«Праздник по-индиански»

Поездка до Терре-Хота была более или менее скучной: равнинная и безжизненная местность. Мы прибыли туда почти в сумерках, въехав по улице, название которой было изменено на «Уобаш» вскоре после того, как песня моего брата приобрела такую популярность. Первыми среди того, что я увидел, были здания и территория Политехнического института Роуза — заведения, которое, несмотря на всю свою известность, представляло для меня интерес лишь потому, что человек, основавший его, Шоунси Роуз, некогда был другом и почитателем моего отца. В то время, когда мельница моего отца в Салливане сгорела и он остался без гроша в кармане, именно этот человек пришел к нему и убеждал начать все сначала, предлагая ссудить ему денег. Но мой отец был слишком большим религиозным, финансовым и моральным трусом, чтобы рискнуть. Он сомневался в успехе — его нервы были надорваны, — и он боялся, что не сможет вернуть долг мистеру Роузу и тогда в случае его смерти его душа окажется под угрозой чистилища. Таков уж религиозный склад ума.

. . . . . . .

Но этот город моего рождения! Теперь, когда я оказался в нем, он обрел для меня сильное и скорбное очарование. Ничто из того, чем я занимался или кем стал, от этого не изменилось, но...

Представьте себе, что когда-то, в некоторой удивительной стране чудес, столь чудесной, что ни один смертный уроженец земли не смог бы рассказать о ней или заставить вас почувствовать, до чего же она была прекрасна, вы были совсем маленьким мальчиком, который попал туда неведомо как (он и сам не мог сказать) и которого всего несколько лет спустя увезли оттуда, так что он больше никогда ее не видел. И что за это время произошло множество странных и диковинных вещей — настолько странных и диковинных, что, хотя вы прожили после этого много лет и странствовали здесь и там по лицу земли, все же события, происходившие в той стране чудес, ее краски, звуки, голоса и деревья всегда оставались с вами, словно далекий мираж или очертания очень далеких холмов, но все же оставались.

И предположим, скажем, что в этой странной стране когда-то стоял дом — ну, два, три, четыре или пять домов, какая разница? В одном из них (позже кто-то говорил, что он стоял на углу Двенадцатой и Уолнат-стрит в городе под названием Терре-Хот, но если бы вы отправились туда сейчас, то не смогли бы его найти) был сырой и темный подвал. Мать маленького мальчика, за чью юбку он обычно цеплялся, когда его что-то тревожило или пугало, как-то сказала ему, что в подвале этого дома живет Кот-человек и что если он подойдет близко, не говоря уже о том, чтобы спуститься туда, Кот-человек может появиться, схватить его и утащить.

Малыш твердо верил в Кота-человека. Иногда он прислушивался и думал, что слышит его внизу, под полом, где тот возился среди стоявших там ящиков и бочонков. В своем воображении он видел его — крупного, темного и зубастого, воплощение демона в представлении готтентота. В конце концов, поразмыслив над этим некоторое время, он привлек своего брата Эда и посоветовался с ним. Они решили, что семейный пес Принц может помочь прогнать Кота-человека и избавить их от этого зла. Пес Принц вовсе не был трусом — это было дружелюбное, жизнерадостное и в то же время свирепое животное. Он был желтым, гибким бойцом. Он явно тоже верил в Кота-человека (во всяком случае, по первому требованию): стоило открыть дверь на лестницу, ведущую в подвал, и указать на присутствие Кота-человека, как он начинал принюхиваться, лаять и поднимать такой шум, что мать детей выходила и прогоняла их во двор. И тогда они слышали, как она смеется над реальностью Кота-человека, восклицая: «Да уж, пожалуй, вам лучше быть осторожнее и не спускаться туда. Он ведь и Принца поймает!»

Но в то же время в этом самом дворе или саду росло определенное дерево, где однажды весенним вечером в сумерках раздавался странный звук — пиление и скрежет, природу которого, как мальчик отчетливо понял много лет спустя, составлял цикада. Но в тот самый момент, в том возрасте, в той удивительной стране, когда мягкие аметистовые тени окутывали весь мир, казалось, будто это непременно Кот-человек выбрался наконец из подвала и забрался на дерево. Ребенок был совсем один. Его мать находилась в доме. Когда он сидел на задней веранде, размышляя о детских заботах прожитого дня, раздался этот звука — и в следующую минуту он уже исступленно цеплялся за колени матери, уткнувшись лицом в ее юбку и заливаясь слезами. «Кот-человек! Кот-человек!» (О, какой ужас! Пилит там, на дереве, и ухмыляется! Ребенок видел его глаза!)

И тогда мать говорила: «Нет никакого Кота-человека; это все глупые выдумки. Ну-ну!» Но для ребенка он еще долго оставался вполне реальным.

А еще был «старик Сторож» — однорукий старик, который то и дело захаживал к дому, где жил малыш. Он работал сторожем на каком-то железнодорожном переезде, был крепким, усталым, с обветренным лицом и седыми волосами человеком, который зимой носил тяжелое пальто, а летом — свободную коричневую куртку, в карманах которой — по крайней мере, в одном из карманов — неизменно, почти каждый день находилось что-то такое, чем маленький мальчик мог завладеть, если только поспешил бы каждое утро или вечер выбежать к забору, взобраться на него и протянуть руку.

«Мистер Сторож! Мистер Сторож!» — до сих пор слышу свой окрик.

И мне почему-то чудится добрый блеск в старых голубых глазах, улыбка на обветренном лице и большая грудная рука, гладящая совсем маленькую голову.

«Ну вот. Хороший мальчик».

И тогда кто-нибудь окликал из дома или от калитки, возможно, отец или мать: «И что мы теперь говорим?»

«О, спасибо вам, мистер Сторож. Спасибо».

А затем старый сторож продолжал свой путь с ведром на руке, а мальчик жевал свою конфету, арахис или яблоко и забывал о том, каким добрым и необычным был на самом деле старый мистер Сторож — и каким жалостливым.

Однажды, некоторое время спустя, после того как мистер Сторож долго не появлялся и о нем ничего не было слышно, маленького мальчика отвели на него посмотреть: он лежал совершенно неподвижно в скромном домишке, в черном ящике, с пятаками на глазах, — и мальчик тоже хотел забрать этидяки.

Вы не находите, что мистер Сторож, где бы он ни находился, наверняка улыбнулся бы, если бы мог?

И еще одна, последняя зарисовка, хотя я мог бы вспомнить сотню картин из страны сказок — тысячу. Стоит жаркий день, в доме закрыты ставни и опущены шторы, в центре прохладной, тихой комнаты на стуле в свободной домашней одежде сидит женщина, а у ее ног играет ребенок, перебирая стоптанные туфли на ее ногах. Мальчик очень привязан к матери, он любит ее, и поэтому для его детского ума ее ноги и ее поношенные туфли бесконечно дороги.

«Посмотри на туфли бедной мамы. Тебе ее не жалко? Подумай только, ей приходится носить такие плохие, рваные туфли и как тяжело ей работать».

«Да, плохие туфли. Бедная мамочка».

