«Праздник по-индиански»

А чуть дальше, безо всяких подсказок с моей стороны, поскольку я был прекрасно уверен, что на него невозможно так повлиять, Франклин заговорил о роскошной природе этих мест. Дома здесь были сплошь маленькими и простыми, совершенно безвкусными коттеджами, но очень хорошими, новыми и на вид удобными, в которых несомненно укрывались сыновья и дочери тех людей, что жили здесь в мои годы. По дорогам на большой скорости мчались отличные автомобили — красивые западные марки машин, и не так уж много «фордов». Скот в полях выглядел здоровым, упитанным. Тимофеевка и кукуруза стояли в рост человека. Было жарко, как и положено в таком плодородном речном крае. Мы проехали совсем немного, как нам пришлось выйти, чтобы осмотреть пресс-подборщик для сена — первый пресс-подборщик (предназначенный для использования отдельными фермерами), который я видел в жизни. В Салливане был пресс для сена, казавшийся мне в те годы поистине чудесным творением: лошадь ходила по кругу, поднимая и опуская огромный груз, спрессовывавший сено в ящике, но этот аппарат был другим. Он стоял прямо в открытом поле возле трех стогов сена и приводился в движение бензиновым мотором — силой, которая мигом расправлялась с громадными количествами сена, сваливаемого в подающее устройство. Ими управляли три человека. Лошади, притащившие его сюда, стояли без дела в сторонке.

— Сколько сена вы можете спрессовать за день? — спросил я одного из фермеров.

— Зависит от того, сколько людей работает, — ответил он. — Мы втроем можем убрать пару таких стогов. — Он кивнул на две аккуратные горы сладкого бурого сена, возвышавшиеся слева.

— Вы считаете это тяжелой работой? — спросил я.

— Да нет, не очень, — ответил он. — Скидывать сено вилами со стогов в него да оттаскивать готовые тюки.

— Чего только не придумают для фермера! — обратился я к Франклину. — Похоже, почти весь тяжелый труд прошлых лет исчез.

— Верно, — сказал он. — Я никогда прежде не видел такой машины. Слышал о них, правда. Все, что им теперь нужно, — это хороший дешевый плуг на тракторной тяге, и земледелие станет занятием для слабого человека вроде гольфа, да к тому же вдвое полезнее для здоровья.

Мы забрались обратно в машину.

Мчась под зелеными деревьями, через полосы лугов и под жарким, почти испепеляющим солнцем, мы наконец стали встречать указатели: «За лучшими тканями обращайтесь к Сквибсу, Южная сторона площади» или «Если вам нужны лучшие скобяные изделия в Салливане, отправляйтесь к Бичу и Гензу».

— Ха! Значит, кто-то из семейства Бичей занялся торговлей скобяными изделиями, — заметил я.

Вскоре над дорогой показалась огромная растяжка. На ней было написано:

“Sullivan Welcomes You.”

— Подумать только, «грязный старый Салливан» отважился кого-то приветствовать! — прокомментировал я, процитировав сестру. — Увидь она это! — добавил я.

— Во всяком случае, я узнаю еще одно имя, — сказал я Франклину, когда в поле зрения попала другая вывеска. — Кто-то из членов этой семьи владел клеверным полем позади нашего дома в мое время. Удачи ему, если оно в хорошем состоянии.

Через несколько минут мы катили по улице, которая привела бы нас к городской площади, если бы мы продолжили ехать по ней; я сразу же насторожился, пытаясь понять, удастся ли мне хоть что-то вспомнить. Это был участок в северо-западной части Салливана, который, как я помнил, в мои детские годы представлял собой огромный пустырь, заросший в основном собачьей петрушкой, одуванчиками и чертополохом, на котором стоял лишь один красный дом. В нем жил ирландский бригадир путейцев, чья жена (моя мать помогла ей много лет назад, когда та вместе с мужем впервые приехала в Салливан) теперь, когда маме пришлось совершить это паломничество назад, отплатила нам добром, позволив перекантоваться у нее — маме и нам трем малышам, — пока она не подыщет дом. Это заняло дня три или четыре, насколько я помню. Отец этого семейства, Томас Броган, был крупным, грубым, неуклюжим, краснолицым ирландцем, который знал только работу и католицизм. По воскресеньям в каком-то странном, неуклюжем сочетании воскресного костюма и скрипучих ботинок он имел обыкновение вести процессией гуськом свое более или менее непокорное семейство сквозь бурьян и по разбитым деревянным тротуарам этого небогатого района на мессу. Я часто видел его, даже в свои детские годы. Его младший сын, Гарри Броган, часто играл со мной и Эдом, а однажды подговорил других, более старших мальчишек побить нас — история слишком долгая и печальная, чтобы рассказывать ее здесь. Его предпоследний сын, Джим по прозвищу Рыжий Броган, впоследствии прославившийся как «Рыжий Олифант», банщик-грабитель (его в конце концов усадили на электрический стул власти штата Нью-Йорк в Синг-Синге за убийство — они с тремя или четырьмя подельниками пристрелили ночного сторожа, по крайней мере так утверждала полиция), часто бываем бит отцом лошадиным кнутом за то, что не хотел работать на местной угольной шахте или выполнять другую тяжелую работу по дому. Эта угольная шахта, кстати говоря, тремя или четырьмя годами ранее погубила его старшего брата Франка во время взрыва — трагедия, которая, казалось бы, должна была положить конец угледобыче в этой семье. Ничуть не бывало. Вовсе нет. Избиения продолжались до тех пор, пока парень не сбежал, оставшись, конечно же, необразованным, и не превратился в того персонажа, которым он стал впоследствии или которым его считали. Я не знаю. Если вы хотите узнать о вполне хорошем мальчике, который умер преступником на электрическом стуле из-за обстоятельств, над которыми он не имел ровно никакой власти или во всяком случае крайне малую, так это был один из них. Будь я Рыжим Броганом и окажись я вызван перед вечным престолом — о, если бы он существовал, — я показал бы Ему рубцы на своей спине и свой заброшенный разум и спросил бы Его, почему Он, раз уж Он Бог, оставил меня.

Я слышал от матери рассказы о том, как она присутствовала в тот момент, когда тело этого старшего брата подняли из шахты (тогда погибло восемь человек) и каким невероятно трагичным было горе как мистера, так и миссис Броган. Позже, после того как мы уехали из Салливана, эта семья стала жить несколько зажиточнее, и вполне вероятно, что младшего сына уже не заставляли работать так, как остальных.

ГЛАВА LI. ЕЩЕ ОДИН «СТАРЫЙ ДОМ»

Как бы то ни было, проезжая через эти места, я размышлял именно об этом и о связанных вещах. Но никаких следов прежнего я обнаружить не мог. Нигде не было красного дома — вероятно, его перекрасили. Угольная шахта, которая, как мне помнилось, была видна из этого района, отсутствовала. Позже я узнал, что ее полностью выработали и забросили. Весь уголь был выкопан. Теперь улицы здесь образовывали множество новых маленьких домиков, стоявших аккуратными, плотными рядами. Мы попросили Берта проехать по этой дороге пару кварталов, а затем благоразумно свернуть на восток, пока мы не пересечем железнодорожные пути, поскольку я помнил, что наш дом стоял именно за этими путями, напротив другого заросшего сорняками пустыря и располагавшегося там в те времена скромного промышленного предприятия города — сенопрессовального заведения.

