию. Кроме того, в ту пору он уже завоевывал репутацию производителя дешевой керамики; и вот слева от нас среди прочих построек притупился небольшой гончарный завод, но все же завод. Если нашелся один, можно было ожидать и других.

На окраине города, прокладывая себе путь через примечательное ущелье, протекал Пиджен-Крик — ручей, в котором мы с Эдом и Элом часто купались и удили рыбу и к берегам которого нас по разным поводам приводил крепкий католический священник или даже три-четыре таковых, устраивая ежегодные или полугодовые пикники. Тот факт, что в этом месте земля возвышается, вероятно, и привлек сюда первых поселенцев, придавая ручью и самому сердцу города живописный и несколько особый характер.

Недалеко от центра города, в районе, который когда-то казался мне невероятно далеким, мы проехали мимо двухбашенной церкви Св. Антония — заведения, которое из-за того, что отец брал меня на его освящение, запечатлелось в моей памяти как нечто внушительное. Ничего подобного: заурядная церковка из красного кирпича и белого камня, какую мог спроектировать и возвести любой плотник или подрядчик тевтонского происхождения. Чуть дальше, выходя фасадом на горячо любимую мной Вайн-стрит, где стояли католическая церковь и школа Святой Троицы и по которой я каждое утро и вечер хаживал пешком, я обнаружил здание суда округа Вандербург, занявшее место, которое когда-то было нашей школьной площадкой. Оно было огромным, очень витиеватым и очень похожим на любое другое здание суда в Америке.

Друзья, почему американские архитекторы не способны спроектировать ничего иного — или наш поразительно свободный и неконвенциональный народ им просто не позволяет? Мне иногда кажется, что более тугодумной нации в архитектурном отношении, чем наша, просто не существует. Поскольку интеллект должен проявляться в вопросах вкуса, мы не выказываем никаких признаков его наличия — решительно никаких. Наши умозаключения относятся к разряду стадных или школьных. Мы бежим со стаей. Какой-нибудь шарлатан-Симон в искусстве, литературе, политике, архитектуре кричит «большой палец вверх», и вверх взмывает каждый благословенный палец от Атлантики до Тихого океана. Затем какой-нибудь другой псевдологичный осел кричит «палец вниз», и вниз летят все пальцы — не парочка, а все до единого. Стоит какому-нибудь моралисту-мошеннику завопить, что Шекспир безнравствен, как его пьесы тут же запрещают во всех школах доброго десятка штатов. Пусть какой-нибудь шарлатан-пропеллер сомнительных пилюль заявит, что молодежь нельзя развращать, и все труды Монтеня, Ибсена, Гауптмана, Бальзака летят вон на том лишь основании, что они, дескать, губительны для юношества. Берегите шестнадцатилетнюю девочку, даже если ради этого придется превратить каждого гражданина от океана до океана в кашеваров и лунатиков, абсолютных кретинов!

Я просто в отчаянии. Водички бы испить да руки вымыть. Страну с такими наклонностями едва ли удастся спасти, разве что катастрофой. Нам необходимо пройти сквозь горнило испытаний или возродиться заново. Мы не постигли азбучных истин интеллектуального прогресса.

Но наш завтрак! Наш завтрак! Прежде чем приступить к нему, мне пришлось потащить Франклина полюбоваться рекой Огайо с Вотер-стрит (я прямо-таки уверен, что название сменили на «Риверсайд-драйв», раз уж в Нью-Йорке такая есть), поскольку я не мог успокоиться, пока он не увидит один из самых потрясающих американских речных пейзажей, какие мне доводилось встречать. Я знаю, как Гудзон впадает в океан у Нью-Йorка, Миссури — в Миссисипи у Сент-Луиса, Мозель — в Рейн у Кобленца, Новый и Большой Канава — в живописных горах Западной Виргинии, а Аллегейни соединяется с Мононгахилой, образуя Огайо в Питтсбурге, — но это течение Огайо, идущее с Юга и вновь круто поворачивающее на юг мощным коленом, которое упирается в невысокий холм, на котором стоит город, просто грандиозно. Стоит лишь взглянуть на нее, как понимаешь: это могучая река, несущая мутные воды половины континента. Она говорит сама за себя.