«Когда ты вырастешь, ты устроишься на работу и купишь бедной маме хорошую пару — как хороший, сильный, большой мальчик?»

«Да, работа. Да, я куплю мамочке туфли».

Внезапно что-то в голосе матери звучит слишком трогательно. Какая-то мистическая нить, связывающая их двоих, начинает действовать, передавая и усиливая настроение. Ребенок заливается слезами из-за старых туфель. Его крепко прижимают к груди со слезами на глазах, и мать тоже плачет.

В то же время этот город моего рождения был столь прочно связан с бесчисленными трудностями моих родителей, с таким количеством драм и трагедий, выпавших на долю родственников и друзей, что теперь он казался поистине грандиозным — ареной чуть ли не эпических масштабов. Я мог бы попытаться описать его точный характер в той мере, в какой он касался меня; но вместо этого, по крайней мере здесь, я скажу лишь одно: с того момента, как сгорела мельница, и вплоть до наших окончательных отъездов из этих мест навсегда — после различных безуспешных попыток обустроиться в Салливане и Эвансвилле, — это была сплошная полоса лишений и нищеты.

ТИПОВОЙ МОСТ ПОЛУВЕКОВОЙ ДАВНОСТИ. Риилсвилл, Индиана

В блестящей и в то же время несовершенной повести Брэнда Уитлока под названием «Поворот весов» описывается судьба несчастной немецкой семьи, которая вполне могла бы оказаться нашей, разве что для описания стольких детей, сколько было в нашей семье, сюжет пришлось бы значительно расширить, а материал — сильно сжать. К тому же там не было столь полного краха. Чем больше я думаю о своем отце и чем пристальнее рассматриваю религиозный и пугливый склад ума вообще, тем больше убеждаюсь, что само по себе воспроизводство жизни (воспитание семьи без умения провести ее через все рифы младенчества и юности) — это одна из самых жалостных, хотя и человечески неизбежных ошибок, которые существуют в мире. И все же, возможно, к счастью, это повторяется снова и снова, из века в век, ad infinitum. Власти любят большие семьи. Они обеспечивают прирост населения, пополняют армии и флоты, добавляют необходимый процент к росту городов и стран, насыщают зияющие пасти фабрик. Церкви любят большие семьи, ибо те приносят им новых прихожан и служат доказательством той прочной морали, согласно которой половая жизнь должна приводить к рождению детей, а те должны воспитываться должным образом в страхе божьем, если уж не в земных удобствах. Промышленники и сильные мира сего в целом любят большие семьи. Где бы они еще добывали орудия своего труда — дешевую рабочую силу — и те поразительные контрасты между бедностью и богатством, созерцание которых доставляет им столько самоуспокоения относительно собственной ценности и силы? Природа, судя по тому, как много их создается, тоже любит большие семьи. Порок неизменно любит большие семьи, поскольку именно из них, из их нужд и страданий он главным образом черпает пополнение. Смерть тоже любит их, ибо собирает там богатейшую жатву. Но если бы рядовой трудяга или человек, лишенный безмятежной и мощной способности к труду и обеспечению семьи, мог воочию увидеть все разветвления и муки деторождения в нищете, он бы не стал так легко воспроизводить себе подобных.

Мой отец обладал тем счастливым религиозным складом ума, который видит в большой семье — поистине очень большой семье, ведь нас было тринадцать человек, — альфу и омегу человеческого существования. Для него труд, воспитание детей, обязательства перед религией и добросовестное исполнение всех социальных обязанностей, мнимых или действительных, составляли все содержание жизни. Он воспринимал жизнь не такой, какова она есть, а такой, какой ее описывают или изображают в книгах другие. Католические тома, содержавшие эту бессмысленную галиматью вроде «Житий святых», казались ему правдивее любой подлинной истории — если таковая вообще существует. Он верил им безоговорочно. Папа римский был непогрешим. Если вы не ходили на исповедь и причастие по крайней мере раз в год, вам была уготована вечная погибель. Я помню, как он однажды сказал мне, что если бы маленькая птичка прилетала всего лишь раз в миллион или триллион лет и терлась клювом о скалу величину с земной шар, то эта скала стерлась бы прежде, чем человек увидел бы конец ада — вечных, огненных мук, — окажись он там. И тогда он увидел бы не конец этого срока, а лишь его начало, так сказать. Я помню, как навлек на себя его довольно яростное презрение в том случае, спросив (или намекнув, уж не помню точно), не может ли Бог передумать насчет ада и выпустить кого-нибудь оттуда спустя какое-то время. Ему казалось, что я выказываю богохульную дерзость и шучу со святынями!

К несчастью для него, хотя, пожалуй, в конечном счете не для нас, дети его думали иначе. Обладая надменным и властным характером, он настоял на том, чтобы первые десять или, скажем, пять детей получили образование в тогдашних католических приходских школах, где они не научились абсолютно ничему. Незадолго до своего краха или пожара, разорившего его, он подарил настоятелю прихода землю, на которой ныне стоят церковь и школа святого Иосифа в Терре-Хота. В дни нашего благополучия священники и епископы дневали и ночевали у нас дома. Впоследствии они заглядывали куда реже — разве что для того, чтобы потребовать отчета в том, в сем или в чем-то еще, либо пожаловаться на наше поведение. После краха отца и из-за того, что он не чувствовал в себе мужества отважиться на новое дело с помощью состоятельного мистера Роуза, дети, достигшие к тому времени достаточного возраста, были вынуждены пойти работать: девочки — служанками, если понадобится (поскольку их образование свелось к нулю, ни к какому другому ремеслу они не были приспособлены), а мальчики — «чернорабочими» на мельницу, в которой отец разбирался лучше всего, если они, конечно, захотели бы (чего они не захотели), чтобы выучиться какому-нибудь ремеслу.

Вместо этого разратился бунт. Дети вырвались в большой мир на собственное усмотрение. Чтобы сэкономить средства, мать отвезла трех младших — Эда, Клэр (или Тилли, как мы ее всегда звали) и меня — сначала к другу в Винсенс, штат Индиана, на пару недель, затем в Салливан, где мы провели два года, пытаясь сводить концы с концами; оттуда — в Эвансвилл, где обосновался мой брат Пол, устроившись довольно неплохо, и мы прожили там еще два года; оттуда в Варшаву (через Чикаго), где мы провели три года и где я получил свое единственное толковое образование; а затем все мы, по крайней мере трое младших, разлетелись по свету, чтобы стать — кому как повезло — неудачниками или преуспевающими людьми. Остальные тоже, избрав тот или иной жизненный путь, устроили свои судьбы вполне сносно. Пол, например, сумел добиться общенациональной известности как композитор-песенник и жил в достатке и даже в роскоши. Все сестры, пробыв в различных сомнительных или успешных летах, вышли замуж и погрузились в обычные семейные заботы. Одна из них, третья по старшине, погибла под колесами поезда в Чикаго на тридцать втором году жизни, в 1897 году. Один из братьев — самый младший (на два года моложе меня) — стал актером. Брат, следующий по старшинству за мной, стал электриком. Четвертый по старшине и один из самых интересных, как мне казалось, железнодорожник по профессии, в конце концов умер от пьянчества (алкоголизм — слово куда более изящное) в притоне на Южной Кларк-стрит в Чикаго около 1905 года. Вот так-то. Но все они на свой лад были вполне разумными людьми, ничуть не хуже и не лучше остальных.