Этот пустырь всегда казался мне чарующим местом, ибо, несмотря на то что он находился на самом краю города и в районе, где (чуть дальше) располагалась деревенская бойня, источавшая неприятные запахи, когда ветер дул в нужную сторону, он все же примыкал к единственной железнодорожной станции и маневровым путям города — рядом с прессом для сена находился поворотный круг, — и мы могли видеть проходящие поезда и наблюдать за главным местным занятием: маневровыми работами, прицепкой и отцепкой вагонов. Каждое утро в половине одиннадцатого и каждый день в два часа дня здесь останавливался и маневрировал грузовой поезд — утренний шел с юга, а дневной с севера. Как же часто мальчишкой лет восьми-десяти я сидел на нашем крыльце, играя в «паровоз» или «товарняк» с пустыми сигарными коробками вместо вагонов (для вагона-теплушки бралась коробка побольше) и катушкой вместо дымовой трубы, и имитировал маневры и формирование составов, происходившие на моих глазах через пустырь. С Салливаном у меня в памяти навсегда связано какое-то восхитительное чувство чуда и восторга, ибо, хотя мы, по-видимому, жили в отчаянной нищете, здесь находились утешения, которые непостижимое сокровище юности утраивало и удваивало — нет, преумножало в сотни и тысячи раз.

И это действительно, говорил я себе, глядя на него сейчас, отчаянно пытаясь вернуть все назад и терпя столь жалкую неудачу в главном, было тем самым египетским краем, о котором я упоминал. Вот они — это синее небо, эти теплая дожди. Позади этого дома, который мне теперь предстоит увидеть снова, должно быть, простирается то самое идеальное клеверное поле — каким оно помнится лишь по летней поре, до того человеческая душа по природе своей оптимистична. В небе наверняка будут парить канюки. Над зеленым полем возвысится высокий, узловатый мертвый ствол дерева, его угловатость будет скрыта мантией дикого плюща. На самой его макушке устроится бурый ястреб или сероголовый орел, выискивающий добычу. Через дорогу, чуть выше по дороге, будет стоять бурый дом «сумасшедшего старого Боулза», который хаживал к нашему колодцу за водой, напевая и порой выплясывая диковинное па или отрешенно и безумно глядя в небо. Он был бывшим военным, получившим пулю в голову при Лукаут-Маунтин, и теперь немного тронулся умом. Ему назначили пенсию, и он доживал здесь свои дни. «Сумасшедший старый Боулз» — так его звали в округе.

В нескольких шагах дальше по той же дороге предпоследним домом (нашим был последний) стоял дом миссис Хадсон, одинокой и несколько помешанной пожилой вдовы, чьи дети давным-давно разъехались, оставив ее жить здесь совершенно одну. Мы, дети, считали ее ведьмой. В лощине за нашим домом, где валялись белеющие черепа и кости бесчисленных быков и коров, стояла разваливающаяся бойня — казавшееся мне устрашающим место. Мне всегда чудилось, будто по ночам там рыщут мертвые коровы. Напротив нашего дома рос огромный вяз, на ветки которого мы с Эдом лазали, чтобы покататься. Летом в его тени мы с Тилли и Эдом играли в домики. Я до сих пор слышу ветер в листьях. К востоку за бойней раскидывалось огромное кукурузное поле. Осенью, когда заморозки серебрили деревья, я видел тысячи воронок, направлявшихся на юг и устраивавших совет на окружавших это поле изгородях из бревен, на крыше бойни и на редких одиноких деревьях. Какое стояло карканье и щебетание!

Снова за клеверным полем, в юго-восточном направлении, находилась прекрасная ферма мистера Бича: его белый дом, красный амбар, деревья, в тени которых прятались павлины, летом «звавшие дождь». Вокруг на полях росли ежевика, малина, росяника, дикая слива, дикие яблони-дички — множество всякой всячины, которую можно было собирать совершенно бесплатно. Обладай хоть кто-то из нас с Эдом капелькой предприимчивости, мы могли бы наловить в ловушки или подстрелить достаточно диких животных, чтобы обеспечить себя мясом, — а возможно, даже и деньгами, так как разной мелкой дичи водилось в изобилии. Летом мы могли бы собирать ягоды в неограниченных количествах и помогать маме консервировать их на черный день. Кое-что мы так и делали. Но в основном мы лишь немного рыбачили — когда нас посещала тяга к развлечениям.

Но о, этот чудесный край! Очутившись здесь, я уже не мог видеть его таким, каким он был в этот момент, и сейчас не могу писать о нем здраво или беспристрастно. Все это слишком сильно переплетено с вещами, не имеющими пристанища ни на земле, ни на море, ни на небе. Свет раннего утра, шаги юности, мечты, мечты, мечты... Да, когда-то здесь, говорил я себе теперь, мы носили уголь зимой — мы с Эдом и Элом, но какое это имеет значение? Разве не принадлежала нам тогда юность, чтобы утешать нас? Отец мой был мрачен, угнетен, у него не было ни возможностей, ни настроения приводить в порядок свои расстроенные дела. Но даже при этом, о Салливан! Салливан! Из каких чудес и мечтаний сотканы твои самые убогие и заурядные уголки!

Когда мы пересекали пути у железнодорожной станции, всего в двух длинных кварталах от «нашего дома» в прежние дни, я начал узнавать знакомые ориентиры. На первом перекрестке за станцией, где я всегда поворачивал на север, когда-то росли четыре молоденьких деревца, а теперь здесь стояли четыре вполне крупных дерева. Я был убежден, что это те самые. Взглянув на север вверх по улице, я узнал всё еще не застроенный пустырь, а по мере приближения к дому — тот самый сенопрессованный сарай, если позволите, заново обитый жестью и, возможно, отремонтированный в остальном, но стоявший вплотную к путям, где раньше сено грузили в вагоны. Судя по доносившимся из него звукам, работа там кипела вовсю. На том месте, где мы находились в эту минуту, должен был стоять дом Боулза — низкая одноэтажная желтая постройка, но теперь лишь участок сорняков и сломанное кольцо колодца указывали на то, что когда-то здесь стоял дом. Быстро отыскав глазами «наш дом», я узнал его — один из ряда на вид новых и гораздо более бедных домиков, однако этот старый дом по-прежнему оставался лучшим среди них. Дальше, там, где должны были находиться дом миссис Хадсон, огромный вяз и бойня прямо из произведений По, не было ничего, кроме железнодорожного пути, изгибавшегося в виде буквы Y и соединявшегося с другим, который проходил там, где некогда лежала лощина с бойней. Больше не было ни лощины, ни дерева, ни вообще чего бы то ни было. Только железнодорожный путь под прямым углом или маневровое разветвление в виде буквы Y.

Мое клеверное поле!