Стоя на этой фасадной улице чисто торгового города, чей пологий склон дампы спускается прямо к воде, вы видишь, как эта громадная водная масса катит за милю отсюда; а оглянувшись, замечаешь, как она исчезает за низменным берегом, над редкими чахлыми и желтыми деревьями которого река часто разливается. В половодье целые города и долины падают перед ней. Дома и хижины проплывают по ее течению. На ней покачиваются те живописные колесные пароходы с гребным колесом сзади, пережитки старого порядка судоходства, и здесь, в это яркое августовское утро, у наших ног стояло несколько таких судов. Они швартовались к плавучим причалам, прицепленным цепями к берегу. На длинном пологом спуске из булыжника валялись ящики и тюки — свидетельства речного трафика, который не в силах окончательно убить ни одно враждебное железнодорожное управление. Реке, способной перевозить едва ли не все медленные грузы доброго десятка штатов, позволено развозить лишь мелкие партии какого-нибудь товара четырех или пяти из них. Франклин и Берт были поражены увиденным, что меня чрезвычайно обрадовало, ибо приятно приобщить другого к великому зрелищу. Они восторгались ее масштабом и красотой.

Затем мы отправились на поиски ресторана. Хотя охота на дичь все еще была вне закона, мы нашли заведение, где жареных белок предлагали по скромной цене в шестьдесят центов. Мы пировали. Наш консервативный шофер заявил, усаживаясь за стол, что ничего особенного не хочет, после чего заказал бифштекс, три яйца, кофейник, миску пшеничной каши, маффины и картофель фри, завершив трапезу легкой тарелкой вафель с кленовым сиропом.

«Берт, — воскликнул Франклин, — ты сегодня утром выглядишь не столь сильным, как мог бы. Ты должен о себе позаботиться».

Тот едва услышал. Погруженный в пучину провизии, он продолжал трудиться — честный водитель, достойный своей платы.

И тут снова возник вопрос о мускусных дынях — на сей раз чтобы отравить мне жизнь; дынях, которые, как мы уже видели, были здесь в изобилии, словно манна небесная в пустыне.

«Ну-с, — с чувством произнес Франклин, когда мы уселись, — я намерен съесть еще одну мускусную дыню».

«Правильно, — поздравил я его с видом щедрого хозяина, — самое время».

«Принесите мне хорошую большую холодную мускусную дыню», — обратился он к появившемуся темнокожему официанту с салфеткой на руке.

ОГАЙО У ЭВАНСВИЛЛА

«Извините, босс, — ответил тот, — нету у нас нынче утром мускусных дыней. На базаре не сыщешь».

«Что такое?» — потребовал ответа я, поднимая глаза и начиная нервничать, поскольку мы находились в лучшем ресторане города. — Нет мускусных дыней? О чем вы говорите? Мы же видели целые поля — милями — между этим местом, Винсеном и Салливаном».

«То верно, босс. Там они и растут. Сами видели их там. Только их не всегда сюда привозят. То ведь не базар. Они уходят на север и восток — в Нью-Йорк да Чикаго. Вот так-то».

«Хотите сказать, что вы не можете достать мне ни единой дыни?» — вяло переспросил Франклин, в голосе которого прозвучала явная нотка упрека. Он даже покосился на меня.

«Извините, босс. Были бы — мы бы подали. Ей-богу, такое дело. Не можем достать — вот и всё».

Франклин холодно посмотрел на меня.

«Вот что бывает, когда не съешь всего, чего хотелось, тогда, когда хотелось. Черт побери».

«Франклин, — сказал я. — Я повержен в прах. Я ползаю перед тобой. Вот пыль и вот пепел». Я замахал руками. — Если бы я хоть на секунду подумал...»

«И все эти прекрасные дыни там, наверху!»

«Согласен», — уныло произнес я.

Он уткнулся лицом в меню и не обращал на меня внимания. Лишь ухудшающееся состояние здоровья Берта вернуло ему бодрость духа, и в конце концов мы ушли вполне веселые.

Всего в блоке или двух от нашего ресторана находился отель «Сент-Джордж», излюбленное место моего брата — такое же неизменное и старомодное, белое, с зелеными решетками, креслами-качалками на крыльце, с воздушным, безмятежным, летним видом. Как же в былые времена он любил щеголять здесь со всеми модными праздными зеваками города! Я до сих пор вижу его — безупречно одетого, счастливого своей молодостью, здоровьем и новообретенными почестями, каковы бы они ни были. Затем шла церковь Святой Троицы (с приходской школой) на Третьей и Вайн — совершенно не изменившееся заведение. Она уменьшилась и потеряла былой лоск, как и практически все остальное, с чем я был когда-то связан. Школьный забор, красный кирпичный дом директора в глубине (как же я его боялся!), соседняя церковь с задним проходом, через который за хорошее поведение мы ходили получать цветные открытки со святыми, Иисусом или Марией, а за плохое — чтобы нас отчитывал священник.

Последнее приключение было ужасным. Со мной такого не случалось, но другие мальчишки через это проходили.