Я могу вообразить среднюю самодовольную, конвенциональную душу, если таковая случайно забредет в глубь этой книги, содрогающуюся и воротящую нос от столь откровенного признания. Мой ответ таков: если бы этот человек знал о жизни столько же, сколько я, или обладал бы мужеством высказать то, что он действительно знает или во что верит, он бы не стал ни содрогаться, ни воротить нос. Если у кого-то в этом пыльном мире и есть повод для стыда, то уж точно не случайности, невежество и суровые превратности судьбы, с которыми все мы в той или иной мере сталкиваемся. Последние могут вызывать жалость, но они почти всегда обладают достоинством великой и даже прекрасной драмы; тогда как вероломство, фальшь и трусость, питающие и поддерживающие самодовольных ханжей, — вот поистине то, чего следует стыдиться. На память приходят лишь уничтожающая критика Христа в адрес книжников, лицемеров и фарисеев да его слова о сучке и бревне.

В Терре-Хота — больше нигде — мы переезжали с места на место настолько часто из-за нехватки денег на квартплату или в поисках жилья подешевле, что об этом больно вспоминать даже задним числом, хотя в те годы я был слишком мал, чтобы придавать этому большое значение. В семье постоянно кто-то болел, и к тому же между матерью и отцом тогда царило определенное отчуждение. Несколько девочек сбежали из дома и (лишь по видимости, во всяком случае в представлении моего отца) покатились по наклонной плоскости. В действительности же они не пали на дно, как показало последующее время — хотя я мог бы и не согласиться со многими в том, что считать дурным, а что хорошим. Один из братьев, Пол, угодил за решетку, судя по всему, совершенно безвинно, и был изгнан отцом, лишь для того чтобы быть принятым обратно и впоследствии стать едва ли не единственной опорой старика в его преклонные годы. Царило мрачное уныние, не было работы, в доме зачастую не хватало хлеба, а то и вовсе нечего было есть. Приходилось прибегать к самым невероятным ухищрениям. Мать и отец, если уж на то пошло, трудились в поте лица. Оба они, но она в особенности — в силу своего амбициозного, романтического склада, — сущие муки ада претерпели, я в этом уверен.

Увы, она так и не дожила до наших лучших дней! А вот отец застал их.

Но Терре-Хот! Терре-Хот!

Теперь я въезжал сюда впервые с тех пор, как покинул его в возрасте семи-восьми лет, ровно тридцать семь лет назад.

ГЛАВА XLVIII. ДУХ ТЕРРЕ-ХОТА

Не считая столь пламенных воспоминаний, связанных с ним, Терре-Хот не слишком отличался от Форт-Уэйна или даже Сандаски, если не считать отсутствия озера. Здесь была все та же главная улица (авеню Уобаш), освещенная бесчисленными фонарями, ратуша, почтамт, главный отель и театры; но отдам ему должное: он казался куда более живым, чем большинство этих городов — скорее в духе Уилкс-Барре или Бингемтона. Я спросил об этом Франклина, и он ответил, что тоже чувствует в нем исключительную жизненную силу, нечто особенное.

«Не могу объяснить, в чем тут дело, — сказал он. — Я слышал от ребят в Кармеле и Индианаполисе, которым доводилось бывать здесь, будто это „жаркое местечко“. Теперь я отчасти понимаю, что они имели в виду. Здесь витает атмосфера молодости, надежд и поисков. Мне это нравится».

Именно так все это виделось и мне, стоило ему высказать эту мысль — «атмосфера поисков». Хотя его население насчитывало всего около шестидесяти семи тысяч человек, в нем чувствовался задор и драйв гораздо более крупного города. То неуловимое качество, которое я всегда замечал в американских городах и которого мне так не хватало за рубежом — разве что за исключением Рима, Парижа и Берлина, — присутствовало здесь: грубоватая, милая иллюзия значимости всего материального. Какой низший бог под высоким сводом самой жизни творит это наваждение? Что ищет человек, испытывающий такой голод, такую жажду? Эти мальчишки и девчонки, эти недоразвитые мужчины и женщины с бледными лицами и жаждущими руками — о, какое все это вызывает сострадание!

Прежде чем отправиться обедать в гостиницу, мы переехали через реку Уобаш по длинному, частично крытому мосту на то, что, как мне казалось, было стороной Иллинойса, но оказалось лишь зауобашским продолжением округа Виго. На обратном пути ночной вид города был настолько прекрасен — высокие трубы и фабрики темнели вдоль верхнего и нижнего берегов, а в центре горел золотистый свет, — что Франклин заявил: он непременно должен сделать зарисовку для памяти, нечто, что поможет ему позже создать нечто лучшее, и мы остановились на мосту, пока он при свете дуговой лампы зарисовывал этот прелестный пейзаж. Затем мы вернулись в отель «Терре-Хот Хаус» (или «Ужасно Жаркий Хаус», как шутливо называл его мой брат Пол), где из сентиментальных соображений предпочитал остановиться я, хотя дальше по улице имелся более новый и лучший отель «Деминг». Ибо именно сюда некогда хаживал мой брат Роум — в ту пору такой же ищущий мальчишка, какими были те, что сновали взад и вперед по этой ярко освещенной улице (туда и обратно, туда и обратно, изо дня в день, словно те бедные мотыльки, что кружатся вокруг лампады), и, как описывал отец, облаченный в лучший костюм и лучшие тубовицы, с зубочисткой во рту, стоял в дверях гостиницы или неподалеку от них, чтобы создать впечатление, будто он только что обедал там.

«Бездельники! Дармоеды!» — до сих пор слышу восклицания отца.

И тем не менее он вовсе не был бездельником — просто голодным, жаждущим впечатлений, любопытным пареньком, страстно алкавшим той малой толики жизни, которую могли купить его ограниченный опыт или навыки. Именно он в конце концов спился и сгинул в водовороте смерти — а может, жизни?

И сюда же в свои худшие времена приходила в поисках работы моя мать, и нашла ее. Годы спустя Пол приезжал сюда, чтобы принять банкет от горожан в честь своей песни об этой реке — «дань уважения штату», как выразился один из поклонников.

Не то чтобы меня это действительно волновало. Ничуть. Не было бы никакой огромной разницы, остановись мы в другом отеле — впрочем, разница все же была бы! Мы разложили вещи в соседних номерах, а затем отправились на прогулку, по пути разглядывая центральный двор, невысокие холлы и вестибюль. Я думал о матери, и о Роуме на углу улицы, и о Поле на его сентиментальном банкете, и тогда... ну тогда мне стало «очень тоскливо», как сказали бы в Индианапе.