Оно представляло собой запущенный участок сорняков, небольшой, неказистый, разрушающий все иллюзии — нечто, что никогда не было большим или усохло до ничтожных размеров. Мое дерево — насест высматривающего добычу канюка — исчезло. Рядом с нашим домом не осталось и следа прекрасного плодородного огорода, где когда-то мы выращивали кукурузу, картофель, горох, лук, фасоль — практически весь наш рацион на лето и зиму. Поле, которое мы возделывали, теперь было занято тремя другими маленькими ветхими домиками и прилегающими к ним клочками земли. Глядя на это, я теперь понимал, какой старательной, работящей женщиной должна была быть моя мать.

На переднем плане резвилась ватага оборванных детей — ребятишки с босыми ногами, голыми руками, в большинстве своем полуголые и такие чумазые! Увидев нашу машину, они сбились в кучу и принялись нас разглядывать. Один из малышей прижимал к любящей груди щенка с больными глазами. Это был район «белой голытьбы».

МЕЛЬНИЦА МОЕГО ОТЦА\nСалливан, Индиана

— У моего брата туберкулёз костей, — сказала мне одна девочка, кивнув на тощего, отрешенного вида юношу, стоявшего в стороне и скорее довольного тем, что его недуг привлекает столько внимания.

— О нет, — сказал я, — наверняка нет. Он вовсе не выглядит человеком с плохим аппетитом, правда, Франклин?

— Разумеется, нет, — бодро ответил тот.

Юноша пристально и строго посмотрел на меня.

— О нет, есть, — продолжала его сестра, — доктор так сказал.

— Но разве вы не знаете, что врачи знают далеко не всё? — встрял Франклин. — Врачи просто воображают всякое, совсем как другие люди. Посмотрите на него — он же милый и здоровый.

— Нет, и вовсе он не здоровый, — воинственно возразила эта защитница. — Если ему не станет лучше, ему придётся лечь в больницу. Наш доктор так сказал. У моей мамы нет денег, а то бы он уже лёг.

— Боже мой! Боже мой! — воскликнул я, сочувственно глядя на юношу. — Но послушайте, он же выглядит таким здоровым. Ты ведь чувствуешь себя нормально, не так ли? — обратился я к задумчивой жертве недуга, которая таращилась на меня большими глазами.

— Да, сэр.

— Ты ведь никогда не лежишь больным в постели?

— Нет, сэр.

— Ну что ж, вот тебе пятачок. И не вздумай болеть. Ты будешь здоров, пока сам в это веришь.

— Ой, покажи, — потребовала сестра-глашатай, приближаясь и пытаясь взять руку с монеткой.

— Нет.

— Ну покажи, как она выглядит.

— Нет.

— Ну и оставляй себе, умник! Всё равно придётся отдать мамочке.

Я начал задаваться вопросом, не был ли этот «туберкулёз» костей чем-то выдуманным в коммерческих целях или же это действительно правда.

Дом стоял на том же самом месте и физически не изменился, если не считать того, что в наши дни краска на нём была свежей и белой, а теперь — серой и грязной. Двор, или сад, как назвали бы его англичане, был весь или почти весь урезан, так что справа при взгляде на дом осталась лишь пыльная полоса выцветшей травы. В «наши» времена перед домом стоял аккуратный белый штакетник с калиткой. Теперь его не было. Внутри когда-то буйно росли розы, посаженные мамой, и несколько маленьких фруктовых деревьев — персик, вишня, яблоня. Теперь не осталось ничего. Забор, на котором я имел обыкновение сидеть по утрам — обожаемый задний забор — и смотреть на ласточек, скользящих над клевером, и жёлтых шмелей среди цветений, тоже исчез. Ни следа от всей той красоты, что некогда принадлежала мне. Я стоял здесь и думал о гладкой зелёной траве, которой радовался, о утреннем и вечернем небе, о форме облаков, о синей птице, свившей гнездо под одним из углов нашей крыши, о ласточках, что лепили свои прочные, костлявые гнёзда в наших дымоходах и порой теряли их, когда они вместе со своими бедными голыми птенцами рушились на наши прохладные очаги. Было ли это наяву или лишь в моей собственной душе?

Я думал о своей маме, прогуливающейся в прохладе утра и вечера и радующейся природе. Я видел её с нами на заднем или переднем крыльце — Тилли, Эд, я и кто-то из старших, сгрудившиеся вокруг неё, — слушающих истории или греющихся в лучах невероятного уюта её присутствия.

Здесь, в сумерках, говорил я себе, мы с Эдом бросали шлак и мелкие камни в кружащих летучих мышей, надеясь, как выражался Эд, «парализовать» их. С нашего порога по ночам мы слышали свист прибывающих и отправляющихся поездов и видели проходящие мимо освещенные вагоны. Старая мукомольная мельница в полумиле «ниже по путям», как мы всегда называли лежавшие строго на юг окрестности, молола зерно всю ночь, и мы слышали поэтичный гул жерновов. Сюда время от времени приезжал из Терре-Хота мой погруженный в думы отец, чтобы посидеть с нами и принести немного денег — те крохи, что удавалось выкроить от прежних накопившихся долгов.

Мой брат Роум приезжал сюда однажды — «напиться и опозорить нас», как выразилась моя сестра. Приезжали мои старшие сестры, чтобы укрыться от отца и найти утешительный совет и любовь матери. Мой брат Эл приехал — подумать только! — с фруктовой фермы дяди Мартина в Норт-Манчестере, чтобы помыкать нами своей деревенской силой, разгромить и устрашить всех наших многочисленных врагов (мы с Эдом обладали талантом наживать ему врагов) и вызвать наше презрение своими манерами деревенщины. И наконец здесь, когда мать совершенно отчаялась найти средства пережить затянувшуюся бурю, а мы откровенно мёрзли и голодали, ей на помощь пришел мой брат Пол, к тому времени успешный артист менестрель-шоу, автор «Сборника комических песен Пола Дрессера» (куда вошли все песни, исполнявшиеся в представлении), гастролировавший в этих краях, — он забрал нас всех в Эвансвилл весной, последовавшей за этой ужаснейшей из зим.

В довершение ко всему, первая мельница моего отца всё еще стояла здесь в те времена — да и теперь, как я обнаружил позже, всего в двух кварталах отсюда, за станцией (хотя однажды она сгорела, но впоследствии была восстановлена), как и старый дом, который он построил и которым владел, но был вынужден продать. В те дни всё это служило знаками и символами нашего былого величия, которые не давали нашим поникшим духам окончательно пасть и помогали нам решать, что жизнь не сломит нас во веки веков.

Когда я стоял и смотрел на это, меня вновь охватило то тоскливое чувство, которое я испытал в Варшаве и Терре-Хоте. Жизнь уходит из-под ног так незаметно. Она ускользает, словно медленный прилив. Ты смотришь — и коробка или соломинка, некогда лежавшая у твоего порога, уже далеко внизу по течению; вернее, эта коробка и есть ты, эта соломинка — ты. Твой родной замок остался за милю отсюда. Я вошел и постучал в дверь, пока Франклин снаружи делал зарисовки и фотографировал в своё удовольствие. К двери подошла неряшливая женщина — маленькая, молодая, плотная, сальная, но не лишенная своеобразной привлекательности — и уставилась на меня без особого дружелюбия. Почему некоторые животные бывают столь бессознательно дикими?