Боюсь, я никак не смогу передать вам, какое сильное впечатление производили на меня в то время эта конкретная школа и церковь. Хотя я начинал учиться в нескольких школах, эта была по-настоящему первой. К тому моменту моя мать уже начинала сомневаться в эффективности католических школ в целом (как бы ее за это осудили!), но еще не была до конца уверена в своем мнении, чтобы настаивать на переменах. Обнаружив, что ходить мне придется в другую католическую школу, я сильно упал духом. Меня ужасали учебная программа, эта смесь священников, монахинь и бородатого герра профессора — очень молодого и, казалось мне, жуткого, истинного людоеда, который верховодил в главном школьном классе. По-своему он был поистине поразительным человеком. У него были пылающие глаза, тяжелые черные брови, черные волосы, густая черная борода, и шагал он с такой динамичной поступью, что, как мне казалось, от нее сотрясалась земля. Он вел старший или высший класс, и меня, одиннадцатилетнего со склонностью читать обо всем понемногу, сочли достойным перевести туда — почему, я так и не понял.

О, эти два ужасных года! Лучшее, что я могу сказать о них, или худшее — следующее: за пределами школы и дома был рай, внутри — ад. У этого молодого профессора было немецкое представление о суровой, энергичной дисциплине, в чем его поддерживал настоятель прихода. Он отчаянно лупил мальчишек, и, возможно, для контингента учеников под его началом это было как раз то, что нужно. Несомненно, это была та еще компашка отъявленных тупиц, превратившая вдобавок мою жизнь в кошмар. Теперь, оглядываясь назад, мне кажется, что я ничему там не научился, даже катехизису. По классам вечно рыскали настоятель и разные монахини со старшими сестрами, чья единственная забота, казалось, сводилась к тому, чтобы мы выучили катехизис и «выпустились» в двенадцать лет — вне зависимости от того, усвоили мы хоть что-то или нет. Только подумайте! Я не наговариваю и не преуспел в злостном преувеличении насчет Католической церкви и ее методов. Я рассказываю вам о том, что чувствовал, видел, претерпел.

В течение этих двух лет, судя по всему, я вообще ничему ни у кого не научился. Там была «Библейская история», которая увлекала меня настолько, что я читал ее безостановочно в ущерб почти всему остальному; некоторые же приносили «Даймонда Дика» или эквивалентное чтиво того дня, и мы читали их прямо под партами, и я в том числе, хотя «Библейская история» и география (пусть и какая-никакая) нравились мне больше. Несколько раз герр профессор Фальк жестоко бил меня линейкой по рукам — на обеих ладонях оставались красные рубцы за то, что я болтал, смеялся или отвлекался. А однажды он так сильно дернул меня за ухо, что я заплакал. У него была «привычка» (назову ли это так) с такой силой и яростью бить нарушителей дисциплины по щекам, что их лица горели целый час; или хватать их, укладывать поперек скамьи и пороть коротким сыромятным кнутом. Однажды я видел, как мальчик, которого он намеревался выпороть подобным образом, набросился на него, ударил по лицу, а затем бросился к окну и выпрыгнул наружу на землю, футов эдак с семи. Для меня тогдашнего, с моим восприятием жизни, это было ужасно. Мое сердце колотилось так, что я думал, будто упаду в обморок, и я жил в постоянном страхе, что меня схватят и поступят со мной так же. При встрече с ним, католическим священником или любым другим сановником, связанным со школой или церковью, мы были обязаны (слово «вынуждены» здесь точнее) снимать шляпы. А если это был священник, нам полагалось говорить по-немецки: «Слава Иисусу Христу», на что он отвечал: «Аминь». Когда в четыре часа дня занятия заканчивались, я крался прочь, преследуемый мыслью, что завтра придется возвращаться.

По соседству со школой находилась церковь, и она тоже служила источником больших или меньших мучений, хоть и не столь сильных. Здесь полновластным хозяином был преподобный Антон Дуденхаузен (я не выдумываю его имя), и здесь я впервые исповедался (грехов-то настоящих почти не было, пожалуй — вранье матери было худшим) и принял первое причастие. Церковь не сказать чтобы поражала воображение, но с ее позолоченными алтарями, свечами, витражами, статуями и станциями крестного пути она казалась совершенно чудесной — вот только я вечно всего этого боялся! Она казалась чуждой моей душе.

Зайдя в нее сегодня, я обнаружил, что она ничуть не изменилась: не такая большая, как мне чудилось, но все же вполне приличных размеров для церквей такого рода.