Чуть выше по улице от нашего отеля располагался «Деминг» — главный отель этого города, «наш самый крупный», как выразился бы заурядный американец, точь-в-точь как любой другой отель в Америке, который в наши дни стремится прослыть «нашим крупнейшим» и обеспечить местного жителя тем неведомым качеством, которое он почитает одновременно изысканным (проклятое слово!) и «великолепным» или «роскошным». Следовательно, здесь должны наличествовать: (1) группа вычурно униформованных коридорных и швейцаров в сплошных галунах и пуговицах, чья главная, если не единственная обязанность состоит в том, чтобы вымогать чаевые у невольного, но восторженного посетителя; (2) портье, а то и три-пять, которые дадут ему прочувствовать, что он здесь лишь выскочка или незваный гость и что лишь великодушие бдительного, хотя и благожелательного руководства (которое на самом деле его не одобряет) позволяет ему вообще переступить порог; (3) горничные, маникюрши и продавщицы газет, присутствующие исключительно для того, чтобы разъяснить ему, чего он лишился, женившись, и сколь мало его жена смыслит в платьях, вкусах или жизни; (4) вестибюль, комната для отдыха, парикмахерская и обувная мастерская, отделанные сплошь под имитацию оникса; (5) обеденный зал, подражающий одной из главных палат Версальского дворца; (6) гриль-бар или мужской ресторан, созданный точной копией мечты западного архитектора о баронском зале в Бургундии; (7) метрдотель, способный дружить лишь с миллионерами или их эквивалентом — местными богачами; (8) служба такси, способная запросить за проезд столько же, если не больше, чем в любом другом городе. Последнее совершенно незаменимо как показатель значимости города. И тем не менее мы отправились сюда после долгих скитаний по городу, чтобы отведать поздний ужин — вернее, посмотреть, не найдется ли здесь публики, стоящей внимания во время этого излюбленного американского полуночного развлечения. Публика нашлась — на свой лад.

Те, кого мы увидели здесь — в гриль-баре, — сразу же обнажили все устремления и ограничения города подобного масштаба, его коммерческие и социальные пристрастия. Ибо в одиннадцатом часу и до часу ночи сюда стекались многие из тех, кого можно было бы назвать «нашими крупнейшими» или «нашими самыми успешными» людьми, обладателями солидной, резонирующей, продуктивной материальности. Кричащая расцветка ткани их костюмов! Пышущие здоровьем лица и горящие глаза! Неукротимый животный подтекст их взглядов!

ВПЕЧАТЛЕНИЕ ФРАНКЛИНА О МОЕЙ РОДИНЕ

А женщины — старшие и младшие! Жены и дочери тех мужчин, которые лишь недавно начали легко делать деньги и потому вовсю наслаждаться жизнью. Они напомнили мне тех, кого я видел в отеле «Киттати́нни» у Делаверского водного прохода. Какие пивоварни, какие вагоностроительные заводы, какие автомобильные фабрики, должно быть, трудились день и ночь ради их блага! Они держались здесь с максимальной осмотрительностью, сдержанно, являя собой пеструю, но чопорную компанию; однако, глядя на некоторых из них, я невольно вспоминал те места, что видел за границей, особенно аббатство Тлем в Париже и «Карлтон» в Монте-Карло, где, освободившись от бдительных глаз Терре-Хота, Колумбуса или Пеории в зимнюю или летнюю пору, алчущий американец на чужбине обретает волю танцевать, кутить и добирать то, чего ему недостает в его здешнем положении. Да, вы можете встретить их там — сыновей и дочерей этих строителей заводов и производителей краски, с лихорадочным голодом на лицах, наверстывающих упущенное из того, чего им никогда не позволили бы в Индиане, Иллинойсе или Айове. Порода сказывается, и порождающие все это глубинные силы земли должны обладать колоссальными настроениями и порывами, требующими именно такого выхода.

Но куда больше меня привлекали — и это тоже было печально — племена и толпы ущербных, изуродованных, полуграмотных созданиях, вечно голодных и беспомощных, которым никогда не суждено попасть в такое место, как это, — тех, кто жаждет хоть краешком глаза прикоснуться к этому блеску и роскоши и никогда не достигает даже малейшего их вкуса. Почему-то улицы этого города неизменно напоминали мне о них. Я знаю, моралисты со мной не согласятся, но что с того? Разве вы не встречали их ранним утром и поздним вечером в их поношенных юбках, бесформенных кофтах, нелепых шляпках, стоптанных башмаках, плетущихся с одной каторжной работы на другую через главные проспекты и великолепные площади? И неужели вы по-прежнему готовы отмехиваться от них как от просто тупых, слабых или неспособных понять те утонченные материи, которые, по вашему мнению, вы постигли столь блестяще? Разве среди них не может найтись кто-то другой? О, наглые мыслители, столь легко списывающие их со счетов! Не спешите, умоляю! Не слишком полагайтесь на значимость вашего собственного нынешнего положения. Сегодня вечером, завтра могут грянуть свирепые бури, которые сметут последний след того, что казалось силой, гордостью, красотой, могуществом или пониманием. Уже сейчас ветры бедствия могут завывать под вашей дверью. Хорошее тело — это кое-что, а мозг — тем более. Вкус, красота — великие дары, а не личные достижения. И тот, кто одарил столь щедро, с тем же успехом может всё отобрать обратно. Видя, как они бредут столь безнадежно и мучительно, с глазами, прикованными к сверкающим чудесам жизни, пусть ваш взгляд будет исполнен не сплошного презрения и не одной лишь гордыни. Цените свою силу, если хотите, или свою проницательность; но этой ночью в своем сердце, стоя на коленях, воздайте должное. Мы ходим среди колоссальных сил. Нам не дано ни разделить их мощь, ни вкусить их плоды. Что ты кичишься, раб, пялишься по сторонам и презираешь ближнего своего? Уже этой ночью ты можешь оказаться среди них — не в раю, а в вечном небытии: безмолвный, бесплотный, не сохранивший даже воспоминания о чем бы то ни было еще. Ничто!

И то верно! И то верно!

ГЛАВА XLIX. ТЕРРЕ-ХОТ ТРИДЦАТЬ СЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Дурными ли, хорошими или пресными, мучительными или приятными, но годы юности, проведенные в Терре-Хота, канули в Лету и никогда уже не вернутся. Моя мать — такой, какой я помнил ее тогда (а когда мать кажется большей матерью, чем в младенческие годы?), — теперь являла собой лишь набор случаев, страданий и нежностей, застрявших в памяти лишь немногих! А мой отец, истовый, серьезный немец, пытавшийся поступать наилучшим из известных ему способов, тоже ушел — уже тринадцать лет как. Те братья и сестры, чьи честолюбивые помыслы пылали тогда столь ярко, а страсти били через край, теперь остепенились и успокоились, рассеявшись по всей восточной части Америки. А я бродил здесь, не зная в лицо ни единой живой души, одержимый разве что желанием отыскать человека, который знал моего отца и был добр к нему; оставалось лишь разыскивать дома, где мы жили, первую школу, которую я посещал, первую церковь, и размышлять о перенесенных лишениях скорее, нежели о выпавших на нашу долю радостях (ибо последних я почти не мог припомнить), — вот и все, чем мне оставалось себя занять.