— Прошу прощения, — сказал я. — Когда-то я жил здесь, много лет назад. Не позволите ли мне войти и осмотреть дом?

Пока я говорил, из внутренней комнаты вышел высокий, долговязый деревенщина лет двадцати шести на вид. Физически он был сложен неплохо, но казался донельзя грубым и невежественным. Он бегло окинул меня взглядом. Я вполне мог сойти за полицейского или врага.

Я повторил свой вопрос.

— Ну, думаю, можете осмотреть, — отстраненно проговорил он. — Тут ещё не совсем убрано. Постояльцы не держат комнаты в такой чистоте, как положено.

Постояльцы! В этом запущенном доме! Кругом царил беспорядок. Лучшими картинами были засиженные мухами литографии или хромолитографии. Полы, если их вообще чем-то покрывали, были застелены зачуханными тряпичными ковриками; скрипучая, жёлтая, неописуемая мебель. Нагромождение и груда бесполезных вещей: жестяные и стеклянные лампы, газеты, дешевые брошюрки, парой красных скатертей — и повсюду мухи, запахи и не застеленные постели.

Я прошел по комнатам, заглядывая в каждую и воссоздавая в памяти их прежний вид. У нас было немногое — в наши дни комнаты обставлялись бедно и скучно, несомненно безвкусно, — но есть свое искусство в скудости, голой простоте и чистоте, и в особенности в такой вездесущей личности, как моя мама. То немногое, что у нас было, благодаря ей содержалось в чистоте и порядке, а цветы допускались так близко, как только позволяли лето, земля и горшки. Теперь я понял, что именно её темперамент, словно благословение или аромат, пропитывал, окружал и наполнял для меня весь этот край и этот дом. Вспоминал я не просто дом и приусадебный участок — я вспоминал мою мать, себя, моих братьев и сестер отчасти.

Помимо этого дома, мне почти нечего было здесь смотреть — почти ничего, с чем я был бы тесно связан. Католическая церковь, куда раз в месяц приезжал священник и при которой действовала католическая школа — заведение, которое мне, к счастью, довелось посещать недолго из-за отсутствия обуви; старая мельница, построенная моим отцом и восстановленная после пожара, в запруде которой мы с Эдом порой удили рыбу; площадь у здания суда и почтамт, в последнем из которых я часто с нетерпением ждал выдачи почты — не потому, что это имело какое-то значение для меня лично, а потому, что моя мать до слёз страстно ждала хоть какой-нибудь весточки; река или ручей Буссерон, который мы, как я знал, увидим при выезде из города. Мы оставили эту группку болтливых детей, одна из которых, девочка, хотела продать нам маленькую собачонку, чтобы, по её словам, купить себе новый хлыст для верховой езды. Я так и не решил, предавалась ли она фантазиям — до того нищим было её хозяйство — или же на какой-то близлежащей ферме действительно была лошадь, на которой ей разрешали ездить. Она была бойкой и плотной — черномазой, болтливой девчушкой, питавшей слабость к громким словам, но лишённой истинного обаяния.

Бросив прощальный взгляд назад, мы направились к мельнице, стоявшей точно так же, как в мои дни, только вместо того, чтобы работать на полную мощность, как тогда, на двери висело объявление конкурсного управляющего о том, что все акции и имущество компании «Sullivan Woolen Mills Company» будут проданы с молотка в назначенный день для удовлетворения определенных исков, что, как мне показалось, подтверждало слова мистера Шаттака. Маленькая белая католическая церковь, по-прежнему стоявшая поблизости, перестала быть католической и превратилась в зал, поскольку католики переехали в более внушительное здание. Здание окружного суда было совершенно новым — типовая постройка, едва ли столь же привлекательная, как старая. Маленький старый почтамт в своем коричневом деревянном домике уступил место кирпично-стеклянному сооружению, несомненно принадлежащему правительству. Там же обнаружилась библиотека Карнеги в том или ином виде — какой уж город обойден стороной? Новая центральная государственная школа, разнообразные новые церкви — баптистская, методистская, пресвитерианская, показывающие, куда направляется часть сбережений американского народа. Мы остановились перекусить и купить почтовые открытки и обнаружили лишь сонных, вялых торговцев и клерков — тип праздности, подобающий знойному краю между рек. Ибо примерно в двадцати милях к востоку от этого города протекала река Уайт (которую мы пересекли у Индианаполиса), а примерно в десяти милях к западу — Уобаш, и всё пространство между ними представляло собой низкую аллювиальную почву — чудесный край с обильными урожаями, который по весне часто затапливался несущимися сверху бурными паводками.

ГЛАВА LII\nДА ЗДРАВСТВУЕТ ИНДИАНА!

Выезжая из Салливана, я сделал наблюдение, основанное на виде множества мужчин и женщин, сидевших на порогах домов, у открытых окон, проезжавших в повозках или автомобилях либо стоявших во дворах и полях: буйная, плодородная земля рождает буйное, плодородное население — и здесь, я думаю, это проявилось в полной мере. В очертаниях многих виденных мной людей — мужчин и женщин — чувствовалась некая полнота, румяная округлость плоти и тела, что прямо на это указывало. Я видел матерей на крыльйнах или лужайках с брыкающимися, агукающими младенцами на руках или малышнями, играющими вокруг них, и они иллюстрировали эту мысль с поразительной точностью. Фермеры, которых я повстречал, были дородными, крепкими мужчинами. Женщины — фермерские дочки и горожанки — обладали почти голландской невозмутимостью. Я смотрел на них, едва веря своим глазам и всё же убеждаясь в увиденном. Это богатство почвы — чёрного песчаного перегноя — передавалось этим людям. Это наводило на мысль о том, что правительствам следовало бы забирать голодающее население с бесплодных земель и переселять на такие плодородные земли.

Направляясь отсюда на юг, мы с Франклином завели весьма любопытную и замысловатую дискуссию. Меня порой поражает глубина частных размышлений некоторых людей. Не то чтобы наш разговор был из ряда вон выходящим в каком-то отношении, но местами он получался весьма своеобразным. Я вовсе не безумно опьянен духом родного штата — по крайней мере, не до конца; однако должен признать, что в нём есть нечто странно иное — тонкое, поэтичное, порождающее... я даже не знаю, как выразиться. По дороге сюда я говорил Франклину, что сомневаюсь, остался ли Запад прежним и обладает ли он прежней порождающей силой и значимостью, в чем я себя почти уверил. Покинув Варшаву, я заметил, что либо я, либо город сильно изменились, и раз город выглядит прежним, значит, дело во мне. Он согласился с этим и теперь добавил:

— Вам следовало бы как-нибудь побывать на гонках на автодроме в Индианаполисе, как это делал я из года в год с момента его постройки. Там, как раз когда первые настоящие летние дни начинают наполняться этим чудесным светом, а царящая вокруг светящаяся тишина наводит на мысли о растущей кукурузе, созревающей пшенице и свисте перепелов на лугах у лесной опушки, вы обнаружите скопление людей со всей страны и из-за рубежа — тысячи машин с иностранными номерами, которые заставляют почувствовать, что это и есть центр вселенной. Бывало, я сидел там и, немного устав от наблюдения за машинами, уходил в рощу внутри территории и ложился навзничь на траву. Вокруг меня простирались всё те же привычные вещи: сахарные клены и гикори, прохладный ветерок, поднимающийся в середине дня сквозь листву, то же прекрасное небо, в которое я вглядывался мальчишкой; но вокруг меня непрерывным кругом на протяжении часов доносились со стороны юга и великих просторов, а также с северной бровки трека жуткий рев и грохот международного сражения. Тогда я поднимался и смотрел далеко на юг вдоль трибун и видел развевающиеся в индианском солнечном свете флаги всех великих держав: Италии и Англии, Франции и Бельгии, Голландии и Германии. И потому мне иногда кажется, что дух, который сыграл ключевую роль в выделении этого конкретного уголка на фоне остальных частей страны, всё еще действует; что он не всегда уводит прочь от самого себя; что он освободился от изоляции и простой локальности и установил здесь весьма жизненную связь с универсальной мыслью.