Теперь я с полурадостью-полуболью вспоминал все те важные богослужения, что проходили в этой церкви: празднование Пасхи, Рождества (вся эта ясельная сказка о младенце Христе в натуральную величину, окруженная свечами), Вербное воскресенье, Страстную (или Черную) пятницу, когда все в храме драпировалось черным, сорок дней Великого поста, а также обедни — тихие и торжественные, распеваемые в каждый великий день святых или когда нас навещали епископы или миссионеры (последние устраивали нам этакие побудки в духе Билли Санди) либо другие сановники. Отец всегда страшно переживал из-за всего этого, когда бывал дома, и церковь неизменно сияла знаменами, свечами и толпами министрантов в красно-белых одеждах или приезжих священников в бело-золотых. Мне всегда казалось, что рай должен быть удивительным и труднодоступным местом, раз ради простых попыток туда попасть требуется столько суеты здесь.

Кроме того, были сборы пожертвований, причастия, церковные ярмарки, пикники, лотереи — длинная череда ошеломляющих событий, главным смыслом которых, как мне казалось, был сбор денег для церкви. Уж в чем католики знают толк, так это в умении держать прихожан в постоянном напряжении и хлопотах. Мои воспоминания о школьной и церковной жизни здесь представляют собой одну сплошную мешанину из месс, похорон, процессий, уроков катехизиса, жестоких избиений несговорчивых учеников, наставлений перед первой исповедью и причастием, собраний огромных унылых братств или церковных обществ с бесконечными знаменами и эмблемами (причем мужчины составляли жалкую категорию рабочих), а затем маршей куда-нибудь на похороны, пикники и тому подобное прямо со школьного или церковного двора.

Внутри (и ради этого отчасти я и пришел сюда сегодня) находились исповедальня, где я некогда изливал грехи преподобному Антону, алтарная преграда и алтарь, где меня когда-то причащали и конфирмовал епископ, сидевший на высоком троне в золотых церковных ризах. Я вижу его до сих пор: бледный, строгий немец с красивым носом и жесткими голубыми глазами. Я ощущаю его прохладные пальцы, помазующие мой лоб. Подумайте о влиянии подобных обрядов и всей этой пышной мишуры на средний ум! Стоит ли удивляться, что столь многие безвозвратно поддаются столь блестяще обставленным теориям и догмам? Удивительно другое — как вообще какому-либо ребенку удается сбросить угнетающий груз, эти путы, так надежно скоющие его.

Сегодня, поскольку уже приближался сентябрь, в классах шла уборка в преддверии новой партии жертв. Подумайте об унылом функционировании догмы из века в век, из поколения в поколение. Сколько миллионов и миллиардов провели — прогнали по догматическим желобам из темноты снова в темноту. Их не валят топором, как на скотобойнях, и не вскрывают им вены ножом, как верещащим свиньям, но валят и пускают кровь точно так же. Я не выступаю с нападками на один лишь католицизм. То же самое можно сказать о магометанстве, конфуцианстве, синтоизме, брахманизме, буддизме — о методистском, пресвитерианском, баптистском игах. Возможно, в отношении последних можно сказать, что их цепи не так трудно разорвать. Не знаю. Но идут они, бесконечные миллиарды; и у ворот их встречают догма, невежество, порок, жестокость, набрасывая ту или иную узду на их умы или ноги. Затем опутано-ослабленных выпускают на волю — думать, расти, если получится. С тем же успехом можно требовать потомства от евнуха или атаки от вола. Стимул к познанию утрачен.

«Смотри, — вещает догматик, — все устроено именно так. Дерзни подумать иначе — будешь проклят. Твоя душа зажарится в аду, и вот каков этот ад».

Бедная жизнь! Удивительно, как вообще мог случиться расцвет Афин или возвышение Рима, чтобы пасть столь славным падением!

ГЛАВА LVII УДАЛЕННЫЕ УГОЛКИ ИНДИАНЫ

Остановившись у старой школьной двери, я вошел. Я вспомнил, как некогда, когда мы только начинали ходить сюда в школу, мы пытались уговорить Эда войти; он был самым младшим и очень робел перед учебой. Но он отказался идти и убежал домой. На следующий день мы с моей сестрой Сильвией и Тилли отвели его туда, но у калитки он снова заупрямился и отказался войти. Это было ужасное положение, ибо остальные из нас уже обнаружили, что здешняя дисциплина весьма сурова. Возможно, именно подсознательное предчувствие того, что собираются сделать с его душой, так испугало Эда. Во всяком случае, когда его стали упрашивать войти, он заплакал и даже закричал, подняв такой шум, что тот самый герр профессор Людвиг Фальк, истинный огр, каким он был, выскочил пулей, схватил его и завопящего затащил внутрь. Какое-то время с ним невозможно было совладать даже там, но в конце концов, обнаружив, что никто ему не вредит, он уселся и с того самого дня и до самого ухода два года спустя не выучил абсолютно ничего, даже катехизиса, чему я поистине благодарен. Зато церковный формализм захватил его: ее золото, краски и громовые раскаты об адавых муках, и теперь он такой же истовый католик, как и любой другой, и так же страшится ужасного пламени.