Во-первых, накануне вечером перед въездом в город, поскольку уже почти смеркалось и поскольку ни Франклин, ни я не хотели задерживаться здесь дольше, чем необходимо, я хотел отыскать и осмотреть как можно больше старых мест в летних сумерках, ибо вряд ли смог бы — или, во всяком случае, не захотел бы — посмотреть на них больше одного раза. Это оказалось несложно. В то время, когда мы жили здесь, город был намного меньше, едва ли составлял треть своей нынешней площади, и места, которые тогда казались далекими от делового центра, теперь находились в пяти минутах ходьбы, если не ближе. Въезжая в город, я понял, что, чтобы добраться до Девятой и Честнат-стрит, где я родился, мне придется заехать почти в самый деловой центр, ну или почти туда. С другой стороны, дом на Двенадцатой и Уолнат-стрит, где прошли первые несколько лет моей жизни — скажем, с года до пяти, — попался нам первым по пути, и было лучше, чтобы Берт повернул туда, поскольку названия улиц были написаны очень отчетливо и нам было легко сориентироваться. Было совершенно очевидно, что Терре-Хот — еще один производственный город, причем процветающий, так как воздух был наполнен дымом, а в разных сторонах виднелись довольно воодушевляющие скопления труб и промышленных зданий. Звуки паровозных колоколов и заводских гудков в шесть часов вечера казались признаком бодрого процветания, которого не всегда встретишь в более крупных и вроде бы более успешных городах. Франклин, как я уже говорил, заметил в городе присущий молодости и надежде задор или пыл, поскольку он заговорил об этом.

— Мне нравится это место. Здесь интересно, — сказал он. — Я и не подозревал, что Терре-Хот такой прекрасный город.

Что до меня, то мои мысли возвращались к прежним пейзажам и прежним невзгодам, переплетенным с детскими ощущениями. Когда-то в этом городе, вместе с Эдом и Элом, я подбирал угод на путях, потому что дома у нас не было топлива. Где-то здесь мы с Эдом, отправившись за мешком кукурузной муки, потеряли пятьдесят центов, на которые должны были ее купить, а это были наши последние пятьдесят центов. В маленьком доме на Тринадцатой улице, как я уже упоминал в другом месте, трое младших из нас болели, в то время как отец сидел без работы, а матери приходилось брать стирку. В каком-то другом здешнем доме — на Седьмой и Честнат-стрит, кажется, — в подвале висели качели, на которых я часами качался совсем один, наслаждаясь собственным настроением даже в те годы. Из небольшого кирпичного дома на Четырнадцатой улице — последнего, что я помню в Терре-Хот, — я носил отцу обед в ведерке на шерстопрядильную фабрику, где он был мастером, управляющим или кем-то в этом роде. Обычным чернорабочим ни у кого он по сути не был. Я помню чесальную машину («кардер»), валяльную машину («фуллер»), воздуходувку («блоуэр») и прялку («спиннинг-дженни»), а также то, как он объяснял мне их устройство. Где-то в этом городе находилась оставшаяся часть школы святого Иосифа или по крайней мере ее участок, куда в пятилетнем возрасте меня привели учиться азбуке и где монахиня в огромном торчащем белом чепце, черном облачении и с гремящей ниткой крупных бус указывала палочкой на классную доску и спрашивала нас, что обозначают те или иные значки. Я даже сейчас припоминаю, правда очень смутно, как у меня были проблемы с запоминанием того, как звучат некоторые буквы.

Я помню церковь, примыкавшую к этой школе, и колокол в башне, который иногда переворачивался и не звонил до тех пор, пока кто-нибудь из нас, мальчишек, не забирался наверх и не возвращал его в прежнее положение — это было великим удовольствием. Я помню катание на досках по небольшому грязевому водоему, как я промочил ноги, чуть не упал в воду и как после этого у меня сильно заболело горло. Я помню оркестр — первый, который я услышал в жизни (как отец объяснял мне позже, его официальное название звучало как Рингольдский оркестр Терре-Хот Кляйнбинда), — марширующий по улице, причем мужчины были одеты в красные куртки с белыми наплечными ремнями и высокие черные русские кивера. Они испугали меня, и я заплакал. Я помню, как однажды плавал по реке Уобаш с моим братом Ромом в маленькой лодке — желтая вода казалась мне тогда еще более удивительной и страшной, чем сейчас, — как он раскачивал лодку, я кричал, а он хотел меня отлупить (весьма естественное проявление братской нежности, не правда ли?). Я помню на Двенадцатой и Уолнат-стрит сильную летнюю грозу, когда я был совсем маленьким, и как мать раздевала меня и велела выбежать голышом под крупные хлесткие капли, оставлявшие везде пузыри, — приключение, которое казалось мне невероятно восхитительным и пришедшимся по вкусу. Я помню моих братьев Пола и Рома взрослыми — настоящими мужчинами, — хотя они были всего лишь мальчишками, а также моих старших сестер — тринадцати, пятнадцати, семнадцатилетних девочек, которые казались мне огромными сильными женщинами.

Тогда жизнь была странным, красочным, калейдоскопическим хаосом. Такой она оставалась и по сей день.

И вот я здесь, и на дворе вечер. Когда мы свернули на Уолнат-стрит с Двенадцатой, я узнал один из домов по семейным фотографиям и смутным воспоминаниям, и мы остановились, чтобы дать Франклину время сделать зарисовку. Это был задымленный, почти лишенный деревьев квартал, где кругом играло множество детей, а в разные стороны уходили длинные ряды одноэтажных рабочих коттеджей. Когда-то здесь был большой двор с садом позади, яблонями, грушами и вишнями вдоль забора, небольшой сарайчик или хлев для коровы, а по нескольким сторонам тянулись ряды кустов крыжовника и смородины. Теперь от всего этого, конечно, не осталось и следа. Дом передвинули прямо к углу. Маленькие, задымленные дома были втиснуты с обеих сторон настолько плотно, что между ними едва оставались тротуары. Я спросил маленькую девочку, которая подбежала, когда машина остановилась и Франклин начал делать зарисовку: «Кто здесь живет?»

— Кифер, — ответила она.

— Кем он работает?

— Он работает. Они держат постояльцев. Что вы делаете?

— Картинку.

— Эту?

— Да.

— Зачем?

— Ну, я жил здесь раньше и приехал сюда из самого Нью-Йорка, чтобы посмотреть на него.

— О! — С этими словами она забралась на подножку автомобиля, чтобы понаблюдать, но Франклин прогнал ее.

— Нельзя раскачивать машину, — сказал он.