— Это всё очень лестно для Индианы, — сказал я, — но неужели ты и вправду в это веришь?

— Ещё как верю, — ответил он. — Это совершенно особенный штат. Почти неизменно в так называемые ясные дни июля и августа здесь устанавливается такая неописуемая дымка над всем вокруг, что горизонты растворяются, а даль превращается в некую тайну. Мне всегда казалось, что это неизбежно порождает у определенного типа людей своего рода беспокойство. При таком свете парящие высоко над вами канюки или кружащие над лесом вороны перестают быть просто тем, чем они являются, превращаясь в символы духовной — если позволительно так выразиться — или эстетической выразительности, от которой невозможно уйти. Местные леса — или те, что здесь росли прежде — тоже наверняка оказали своё влияние. Храмы и соборы, все произведения искусства призваны поражать умы людей, увлекая их в различные состояния сознания. Говорят, что произраставшие здесь изначально леса из сахарного клена, бука, тополя, дуба и гикори были самыми чудесными на лице земли. Никто никогда не экспериментировал с воздействием подобных вещей на человеческий разум ради достижения конкретных результатов, но я воображаю, что оно есть. По правде говоря, мне иногда кажется, что в почве и свете таится нечто — магнетизм или творческая сила вроде электрического поля динамо-машины, — что порождает странные, новые, интересные вещи. Иначе как объяснить тот факт, что «Бен-Гур» был написан здесь, в Крофордсвилле, под буковым деревом, или почему первая автомобильная трасса после Бруклендса в Англии была построена здесь, в Индианаполисе, или почему Ла Саль с отрядом искателей приключений плыл на каноэ по рекам Сент-Джозеф и Моми в эти края? Я искренне верю в существование великого источника относительной истины, состоящего из фактов всего человеческого бытия; что этот источник доступен любому человеку, кто бы и где бы он ни находился, способному мысленно осознать свою свободу от уз чисто физического общения. Возможно, это звучит немного притянуто за уши, но если поразмыслить, это вполне бьёт в цель.

— Это довольно лестно для милой старой Индианы, — повторил я, — но я всё же не уверен, что окончательно убежден. Ты рисуешь довольно правдоподобную картину.

— Взгляните на жестяной трест, — продолжил он, — один из первых и самых успешных. Он зародился в Кокомо и разросся настолько, что установил контроль над железнодорожной компанией Rock Island, Diamond Match и другими корпорациями. Посмотрите на первый американский автомобиль — он родом отсюда; а Джеймс Уитком Рилай, Джордж Аде, Таркингтон и прочие в том же духе.

— Да, «и прочие в том же духе», — процитировал я. — Ты прав.

Однако мне так и не удалось прервать его мечты.

— Возьмите хотя бы этого парня Хейнса и его машину. Здесь мы видим случай, когда почва, свет или общий склад местности породили ощущение свободы — прямо здесь, в Индиане, в отдельном человеческом разуме и с великим результатом; но вместо того, чтобы уехать куда-то или пойти иным путем, Хейнс развил собственное чувство свободы прямо здесь, создав свой автомобиль. Он поднялся над своими местными ограничениями, никуда не уезжая. Своим достижением он открыл прекрасную свободу для некоторых из нас. В конце концов, индивидуальная свобода — это вовсе не просто склонность и воля сорваться с места и уехать куда-то еще; и не нечто такое, что, как людям кажется, должно воплощаться лишь в формах государственного устройства. Я считаю её вещью, совершенно отделенной от любого государства как такового, вещью, которая существует в человеческом разуме и, по сути, им и является.

Франклин был в ударе, подумалось мне.

— Всё это звучит очень эзотерично, Франклин, — заметил я, — очень, очень эзотерично.

— Тем не менее, — продолжал он, — автомобиль — это часть того же чувства свободы, проявление жажды свободы; не свободы коллектива, а свободы индивидуума. В конечном счете всё сводится именно к этому. Мы с вами колесим по стране, не будучи ограничены в нашей способности отзываться так, как нам заблагорассудится, на «зов дороги» и природы в целом; и нас не связывает никакое правило, кроме нашего собственного, а вовсе не расписание какой-либо организации. Эта самая свобода изначально жила в разуме Хейнса — здесь же, не покидая Индианы, и она была порождена самой Индианой, здешними условиями.

— Да, — согласился я.

— Ну а для меня Индиана примечательна тем, что совершала и до сих пор совершает именно такие вещи. Она уникальна тем, что подарила великое множество знаменитых мужчин и женщин во всех сферах деятельности — не только тех, кто уехал из штата, но и тех, кто остался и снискал славу своими достижениями далеко за его пределами. Я уверен, что именно этот рожденный почвой зов обратился к вам в первую очередь. Он обратился ко мне. Точно так же он должен был обратиться ко многим другим — ко всем, я бы сказал, кто чего-то добился, кто устремился к универсальным стандартам и масштабам или боролся за них, если хотите выразиться так. Вы почувствовали это, собрались и уехали много лет назад; теперь же, вернувшись, вы больше не ощущаете прежнего созидательного импульса, всё кажется жалко изменившимся, а красота в значительной степени увядшей. Но это не так. Я тоже больше не нахожу всё прежним. И тем не менее я убежден, что старый зов по-прежнему здесь; и когда я возвращаюсь, у меня возникает ощущение, что там, на фермах, сгоняя коров по утрам и вечерам, в маленьких городках и слоняясь у старых шлюзов вдоль ручьев, живут мальчишки, точь-в-точь такие же, какими были мы, для которых самым важным в жизни является этот зов и тоска по свободе. Не обязательно свободе от этого местного опыта или свободе от него как таковой, а обретению рабочей связи со всеобщими вещами.

— Звучит по меньшей мере красиво, — прокомментировал я.

— В этом что-то есть, уверяю вас, — настаивал он, — и более того, хотя я не склончен придавать этому слишком большое значение, Индиана изначально была французской территорией, и пришедшие сюда Ла Саль со товарищи могли принести с собой психический росток исконного французского духа, что и привело ко всем тем вещам, которые мы тут обсуждаем.

— Ты ведь не веришь в это всерьез? — усомнился я.