Оказавшись внутри, в той самой комнате, где я когда-то сидел, дрожа за свою жизнь и ничего не выучивая, я встретил облаченную в черное монахиню; на ее поясе покачивались четки — точно такие же, какие внушали мне благоговейный трепет и ужас в юности. Заметив, что она смотрит на меня с любопытством, я поклонился и пояснил: «Когда-то я ходил в эту школу — больше тридцати лет назад». (Я видел, что она сочла меня по-прежнему добрым католиком.) Я продолжил: «Я сидел вон за этой партой. Это был третий ряд от стены, примерно шестая парта с конца. Учителем у меня тогда был некий мистер Фальк, а пастором — отец Дуденхаузен».

— Да, — просто ответила она, — я слышала о мистере Фальке, но его здесь нет уже много лет. Он уехал много лет назад. Отец Дуденхаузен умер пятнадцать лет назад.

— Да, я так и слышал, — ответил я, — а отец Ливерман — вам что-нибудь о нем известно?

— Нет, я никогда о нем не слышала, но если вы зайдете к пастору в дом позади церкви, он сможет вам рассказать. Ему было бы приятно увидеть того, кто учился здесь так давно.

Я улыбнулся. Мне было всего сорок четыре, но каким же старым я на самом деле был.

Затем вошел Франклин со своим фотоаппаратом.

— Вы не возражаете, если мы сделаем снимок? — спросил я.

— Нисколько, — ответила она. — Было бы неплохо.

— Как вы смотрите на то, чтобы сесть за вон тот стол? Мне доводилось сидеть в классах, где моей учительницей была монахиня.

— О, думаю, мне лучше не стоит, — ответила она. — Я не уверена, разрешено ли это. Я...

В этот момент вошла другая монахиня, постарше, и она вполголоса изложила ей суть дела.

Она ужасно этого хотела. Я это видел.

— Ну, правила... — услышал я слова другой.

Последовал еще один обмен шепотом, после чего она взошла на возвышение и повернула голову вбок, так что чепец скрыл ее лицо. Франклин сделал снимок.

— Не хотели бы вы получить снимок, если он удастся? — поинтересовался я.

— О, я была бы очень рада.

— И ваше имя?

— Сестра Мэри Кэролайн, Вайн-стрит, 316.

Я бросил последний взгляд и вышел.

Снаружи был тот самый двор, где мы всегда играли. В одиннадцать и двенадцать лет это место казалось мне ужасным — ареной драк и споров. Я не был драчуном и не обладал достаточной физической закалкой, чтобы участвовать в грубых играх, которые здесь устраивались: чехарде, «сломанном телефоне» и игре с мешочками. Я все же участвовал, но вечно оставался в дураках, к тому же, по какой-то необъяснимой причине, то и дело ввязывался в драки. Вдруг, среди ясного неба, не сказав никому ни слова, я становился объектом ярости или неприязни какого-нибудь задиристого американца или немца-американца — мне махали кулаком перед лицом. Мне велели «подождать до конца уроков». После уроков собиралась толпа. Меня вели, словно агнца на заклание. Толпа делилась на «команды». Меня подзадоривали снять пальто и «задать ему». Но я был не горазд махать кулаками. Почему-то я не умел драться; даже тогда, когда порой думал, что должен бы или мог победить. Случайный удар принес мне однажды победу и бурные аплодисменты. Я поверг противника ниц — и, судя по всему, отбил у него всякую охоту драться, — но совершенно случайно. Я вовсе не собирался этого делать. В другое время мне доставались незаслуженные побои, после которых я гадал, что же такого я сделал и почему жизнь так свирепа. Это заставляло меня сторониться других мальчишек. Я избегал неприятностей, держась от них подальше, бродил в одиночестве и радовался красоте жизни в целом — ее великолепной, зрелищной реальности.

Внутри церкви не было ничего такого, что могло бы меня потревожить или заставить изменить свою точку зрения. Все осталось по-прежнему. Впереди слева по-прежнему стояла исповедальня преподобного Антона Дуденхаузена; здесь же находились все алтари, статуи, стояния крестного пути, окна — точно такими, какими я их оставил. Я поднял глаза на хоры, где качал воздух для органа по будням и воскресеньям. Похоже, все было на своем месте. Благие небеса, воскликнул я про себя, стоя здесь, какой же всё-таки фарс — эта жизнь. Вот эта самая церковь, из чьих заблуждений и ужасов мне удалось вырваться с помощью столь тяжких ухищрений мысли, а вот город и школа, год за годом, год за годом ввергающие всё новые жертвы в ее пасть и жерло! Допустим, кому-то удается спастись? Подумайте обо всех остальных! И будь сейчас средневековье, я бы даже не посмел написать это. Меня сожгли бы на костре. А так, если на меня вообще обратят внимание, меня объявят лжецом, клеветником, душевнобольным человеком, как изволил выразиться один из моих дорогих родственников (разумеется, католик). И тем не менее под рукой у меня, когда я пишу, стоят «Энциклопедия Британника», «История папства» фон Ранке и жизнеописание Торквемады, не говоря уже о десятках томов, полностью разбивающих в пух и прах безумие религиозных догм, — и все же, все же... бедные жертвы подобной невероятной чепухи первыми бы уничтожили меня и эти книги — самыми первыми.