ТЕРРЕ-ХОТ ЗА ЗАПАДНЫМ БЕРЕГОМ УОБАША

Она слезла, но лишь затем, чтобы посовещаться с шестью или семью другими детьми, которые уже собрались вокруг и которым тоже требовалось просвещение. На минуту-другую они убежали, чтобы поставить в известность любопытных родителей, но вскоре вернулись, увеличившись числом. Они встали группой и оглядывали дом так, будто никогда прежде его не видели. Очевидно, в их глазах он приобрел некоторый блеск. Они забирались на подножки и раскачивали машину до тех пор, пока Франклин не был вынужден снова приказать им слезть, хотя было очевидно, что делать этого ему вовсе не хотелось. Наверху в воздухе кружились летучие мыши — те забавные, порхающие крылатые мышки. Вокруг летали комары, причем в раздражающих количествах — поистине ужасные тучи, из-за которых я удивлялся, как люди вообще выносят жизнь в этом районе. Мимо шли люди, возвращавшиеся с работы или направлявшиеся куда-то: молодые люди в щегольских и броских нарядах, а на крыльцах и передних ступеньках сидели их отцы в рубахах с закатанными рукавами и женщины в ситцевых платьях, читающие вечернюю газету. Я изучал каждую деталь дома, выходя из машины и разглядывая его с разных сторон, но не уловил ни малейшего отблеска прежней атмосферы, да и заходить внутрь мне не хотелось. Изнутри он не представлял для меня никакого интереса. Да я толком и не помнил, как он выглядит изнутри.

Покинув этот дом, я решил разыскать Девятую и Честнат-стрит, где я родился, но, не зная точного угла (никто в нашей семье не мог мне его назвать), бросил эту затею — лишь для того, чтобы заметить, что в этот самый момент проезжаю мимо этого перекрестка. Я огляделся. Повсюду стояли маленькие домики. Какой из них был нашим или был им когда-то? Или его и вовсе больше не существовало? Бессмысленные спекуляции. Я даже не стал останавливать машину.

Но отсюда я направил машину к Восьмой и Честнат-стрит — на перекресток, где, в еще стоявшем тогда старом краснокирпичном доме, моя мать, как кто-то мне сообщал, некогда пробовала содержать постояльцев. Я был в то время настолько мал, что едва ли мог это помнить — скажем, лет шести или семи. Все, что я мог припомнить, это то, что здесь когда-то жила маленькая девочка в синем бархате, с желтыми волосами, дочь какой-то женщины сравнительно (это предположение) состоятельной, которая останавливалась у нас и которая из-за своего синего бархатного платья и манер казалась мне чем-то невероятным, существом с небес. Я помню, как стоял на вершине лестницы и заглядывал в ее комнату — или комнату ее матери, — и видел туалетный столик, уставленный серебряными вещицами, и поражался великолепию такой жизни. Только это и ничего больше за целый период в несколько месяцев. Теперь я мог вспомнить лишь то, что дом был кирпичным, что возле него были лужайка и деревья, подвал с кирпичным полом, а также ощущение заброшенности и ушедшего достоинства. Отыскать его по прошествии столького времени было маловероятно, но мы подкатили туда на машине, остановились и осмотрелись. Там стоял кирпичный дом, старый, но перестроенный. Был ли он тем самым? Кто знает и имеет ли это вообще значение? Разница была для меня.

Некоторые из нас думают о жизни как о чем-то определенном, прочном; но какой же тонкой тенью или пустотой она должна быть на самом деле, когда прошлое, твоя юность и все, что с ними связано, вот так растворяются в дымке. Я всегда вспоминаю отрывок из книги Иова (XIV: 1–2): «Человек, рожденный женщиной, краткодневен и преисполнен печалей. Он выходит, как цветок, и срубается; бежит, как тень, и не останавливается». Когда я думаю об этом и о том, как идеи, представления, слава и порицание растворяются в дымке, я часто спрашиваю себя: к чему вообще все это, зачем мы здесь находимся и почему кто-то должен переживать из-за того, занимает ли он низкое или высокое положение, морален он или аморален. Какая разница на самом деле? И для кого? Кого в конце концов волнует, хорош ты, плох или посредственен? Сколько вокруг разговоров, сколько напыщенного хождения туда-сюда, сколько сокрытия наших прошлых бед и позора и сколько показухи с нашими нынешними удобствами и благополучием. Но, мои дорогие друзья, мудрые знают лучше. Вы не сможете говорить с человеком способным, проницательным или опытным о каких-либо из этих резких различий. Для них их не существует. Мы все низкие или высокие в зависимости от нашей динамичной энергии добиваться и удерживать славу, деньги, известность, знания, мастерство — не более того. Что касается добродетельных и тех, кому добродетели якобы недостает, — честных и нечестных, — о боже милостивый, у нас нет и малейшего намека на необходимые данные, чтобы хотя бы начать формулировать теорию различий! Мы не знаем, и я чуть было не сказал, что мы не можем знать, хотя я не из тех, кто в чем-то уверен на все сто — даже в невозможности совершенства.

Allons! Затем мы переехали на Седьмую и Честнат-стрит, где стоял другой дом, неподалеку от лесопилки. В этом доме находились те подвальные качели, на которых я качался, когда солнечный свет струился сквозь низкое подвальное окно в те дни, когда я решал поиграть там. Снаружи был большой двор или сад с деревьями, а поблизости располагалась большая лесопилка — тогда она казалась мне огромной, — приятно наполненная пахучей древесиной и предоставлявшая прекрасную возможность для лазания, игры в прятки, беготни и прыжков с штабеля на штабель, а также для того, чтобы ускользнуть от сторожа, который хотел поймать нас и задать хорошую трепку за то, что мы вообще туда забрались.

А за ней тянулись железнодорожные тупики, полные паровозов, вагонов, старых разбитых тормозных вагонов и ремонтной мастерской. Когда я был наиболее склонен к авантюрам, я забредал даже дальше лесопилки (туда, в этот большой мир, уходила ветка пути), разглядывая все вокруг и, без сомнения, не раз рискуя своей молодой жизнью. Как-то раз я свалился с вагона, на который азартно взобрался, и довольно сильно ушиб руку. В другой раз я залез в изношенный, списанный паровоз и с величайшим любопытством исследовал все механизмы. Все это казалось мне таким удивительным. Машинисты, кочегары, тормозные кондукторы, работники путей — какими изумительными они все казались, весь этот грохочущий, звенящий конгломерат под названием жизнь.

Но этот дом теперь был не более чем мифом или слухом — чем-то, чего, возможно, никогда и не существовало вовсе, — настолько нереальны наши реальности. Он растворился в дымке. Никакого дома, хоть сколько-нибудь похожего на тот, что стоял у меня в памяти, здесь не оказалось. Здесь находилась железнодорожная сортировочная станция, довольно крупная, вероятно, значительно расширившаяся со времен моего детства. К ней примыкала лесопилка, весьма зажиточного вида, огороженная высоким дощатым забором, хорошо покрашенным, а также длинный, старый, приземистый белый дом с зелеными ставнями. Мы остановили здесь машину, и я предавался размышлениям о матери и сестрах, а также о каких-то веселых школьных учительницах, которые в то время обедали у нас. Затем мы поехали дальше. Я был рад уехать. На меня накатывала тоска.

Последним местом, которое мы попытались отыскать, был тот самый дом на Тринадцатой улице, между Уолнат и Честнат, о котором упоминал кто-то из моих родственников, но я не смог его найти. Добравшись до нужного района, мы обнаружили сотню таких домов — я чуть было не сказал тысячу, — и это была бедная, печальная улица, где жили самые обездоленные, угнетенные или сломленные люди. Мне хотелось поскорее уехать, и я так и сделал, но в задумчивости и с налетом романтизма по пути я приметил один дом, стоявший рядом с переулком, — старый, маленький, черный, выцветший дом — и сказал себе: должно быть, это наш. Но он ли это был? Из-за неуверенности мое сердце не могло к нему прилепиться. Оно тянулось лишь к тому другому дому, оставшемуся в тумане памяти, где собрались все мои мать, сестры и братья.