ВИНСЕНС\nЯрмарка округа Нокс

— Ну, я не знаю. Безумная Индиана иная — пытливая, склонная к размышлениям, созидательная; именно эти черты ярче всего отличали французов. И кстати, — добавил он, на мгновение возвращаясь к Хейнсу и его автомобилю, — незадолго до того, как Хейнс создал свой автомобиль, хотя, конечно, не настолько задолго и не в таких масштабах, чтобы он мог много знать о его разработках, над этой же проблемой работал во Франции Левассер.

Он посмотрел на меня так, будто считал это многозначительным, а затем продолжил: — Но на самом деле я не склонен думать, будто вся эта чепуха истинна или между Францией и Индианой существует глубокая духовная связь. Нет, не думаю. Всё это забавные домыслы, но я верю, что в идее насчет почвы и света что-то есть.

Он откинулся на спинку сиденья, и мы умолкли.

ГЛАВА LIII\nРЫБАЛКА НА БУССЕРОНЕ И ОКРУЖНАЯ ЯРМАРКА

Буквально в миле, двух или трех от Салливана мы встретили Буссерон — первую речку, в которой мне в детстве довелось удить рыбу. Странность того переживания отзывается во мне до сих пор: удивление, прелесть мелководной речки, местами образующей плесы, чьи берега уставлены высокими деревьями, а непосредственное побережье украшено дерзкими сорняками и бурно цветущими кустами.

Тишина леса, новизна длинного бамбукового удилища, белой лески и красно-зеленого поплавка; крючок, червяки, поклевка невидимого существа под желтоватой гладью речки. Даже сейчас я слышу далекий ружейный выстрел — охотники рыщут в поисках птицы. Я вижу стрекозу с ее стально-синим телом и кружевными крыльями, порхающую и мерцающую над моим поплавком (ну почему они так любят поплавки?). У моего брата Эда поклевка! Великие, добрые небеса, его поплавок ушел под воду — раз! два!!

— Вытаскивай, Эд.

— Ради бога, тащи!

— Ого, гляди-ка!

О, серебристая черно-белая рыбешка — или темный, влажный, скользкий сомик, — прекрасная и блестящая, словно фарфор. О, она уже на траве, бьется из стороны в сторону. Мои нервы натянуты как струна, волосы встали дыбом от восторга. Я едва могу дождаться, пока клюнет у меня — быть может, пройдут часы, ведь мой брат Эд всегда был более удачливым рыбаком, чем я, или просто лучшим.

А затем, поздно во второй половине дня, проведя часы в этом сказочном мире, мы плечемся домой по теплой, пыльной, желтой проселочной дороге; вечернее солнце алеет на западе, наши ноги утопают в пыли. Ни одной повозки, ни звука, кроме воркования лесных голубьков, криков соек да одухотворенного, проникновенного, лиричного пения дрозда. На длинном гибком прутике с развилкой на конце нанизана наша рыба — такая маленькая и уже оцепеневевшая теперь, и такая крупная, сверкающая, яркая, когда мы ее поймали. Повсюду ароматы полей, далекое мычание коров и хрюканье свиней. Я слышу голос фермера: — Пуги! Пуги! Пуги! Пуги!

— Эй, мамка сможет их поджарить — а?

— Еще бы.

Коричневоногие, в пыли, уставшие, мы бредем к кухонной двери. А вот и она — полная, терпеливая, улыбающаяся; на ее лице написаны мягкое, любящее понимание мальчишек и их голодных, неугомонных повадок.

— Да, отличные. Приготовим их на ужин. Вымойте и почистите их, а потом вымойте руки с ногами и заходите.

Мы садимся на траве, поставив между собой тамику, и чистим этот мелочный улов. День выдался настолько чудесным, что нам кажется, будто рыба должна быть безупречна. И для нас она именно такая. А затем посиделки после ужина на крыльце, опускающиеся бархатные сумерки, летучие мыши, комары, тлеющая дымокуровая спираль, которую носят вокруг дома, чтобы разогнать комаров, рассказы об индейцах и давно погибших вождях, звезды, сон.

Я чувствую руку мамы, когда прислоняюсь к ее колену и засыпаю.

По точно таким же длинным, жарким, желтым дорогам, по каким мы хаживали с Эдом в детстве, мы с Франклином в конце концов добрались до Винсенса в Индиане, но лишь после того, как пересекли край столь плоский и в то же время столь богатый, что смотреть на него было одно удовольствие. Раньше я по-настоящему этого не замечал — как и его маленьких, милых, простых городков: Пакстон, Карлайл, Оуктаун, Буссерон. Поля были настолько плодородными, теплыми и влажными, что почти целиком отданы под выращивание дынь и арбузов — огромные, раскинутые повсюду просторы полей. Большие, глубокие, выкрашенные в зеленый цвет повозки с скрипом проезжали мимо, по четыре, пять и шесть в ряд, везя бахчевые к ближайшей железнодорожной ветке, где стояли вагоны. Кое-где виднелись навесы для упаковки дынь, под которыми мускусные дыни сортировали и укладывали в ящики. Это было восхитительно. В какой-то момент мы остановили мужчину, купили два арбуза и уселись у дороги перекусить. Мимо проезжали другие машины, и сидевшие в них люди смотрели на нас так, будто мы их украли.

— Вот мы, — сказал я Франклину, — трое честных людей, едим наши честно заработанные арбузы, а эти люди считают, что мы их украли.

— Да, но подумай о других наших преступлениях, — ответил он, — и в конце концов, кто бы не подумал — трое мужчин едят арбузы у дороги, поля вокруг которой усеяны арбузами.

Мужчина, проехавший мимо в пролетке, бросил на нас такой обвиняющий взгляд.

И тем не менее у меня есть свидетели в лице Франклина и Берта: мы заплатили по десять центов за два лучших арбуза, которые нам доводилось пробовать.

В Пакстоне и снова в Карлайле мы наткнулись на угольные шахты — ту жилу каменного угля, которая, судя по всему, залегает под всем этим краем. Шахтеры толпами шли вдоль дорог, как в Уилкс-Барре, с чумазыми лицами, маленькими фонариками на кепках и большими жестяными судками, висящими или зажатыми подмышкой. Мы остановились у одного из городков и осмотрели шахту снаружи, поскольку она находилась совсем близко от дороги. Каждые несколько секунд из ее подземных глубин (триста пятьдесят футов, сказал мне мужчина) по глубокому мокрому стволу поднималась небольшая платформа с несколькими вагонетками угля, которые перегонялись на эстакаду, а взамен закатывались пустые. Я спросил машиниста подъемной машины в соседнем сарае, сколько тонн угля они добывают за день. — Около четырехсот, — ответил он.

— А людей здесь убивало?

— Да, случается.

— Недавно?

— Ну, два года назад был взрыв.

— Много людей погибло?

— Восемь.

— А до этого были?

— Двое, примерно за три года до того.

Он вытер вспотевший лоб чумазой рукой.

— Не хотели бы спуститься вниз? — добродушно спросил он спустя какое-то время, судя по всему, совершенно забыв о нашем прежнем разговоре.

— Нет, спасибо, — ответил я.