Неподалеку от школы, чуть ниже по Вайн-стрит, находился старый литейный завод, ныне расширенный и успешно занимавшийся переплавкой и переливкой старого металла. Мы свернули на Мэйн-стрит в том месте, где она соединялась с Вайн-стрит, и там, в квартале оттуда, стоял в неизменном виде чугунолитейный завод Блаунта. Тридцать три года не внесли ни малейших изменений. Стены были такими же красными и пыльными, а шум — таким же громким. Я прошел вдоль окон, заглядывая внутрь, и процессы показались Франклину столь интересными, что он присоединился ко мне. На тех же самых местах, у тех же самых окон, казалось, стояли те же самые люди за теми же станками, нагревая, сваривая, придавая форму и шлифуя лемехи. Это было поразительно. На мгновение я почувствовал себя молодым. У этих окон, с книжками подмышкой, я всегда засиживался дольше, чем смел, только теперь я вспомнил, что тогда мои глаза приходились как раз по уровню подоконников, в то время как теперь подоконники доставали мне до середины груди. Это казалось почти невероятным.

А там, вверх по Мэйн-стрит, совершенно отчетливо виднелся железнодорожный вокзал, в который мы прибыли ночью из Салливана и откуда два года спустя уехали в Чикаго и Варшаву, — только его перестроили. Это было более новое, более грандиозное здание — не что иной, как Центральный вокзал. Тогда мы проскользнули туда — моя мать со своим беспомощным выводком, — нас встретил Пол и усадил на маленький одноконный трамвайчик, у которого сзади не было кондуктора, а имелась лишь маленькая подножка, и в котором, опустив монетки в коробочку со стеклянным окошком, мы проехали несколько кварталов до Франклин-стрит. Я вспомнил ту ночь, звезды, звон летних паровозных колоколов, сбивающие с толку огни города. Город казался таким чудесным; после Салливана — таким огромным. Тогда в нем было сорок или пятьдесят тысяч жителей (сегодня — семьдесят пять тысяч). В подъезжавшем поезде казалось, что мы въезжаем в сказочную страну.

ПРЕКРАСНОЕ ДЕРЕВО НА СКВЕРНОЙ ДОРОГЕ Округ Уорик, штат Индиана

— Послушайте, приятель, — обратился я к проходящему местному жителю с южной внешностью, невысокому, смуглому цыгановатому мужчине, — вы не подскажете, где тут Франклин-стрит?

— Да прямо тут она, милок, — вон там за углом.

Его глаза излучали потоки мягкого, солнечного юмора. Я улыбнулся в ответ. Это было все равно что получить букет роз.

Мы свернули на Франклин-стрит и проехали совсем немного — скажем, квартала два. Дом было легко узнать, даже несмотря на то, что номер теперь изменился на 1415. Теперь он был зажат между длинным рядов кирпичных и каркасных домов лучшей постройки, и физический облик окрестностей полностью изменился, хотя атмосфера осталась прежней. Раньше, если не считать нашего дома, кругом были сплошные пустыри. От нашего дома можно было видеть вокзал, к которому мы прибыли, — от нашего дома были видны интересные гончарные мастерские, которые я все еще надеялся отыскать на востоке, в сторону сельской местности. На север можно было видеть лес и стоявший на отшибе католический сиротанец.

Теперь все изменилось. Все было застроено домами. Улицы, которые в мое время еще даже не были распланированы, теперь тянулись на восток и запад, на север и юг. Наш большой двор и амбар исчезли. У дома совсем не было лужайки, лишь крошечный клочок спереди. Прекрасные пустыри позади, где собирались все мальчишки округи, чтобы играть в мяч, устраивать цирк, крутить волчок, играть в шарики, были сплошь застроены домами. Я помнил, как бегал летом, шлепая босыми пальцами ног по клеверу. Однажды меня ужалила пчела, я присел и заплакал; а не дождавшись помощи, сделал лепешку из гряди и слюны и приложил ее — так велел старший Эд Фишер, один из ребят нашей компании. Я вспомнил, как мы с Эдом играли здесь в лапту с Гарри Трочи, сыном бродягого-цыгана, жившего выше по улице, и как нам обоим не нравилось бегать наверх по улице к бакалейщику или мяснику по какому-нибудь поручению. Отсюда я мог видеть шпиль церкви Святой Троицы, через весь город на углу Третьей и Пайн-стрит, и слышать перезвон Ангелуса — утром, в полдень и вечером. Для меня это было прекрасно — я часто останавливался послушать и прочувствовать. По субботам я брел через пустырь к гончарным мастерским, чтобы позаглядывать в окна на столько интересных вещей, которые там изготавливали.