И эта улица — да, мое сердце тянулось к ней, ох, как сильно. Мне казалось, что я был бы готов поменяться местами и взвалить на себя ношу самого неустроенного и несчастного из всех обитавших здесь людей в память о... в память о...

ГЛАВА L. ПЫШНЫЙ ЕГИПЕТСКИЙ КРАЙ

На следующее утро, купив наши обычные почтовые открытки со снимками, мы уже собирались тронуться в путь пораньше, как я вдруг вспомнил, что не попытался отыскать того единственного человека, которого действительно хотел увидеть, — человека, у которого мой отец работал в былые годы, сына владельца мельницы, который после смерти отца вместе с братом унаследовал эту мельницу и нанял моего отца управлять ею. Хотя он был намного моложе моего отца в те времена, между ними всегда существовали узы симпатии и взаимопонимания. Но даже при жизни моего отца шерстяная промышленность в этом регионе переживала тяжелые времена — Восток и какие-то патенты на машины, принадлежавшие массачусетским фабрикантам, прижали этих западников к стене, — так что этому парню и его брату, бывшим такими хорошими друзьями моему отца, пришлось полностью бросить свои шерстяные предприятия, и Адам Шаттак занялся электротехническим бизнесом; насколько я понимаю, он помог организовать здесь местную электростанцию и какое-то время по крайней мере был ее первым вице-президентом и казначеем. После этого я ничего о нем не слышал.

Я никогда его не видел, но, как это всегда бывает с человеком, коммерчески связанным с семьей, — успешной и столь полезной личностью, — я слышал о нем очень много. Действительно, в наши худшие дни здесь семейство Шаттак олицетворяло для меня вершину всего важного и прочного, и до такой степени, что даже теперь, спустя столько лет, я сомневался, стоит ли навязываться ему, пусть даже с такой благородной целью, как расспросы о точном местонахождении старой мельницы или о том, помнит ли он, где отец впервые поселился, переехав в Терре-Хот из Салливана, и какой из домов был тем, где я родился. Тем не менее я разыскал его в городской телефонной книге и смог обнаружить лишь некоего Адама Б. Шаттака: «сено, зерно и фураж, Южная Четвертая улица, 230», — адрес и род занятий, в которых вряд ли стоило ожидать столь важную персону. И все же, поскольку мне не терпелось увидеть старую мельницу, которой мой отец управлял, когда она принадлежала ему (я знал, что она стояла где-то у самой кромки воды), я рискнул отправиться по этому адресу, чтобы наудачу узнать, где можно найти настоящего Адама Б. Шаттака.

А по пути, поскольку идти было от силы несколько кварталов в любую сторону, я решил отыскать старую церковь и школу святого Иосифа, в которые ходил ребенком — мою первую школу, — чтобы проверить, не удастся ли мне узнать что-нибудь знакомое. На найденной мной почтовой открытке была изображена довольно внушительная церковь на участке, который пожертвовал мой отец, но школы там не было.

Представьте мое удивление, когда, добравшись туда, я узнал в пристройке с тыльной стороны, к которой в прошлые годы пристроили новый фасад, то самое маленькое, квадратное краснокирпичное здание, где меня впервые учили азам. Из-за высокой кирпичной стены и появившегося поблизости примыкающего здания его теперь едва можно было разглядеть с улицы, но, мысленно отбросив эти позднейшие наслоения, я смог в точности увидеть, как оно выглядело, и вспомнить его! Пока я вглядывался, двор, пруд, старая церковь, окрестности — все вернулось ко мне. Я увидел это совершенно отчетливо. Как и в варшавском Индиане, в моем животе вновь слегка перевернулось. Нахлынула ностальгия. Сама земля словно уходила у меня из-под ног. Я заглянул сквозь мелкоячеистые окна в одну из старых комнат и затем, поскольку все оставалось абсолютно прежним, мне захотелось уйти. Я обошел церковь сбоку и, увидев у входа похоронную процессию, вошел через дверь в это более новое здание. Перед алтарной преградой, окруженный высокими свечами, лежал гроб. И я сказал себе: «Да, это символично. Смерть и перемены до сих пор отняли многое. Скоро они отнимут все».

Затем я забрался обратно в машину.

До эмпориума сена, зерна и фуража этого фальшивого Адама Шаттака было всего несколько кварталов, и когда я увидел его — низкое, серое, одноэтажное кирпичное здание в крайне обветшалом состоянии, — я окончательно убедился, что этот человек не может иметь никакого отношения к бывшему работодателю моего отца. Я вошел через запыленную, усыпанную сеном дверь и за маленьким, высоким, запыленным и потертым конторским столом увидел старика в потертом сером пиджаке из альпаки, делающего какие-то записи в дешевой бухгалтерской книге в красноватой бумажной обложке. Позади него стояли весы. Полутемные стены без окон в глубине и по бокам были заставлены закромами с мешками овса и отрубей, тюками сена и прочим кормом. Едва я вошел, как следом за мной появился местный парешок, кативший маленькую тележку, и положил на стол желтый листок.

— Он говорит, сделайте четыре полумешка отрубей.

— Скажите, где я могу найти мистера Адама Б. Шаттака, который раньше владел здесь шерстопрядильными фабриками Уобаша? — поинтересовался я.

— Я и есть тот самый человек — Адам Б. Шаттак. Извините меня минутку, пока я обслужу этого парня.

Я уставился на него с грубым изумлением, ибо он казался до того изнуренным, физически исчерпанным. Его лицо было испещрено морщинами и впало, глаза глубоко запали от усталости, руки покрыты морщинами.

— Вы мистер Шаттак? Что ж, я сын Пола Драйзера, который раньше у вас работал. Вы меня, конечно, не помните — я был слишком мал...

— Уж не Теодор ли это, случайно? — произнес он, и в его глазах мелькнуло легкое узнавание.

— Да, это я, — ответил я.

— Ваш брат Пол, — сказал он, — когда был здесь несколько лет назад, рассказывал мне о вас. Вы ведь пишете...

— Да.

— Ну, конечно, я никогда не знал вас лично, а только понаслышке, но... как долго вы пробудете в городе?

— Только сегодняшнее утро, — ответил я. — Я просто проездом. Это не моя машина. Я путешествую на ней с другом. Навещаю все старые места просто ради удовольствия. Я шел к вам, чтобы спросить, не подскажете ли вы, где стояла старая мельница — стоит ли она до сих пор.

— Прямо здесь, в самом конце улицы, — жизнерадостно отозвался он, одновременно суетясь и доставая полумешки отрубей и прочее. — Все точно так же, как в дни вашего отца, только теперь там фургонная компания. Все шерстопрядильные фабрики в этих краях давно загнулись. Ваш отец предвидел это. Он говорил мне, что так и будет. Позже я занялся электротехническим бизнесом, но меня оттуда вытеснили — слияния и все такое прочее. Потом я переключился на это дело. Доход небольшой, но на жизнь хватает. Один доллар семьдесят пять центов, — бросил он мальчику, который положил деньги на стол и вышел.