Меня передернуло от тошнотворного чувства, навеянного этим темным, мокрым стволом. Триста пятьдесят футов — увольте!

Но глядя на всех тех здоровых, улыбчивых шахтеров, которых мы встречали дальше, я говорил себе: «Будь я принцем или президентом и окажись они моими подданными, как гордился бы я землей, рождающей таких людей, как рьяно заботился бы об их благополучии» — во мне было так мало мужества делать то, что делают они.

Но несмотря на эти шахты, глубокие и разветвленные, тянувшиеся, как мы узнали, во многих районах на милю в разные стороны, почва демонстрировала все ту же плодовитость, а местность становилась всё более плоской. Все здешние городки, судя по всему, зависели от них. Никаких возвышенностей не наблюдалось. Интересные рощи деревьев порой вплотную подступали к дороге, даруя прохладную тень, и возникали крайне заболоченные участки, заросшие орешником и золотарником, но без железняка, столь привычного на Востоке. По дорогам на большой скорости проносились красивые автомобили — во многих случаях гораздо лучше нашего, и я воспринял их как воплощение здешнего фермерского богатства, того богатства, вкусить от которого нашей семье никогда не дозволялось.

Примерно через два часа мы въехали в Винсенс — незадолго до Салливана на берегах Буссерона у нас лопнула передняя покрышка. На окраине города мы наткнулись на ярмарочную площадь, так весело украшенную палатками и флагами, что мы припарковали машину и зашли внутрь поглазеть на достопримечательности. Ярмарка округа Нокс. Мне показалось, что эта выставка достижений фермеров подтверждает мою веру в их процветание, поскольку по крайней мере для меня она оказалась самой интересной окружной ярмаркой из всех виденных. Выставленные животные — призовые свиноматки и хряки, лошади и овцы различных пород, куры и всевозможная домашняя живность — представляли колоссальный интерес для осмотра и были столь привлекательно представлены. Я никогда не видел столько тучных овец, маток и баранов, и более поразительных свиней — огромных, лоснящихся, ворочающихся созданий, которые лупали на нас своими глазками, принюхивались и хрюкали. Большие белые уютные палатки отводились под сельскохозяйственную технику и автомобили, и по одному этому можно было судить, что здешнее население процветает и способно делать покупки, иначе производители не стали бы утруждать себя доставкой стольких дорогостоящих машин. Всё, что может пригодиться фермеру — машины для пахоты, посева, косьбы, жатвы, вязания снопов, удобрения, прессования (я сосчитал, кажется, с десяток различных машин такого рода), до приспособлений для домашнего хозяйства: керосиновых плит, колодезных насосов, сепараторов, маслобоек, стиральных машин — целое множество всего, — вплоть до новейших изобретений в области моторных плугов и тракторных тележек, было представлено здесь. Экспозиция автомобилей поражала воображение: были представлены абсолютно все основные марки, а в придачу имелся ипподром с идущими заездами и множество палаточных развлечений — дикари из Була-Була, Кальджеро — чтец мыслей, несколько кинотеатров, цыганская танцовщица и тому подобное.

Мы с Франклином не спеша прогуливались вокруг. В столь прекрасный и жаркий день было забавно слоняться под этими огромными деревьями и изучать деревенскую толпу. Он угостил голодного мальчишку «сосисками в тесте» (индианский вариант «хот-дога») и кофе — от угощения тот поначалу отнекивался. Судя по припаркованным снаружи машинам, автомобилями владели сотни людей. Различные церковные приходы региона устроили ресторанные павильоны в поддержку тех или иных своих религиозных миссий. За столиком в павильоне римско-католической церкви Святой Троицы в Винсенсе я съел порцию куриных клецок, кусок вишневого пирога и выпил несколько стаканов молока, доказав тем самым, полагаю, что между мной и католической церковью не существует непримиримой вражды, по крайней мере в вопросах еды. Помимо нескольких наряженных в ситцевые платья и накрахмаленных старушек, дежуривших в павильоне, я заметил высокую девушку в стиле Бернарар, с очень изящными и плавными линиями тела, которая помогала обслуживать посетителей. У нее были рыжие волосы, длинные тонкие пальцы с сужающимися концами, осиная, но, судя по всему, лишенная корсета талия и миндалевидные зеленовато-серые глаза. Никакие церковные указы не мешали ей носить узкие по бедрам юбки или юбки, спускающиеся ниже колен максимум на четыре-пять дюймов. На ней были кольца и броши, и, совершенно бессознательно, как мне казалось, она принимала грациозные и мечтательные позы. В ее настроении сквозило нечто вроде высокого презрения — если не бунта — для той, что помогает религиозному делу...

Я задавался вопросом, как долго Винсенс и священные пределы церкви удержат ее.

ГЛАВА LIV\nПАРОМ В ДЕККЕРЕ

Иллюзия ли это романтики или чистая правда, что, несмотря на то что французы с точки зрения государственного управления покинули старый Винсенс — саму эту местность — более ста пятидесяти лет назад, и что почти всё, что мы знаем о двадцатитысячном городе, возникло за последние пятьдесят лет, в нем по-прежнему живет, витает в воздухе атмосфера старой Франции? Видим ли мы всегда лишь то, что хотим видеть, или же здесь кроется нечто из разряда предрасположенности — посеянное зерно, пусть и самое крошечное, которое в конце концов дает дерево родительской породы? Я едва ли был готов поверить, что в этом городе есть хоть что-то от старой Франции — это казалось слишком несбыточным требованием, и тем не менее, неспешно катя по этим улицам, я чувствовал: здесь этого предостаточно. Дома — по крайней мере многие из них — обладали тем американским французским колониальным обликом, который у всех нас прочно ассоциируется с их предтечами: дворцами и декоративным искусством времен великого Людовика! Франция, укротительница пылких мечт эпохи Возрождения! Франция, поистине мать классических стилей Англии! Более прохладный, вдумчивый и пуританский дух взял всё самое лучшее из грез и сверхвеликолепного вкуса Франции королей и императоров и подарил нам Хепплууайта и Шератона, а также те очаровательные архитектурные фантазии, которые известны как георгианский стиль. Или я ошибаюсь?