— Остановимся? — спросил Франклин, когда мы подъехали к двери.

— Пожалуйста, нет. Я не хочу входить.

Какие-то малыши играли на нашем маленьком крылечке.

А дальше шли сами гончарные мастерские, ровно в том самом месте, где им и полагалось быть, но теперь разросшиеся до невероятных размеров. Здания тянулись на кварталы. Сотни, если не тысячи мужчин и женщин, должно быть, работали здесь. Их можно было видеть у каждого окна: они формовали чашки, блюдца, тарелки, милки, кувшины, супницы — тысячами в день. Масштаб и размах всего этого звучали как песня. Мы вышли и принялись бродить взад и вперед вдоль низких красных стен, заглядывая в окна и двери, наблюдая, как тысячи и тысячи кусочков глины обретают форму, которую сохраняют лишь на короткое время, чтобы затем снова вернуться в первозданное ничто. Быть может, и мы вот так же сотворены и возвращены разбитыми — чтобы однажды послужить для чего-то другого.

— Методы изменились, — сказал мне какой-то мужчина, разговаривая со мной через окно. — Двадцать лет назад многое еще делалось вручную, но теперь мы все делаем с помощью машин. У нас есть вот такие формы, — и он показал одну из них. — Видите ли, мы закладываем ровно столько глины, прижимаем ее сверху, и это дает точную толщину. Ее не может быть больше или меньше. Я делаю сто двадцать тарелок в час.

Пока мы смотрели, он сделал двадцать.

Другой рабочий, у следующего окна, приделывал ручки к чашкам.

После этого смотреть было больше не на что, поэтому мы заглянули в карту и решили, что лучший план — сначала отправиться в Бунвилл, в округе Уорик, соседнем округе к востоку; затем на северо-восток в Хантингберг и Джаспер в округе Дюбуа, а оттуда по-прежнему на северо-восток через Келлервилл и Нортон в округ Оранж, и так добраться до Френч-Лика и Уэст-Бадена.

Ни один из нас никогда там не был. Это представляло для меня небольшой интерес как нечто знаменитое — великая здравница и излюбленное в прошлом место отдыха моего брата Пола, который любил заведения подобного рода. Поистине он был этаким современным Фальстафом, пирующие с выпивохами и женщинами и весело проводящим время везде, где бы он ни находился, — бурная животная натура, исполненная мира чувств и жизнелюбия, вызывавшая восхищение и изумление всех окружающих.

И мы отправились в путь.

Что касается этой части путешествия, то я могу честно сказать: привлекательность ее иссякла. Оставался еще Блумингтон, университетский город, где я провел один год, но по сравнению с Варшавой, Терре-Хотом, Салливаном и Эвансвиллом как же блекло он выглядел! Чикаго интересовал меня куда больше — тот Чикаго, который я посетил между Эвансвиллом и Варшавой, но эта поездка его не включала. К тому же с тех пор я бывал в Чикаго так часто.

Мы ехали по жарким, влажным низинам в сторону Бунвилла, городка еще более бедного, чем Салливан, с немощеными улицами и жалким окружным праздником-ярмаркой, который не шел ни в какое сравнение с ярмаркой в округе Нокс, где располагался Винсенс. Затем мы свернули на северо-восток через местность, где дороги были настолько плохими, что казалось, мы никогда не выберемся оттуда на машине. Путь преграждали лужи и даже ручьи. В одном месте мы пролетели по мосту, дальний конец которого просел под нами, а рядом с колеей зияла девятифутовая канава, отделенная всего футом земли! В тот момент смерть, казалось, провизжала совсем близко от моего уха. Мы видели убогие дома, убогие магазины, жалкие фермы, оборванных, почти разодетых в лохмотья людей. В каком-то селении, Селвине, по дороге в Хантингберг, миловидная деревенская девушка, «сторожившая» местную лавку, спросила нас, не из Бунвилла ли мы едем, а когда мы ответили утвердительно, поинтересовалась, видели ли мы ярмарку.

— Да, — ответил Франклин.

— Здорово там, правда? — заметила она.

— Да, — мягко ответил он.