— Да уж, я знал вашего отца. Прекрасный был человек. Он работал у нас то набегами, то перерывами лет пятнадцать, после того как его собственная мельница сгорела. Впрочем, эти места не подходили для производства шерсти. Мы не могли конкурировать с Востоком. Подумать только, я тут недавно вычитал, что двести фабрик в Индиане, Огайо и Иллинойсе закрылись за двадцать лет — двести! Ну да все это в прошлом. Так вы Теодор! Вы ведь не можете остаться со мной пообедать, правда?

— Спасибо, ни в коем случае не смогу, — ответил я. — Я всего лишь гость в этой машине и не могу задерживать их слишком долго. Но я очень хотел повидаться с вами, поэтому и пришел.

— Верно, верно, — проговорил он. — Это очень мило с вашей стороны. У меня кое-что изменилось в жизни, но, с другой стороны, я прожил долгий век. У меня есть сын в Нью-Йорке. Он работает в... (он назвал крупную и успешную компанию). Вам стоит как-нибудь заглянуть к нему. Уверен, он будет рад вас видеть.

Он продолжал говорить о том о сем и последовал за мной... к двери.

— Вы случайно не подскажете, где находится самый первый дом, в котором мой отец жил в Терре-Хот? — между делом спросил я.

— Да, могу. Он как раз здесь, на Второй улице, в одном квартале к югу, рядом с бакалейным магазином. Вы его не пропустите. Теперь это двухэтажный кирпичный дом, но второй этаж надстроили давным-давно. В его время это был одноэтажный дом, но зато с большим двором и кучей деревьев. Я отлично его помню. Я бывал там время от времени, навещая его... Прямо вон там, в конце улицы, — крикнул он мне вслед.

Я забрался в машину, и мы покатили к старой мельнице, чтобы поглазеть на нее — теперь она гудела новыми звуками и выглядела вполне оживленной и процветающей; затем вернулись к старому кирпичному дому, такому ветхому и заурядному, что я вполне мог представить его отличным убежищем после бури. Но об этом доме я даже не слышал прежде и никак не ожидал его отыскать. После этого мы помчались в сторону Салливана, и я был искренне рад уехать оттуда.

Местность, в которую мы теперь въезжали, была описана в первой главе этой книги — из всех мест, где мне довелось пожить в юности, она была самой приятной для меня и полной самых красочных и поэтичных воспоминаний. Младенчество с его абсолютным непониманием уже миновало. По прибытии сюда подростковый возраст — любознательный мальчик двенадцати-шестнадцати лет — еще не наступил. Это был край периода юношеского удивления, когда деревья, облака, небо, смена дней, солнце, дожди, трава — все наполняло меня восторгом, непреодолимым чувством красоты, очарования, тайны. Как сильно я хотел все узнать порой — и как не хотел в другое время. Как я любил сидеть и просто впитывать все это глазами, ощущать телесную прелесть и величие происходящего. А затем я перешел к другим идеям и другим местам, и это никогда больше не возвращалось — ни разу, ни в малейшей степени, — и теперь мне предстояло увидеть все это снова, или хотя бы эти края...

Салливан, как мы выяснили, заглянув в карту, лежал всего в двадцати пяти милях к югу, около того. Наша дорога пролегала через совершенно равнинную местность, такую плоскую и безликую, что она должна была бы казаться неинтересной, однако это было не так. Я замечал это как за местностью, так и за людьми: сколь бы похожими по характеру они ни казались, между ними все же существует колоссальная разница в очаровании или его отсутствии. Этот край, где я частично вырос, обладал очарованием — не очарованием личной предрасположенности, как подтвердят другие, а подлинным очарованием. Почва была плодородной — песчаный суглинок. Деревья росли стройными и здоровыми — мирные деревья, не побитые свирепыми ветрами и дождями. Поля изобиловали травой или зерном — это были теплые пойменные земли, состоящие из почвы, принесенной древними реками, которым за последнюю сотню лет или около того дали названия. Выехав из Терре-Хот, я обернулся и оглянулся на него — процветающий, энергичный город. К востоку от него, в здоровом, плодородном регионе, в холмистой местности вокруг Рилсвилла и Бразила, добывали уголь — бурый уголь, дававший работу и топливо. Здесь, на пути к Салливану, находились другие шахты, в Фармерсбурге, в семи милях от города, — к слову, этот населенный пункт запомнился мне как некий форпост священника, служившего мессу в Салливане, Шелбурне и других местах, лежавших еще дальше на юг. Через плоские зеленые поля, на которых стояли округлые крепкие деревья, были видны черные, грязные угольные обогатительные фабрики.

По мере того как мы продвигались на юг, разразился — или обрушился — один из тех внезапных теплых дождей, один из тех быстрых ливней, которые, как я знал, были характерны для мест моего детства. Мы видели издалека, как он приближается: над какими-то рощами на западе сгущались тучи. Затем между нами и деревьями словно опустился зеленый туман, и я понял, что идет дождь.

— Вот и он, — крикнул я. — Не лучше ли нам поднять верх?

Берт, ставший теперь хозяином движения и обладавший совершенно иным темпераментом, чем Спид, не обратил на это никакого внимания. Он порой бывал крайне молчаливым или задумчивым, но в другие минуты — весьма веселым, а также, пожалуй, гораздо более самодостаточным и уверенным в себе. Больше всего меня поражало то спокойное, контролирующее самоуважение, с которым он улаживал вопросы своего ночлега, питания и прочего. Носильщики и управляющие гаражами вовсе не уделяли Берту лишнего внимания. Он сам управлял ими и время от времени подсказывал нам способы решения проблем. Когда с машиной что-то случалось, он неторопливо извлекал себя из нее при помощи костылей и принимался за ремонт так, будто в нем не было ни малейшего изъяна. Это было интересно, почти забавно.

Но теперь, как я уже говорил, он не обращал внимания, и вскоре упало несколько тяжелых капель — огромных, хлестких шариков, оставивших на нашей одежде мокрые пятна размером с дюйм, и вот мы уже оказались в эпицентре грозы. Хлынул ливень.

— Ну что, послушаешь меня теперь? — заметил я, когда мы выпрыгнули наружу. Мы с Франклином суетливо принялись ставить тент. Однако прежде чем мы успели это сделать — почти прежде чем успели натянуть дождевики, — полил настоящий ливень. Казалось, вода льется ведрами. Затем, едва мы подняли верх, высушили сиденья, надели плащи и начали задыхаться от жары, гроза закончилась. Выглянуло солнце, дорога казалась золотой, трава — божественной. Вдалеке, далеко за полями, было видно, как где-то еще идет дождь.

— Да, — прочувствованно и нежно произнес я, — «это край мой, родные места»; только жаль, что свои памятные особенности он демонстрирует столь наглядно. Мне можно показать, что все осталось прежним, без риска быть убитым.

Земля улыбалась. Я уверен в этом. Разве не бывает улыбающихся земель?