И здесь, в Винсенсе, по крайней мере в жилых домах, чувствовалось нечто напоминающее об этом последнем, в то время как на главных улицах — Третьей и Второй — и в названиях некоторых других прослеживался намек на такие города, как Руан и Амьен. Намек едва уловимый, как могли бы настаивать некоторые, но для меня вполне определенный. По правде говоря, запрятанный в этом южном речном крае Индианы, город казался очень французским, и я вспомнил теперь, что моя первая и единственная другая связь с ним осуществлялась через француженку, девушку-протеже моей матери, которая вышла замуж (она была диким, языческим созданием, могу это подтвердить) за управляющего или капитана главной пожарной станции в ту пору двенадцатитысячного города. До замужества, в Терре-Хоте, она шила для моей матери в наши более благополучные времена, и когда обстоятельства ухудшились настолько, что мама почувствовала необходимость уехать из Терре-Хота, вместо того чтобы отправляться прямиком в Салливан (не думаю, что изначально она вообще собиралась в Салливан), она написала этой француженке о своих бедах и по ее приглашению навестила ее там. Около шести недель или дольше мы прожили в квартире, являвшейся частью жалования пожарного капитана и частью самой центральной пожарной станции — в задней половине второго этажа. Должна была существовать какая-то незначительная связь между этим местом и окружной тюрьмой либо центральным полицейским участком, а то и обоими заведениями сразу, поскольку в примыкающем сзади здании, как я помню, находилась тюрьма, и я при желании мог спуститься вниз, выйти на улицу и посмотреть на заключенных, выглядывавших из-за решетки. По меркам подобных заведений это было вполне приятное место, и у мамы, должно быть, были какие-то планы остаться в Винсенсе, поскольку вскоре после нашего прибытия мою сестру, брата и меня отдали в другую католическую школу — проклятие моих юношеских лет. Впрочем, это продолжалось недолго, так как вскоре нас оттуда забрали и перевезли в Салливан. Одиннадцать лет спустя, во время смерти матери в Чикаго, эта женщина, к тому времени работавшая там же портнихой, пришла оплакать ее гроб и объявить мою мать лучшей подругой из всех, что у нее были.

Мои детские впечатления о Винсенсе, какими бы яркими они ни казались в ту пору, к настоящему моменту сильно расплылись. Я помню, что с пожарной каланчи, где висел набат и куда нам порой разрешали подниматься, была видна ровно текущая река Уобаш; а также то, что к северу, в сторону Салливана, лежали Меромские утесы, куда любили ездить на прогулки жители Винсенса. Мама ездила туда однажды. А еще помню, что возле пожарной станции по вечерам крутилось множество белобрысых и темноволосых девчонок. И что однажды во время нашего пребывания случился большой пожар, и мы все выскочили на улицу присоединиться к огромной толпе зевак. Нашего хозяина, капитана, видели карабкающимся по лестнице — он выбил окно и скрылся в красном зареве, к великому ужасу мамы и моему собственному. Но он вернулся живым.

Бродя по городу, я нашел то самое пожарное депо — расширенное и улучшенное, — стоявшее «на том же месте», как сказал мне один из местных лавочников, только внутри стояли новые автомобильные насосы и грузовики, и после этого я был готов ехать дальше. Я увидел всё, что мог надеяться вспомнить, пусть даже смутно. Мы поспешили в соседний гараж, запаслись маслом и бензином и в сумерках и при лунном свете двинули в путь на Эвансвилл.

Непредвидены исходы планов всех автомобилистов во веки веков, как и любых других планов. Несмотря на то что мы расспрашивали всех и каждого, выясняя точный путь (а обсуждения Франклина на сей счет всегда отличались обстоятельностью и мелочностью), мы вскоре благополучно сбились с дороги. Нам велели держать курс на местечко под названием Деккер через городок Пёрселл, но в наступающих сумерках мы уже неслись по коровьей тропе под темными, призрачными деревьями.

— Как насчет того, чтобы заглянуть в гости к какой-нибудь белке или бурундуку и засвидетельствовать свое почтение? — предложил Франклин. — Судя по всему, это единственные обитатели здешних мест.

Мы решили повернуть назад.

Вернувшись примерно на милю назад и снова оказавшись на относительно хорошей дороге, мы встретили очаровательную доярку с красивыми руками, розовыми щеками и двумя полными ведрами молока. Скромно она сообщила нам, что мы едем не туда.

— Вам нужно было держаться шоссе на Пёрселл. Эта дорога ведет в Сент-Франсисвилл через реку. Но если вы проедете мили две вверх и свернете на первой дороге налево, она приведет вас в Сент-Томас, а оттуда есть дорога на Деккер. Впрочем, лучше бы вам вернуться.

— Вернуться? Никогда! — сказал я Франклину, вспомнив пройденные мили, пока девушка шла дальше. — Прекрасная ночь. Посмотри на луну. (Почти полная луна показывала золотистый кончик на восточном небосклоне.) — Скоро станет светло как днем. Поехали дальше. К утру все равно доберемся до Эвансвилла. Тут всего миль шестьдесят.

— Да, если бы мы могли ехать прямо, — пессимистично поправил Берт.

— Ох, доедем достаточно прямо. Она говорит, что Сент-Томас всего в восьми милях влево.

И мы покатили дальше. Взошла луна. Среди плоских лугов в бледном свете огоньки в дальних домах казались кораблями в море, плывущими вдоль песчаного берега. По пейзажу были изящно разбросаны рощицы сосен или тополей. Воздух был влажным, но таким ароматным и теплым! Это были пойменные земли рек Уайт и Уобаш, местами сильно заболоченные, и милях в пятнадцати к югу нам предстояло переправляться через Уайт на пароме.

Мы помчались дальше. Дорога стала песчаной и мягкой. Время от времени она переходила в грязевые участки, где приходилось сбавлять скорость. У попадавшихся на пути случайных возчиков мы собирали характерные, а порой и забавные указания.

— Проедете тут мили четыре до усадьбы Эда Питерса. Это большой белый магазин на углу — не промахнетесь. Потом свернете налево миль на три, пока не доберетесь до школы на возвышенности (холмик высотой футов в восемь). Затем свернете направо и спуститесь через борь до железного моста, и это выведет вас прямо на Деккерскую дорогу.

Мы выслушали это, покидая Сент-Томас — уединенный католический форпост с церковью и какой-то приходской школой.

Вперед и вперед. Ездить по такому краю — сплошное удовольствие. Проносясь мимо милых коттеджей, я слышал мелодичные голоса, напевающие что-то архаичное. Было видно, как на семейных столах горят лампы — мужчина или женщина, а то и оба сидят рядом за чтением. На порогах домов, во дворах то и дело попадались бездельники, по-видимому, не обращавшие внимания на комаров. Луна очистилась до серебристого совершенства, освещая все поля и деревья. Раздавались голоса сов, летали летучие мыши. У усадьбы Эда Питерса резвилась толпа деревенщины.

— Хар-хар-хар! Уи-оу!

Слышали бы вы этот смех. Он был заразителен.

Какой-то мужчина на улице подсказал нам дорогу дальше. Мы добрались до школы, железного моста в болоте, а затем свернули не на ту дорогу, в сторону от Деккера, но в конце концов нашли его.

Это был железнодорожный городок. На длинных ступеньках весьма внушительного деревенского магазина, освещенного яркими масляными лампами, собралась огромная толпа местных жителей (все сплошь мужчины), чтобы посмотреть на прибытие поезда — событие, как я понял, вот-вот должное произойти. Они словно плавали в дымке в духе Виержа или Гойи — добрую сотню из них, их бледные лица местами выхватывал неровный свет. Мы спросили одного из них о дороге на Эвансвилл, и он велел нам вернуться через мост и ехать на юг, или налево при переходе через мост.

«Паром не здесь. Возможно, переправиться нынче вечером не удастся. Вода в реке поднимается довольно высоко».

«Было бы забавно, не правда ли?» — отозвался Берт.

«Ну, мне Деккер кажется интересным, — заметил Франклин. — Что не так с Деккером? Я бы с удовольствием порисовал эту толпу».