Вы можете представить себе изолированность этих мест, если я скажу вам, что наш автомобиль привлекал всеобщее внимание; что между Бунвилом и Хантингбергом мы увидели лишь одну другую машину; что собаки и лошади разбегались в испуге от гудка; а дети выбегали посмотреть. В это верилось с трудом.

Однако в Холланде, в юго-западном углу округа Дюбуа, нас ждала великолепная дорога, гладкая и белая, по которой мы помчались во весь опор. И вообще весь этот округ оказался откровением: в то время как два предыдущих были бедными и даже жалкими, этот выглядел процветающим и восхитительным. Изумрудные луга перемежались великолепными ясеневыми и буковыми рощами. В полях виднелись овцы, джерсейский и голштинский скот, а в качестве диковинки, новой для меня в Америке, — то и дело попадались стада ослепительно белых гусей, целые полчища; несомненно, этот край славился разведением птицы на пух и перо.

Хантингберг жил полной жизнью и сиял чистотой — поистине красивый городишко с ладно построенными домами, широкими улицами, привлекательными магазинами и бодрой, деловой атмосферой. Он был поистине очарователен, романтичен по своему духу. За ним тянулась столь же прекрасная дорога, ведущая в административный центр Джаспер. На ней нам встретилась буковая роща — столь величественная и стройная, что от нее веяло святостью и ароматом великого собора. Сквозь колоннаду деревьев было видно заходящее солнце — огромный красный шар огня. Небо было сапфировым, а воздух — прохладным. Как раз начинались те вечерние мычания, блеяния, голоса и звон колокольчиков. Мы загнали машину в карман у изгороди и, опустив жерди калитки, вошли в этот великий зал. Я был глубоко впечатлен — поистине тронут. Я заложил руки за спину и устремил взор на серебристые кроны. Я с благоговением коснулся их гладких серебристых стволов — прижался к ним щекой. Я чуть было не попросил их благословить меня — помочь мне вырасти сильным, естественным, откровенным, стать всем тем, кем должна стать борющаяся мысль в таинственном мире. Я обратился к красному солнцу на западе и простился с ним до следующего вечера. Я заглянул в маленькие застывшие лужицы воды, которые здесь попадались и в которых вскоре должны были отразиться звезды, и стал умолять всех лесных духо́в и водяных нимф, никсов и пикси, чтобы когда-нибудь, быть может совсем скоро, они приняли меня в свои счастливые советы и хороводы. Я посмотрел сквозь деревья на небо и снова сказал себе, как говорю каждый день, что жизнь хороша, что несмотря на борьбу, горечь, крушение надежд, утерянные амбиции, болезни, зависть, ненависть и смерть — всё же, всё же существует это дивное зрелище, которое, пусть и не имеет к нам никакого отношения или мы к нему, все же дает нам все то, что мы знаем о жизни. Шум ветра, плеск воды, зов птиц — из каких древних тайн сотканы все эти краски, ароматы, тоска, надежда и сладкая память!

СОБОР ИЗ ДЕРЕВЬЕВ Джаспер, штат Индиана

Джаспер, административный центр, был еще одним городом, который я одобрил от всего сердца. Он был красив, как и весь этот поразительный округ. Здание суда, как и большинство подобных сооружений в этих краях и повсеместно, было новым, но в данном случае построенным со значительным вкусом и индивидуальностью — это не была слепая копия, — и стояло оно на площади на пересечении четырех широких улиц на небольшом возвышении, так что, подъезжая к городу с любой стороны и издалека, можно было видеть, как оно возвышается над одним из этих впечатляющих въездов. Какое очаровательное место для того, чтобы вырасти здесь, подумал я!

И здесь тоже протекала река — та самая Патока из Принстона, — и по мере того, как мы въезжали с юга, она открывала самые живописные виды, лесные и нежные. И снова здесь обнаружилась церковь — римско-католическая церковь Святого Иосифа, — представлявшая собой триумф вкуса. Большинство римско-католических церквей, да и вообще любых других конфессиональных церквей в Америке, получают достаточно средств, чтобы обеспечить оригинальность и прелесть проекта, если бы только не нехватка вкуса; но вкус, эта бесценная и недорогая вещь, встречается крайне редко. Они строят и строят, слепо копируя европейские образцы, обычно соборов, так что когда видишь оригинальный проект, это ощущается как глоток свежего воздуха в душной комнате. Эта церковь была построена из камня мягкого зеленовато-серого оттенка и увенчана взмывающей ввысь, но изящной колокольней на углу. Она стояла на значительном возвышении, на открытом пространстве и под прямым углом к низкому плоскому коричневатому зданию монастыря или школы, что придавало пространству перед входом атмосферу площади. Если бы не позднее время, не наша спешка и то, что церковь была заперта, мы бы вошли внутрь, но за ключом пришлось бы идти отдельно.