«Праздник по-индиански»

Мое мнение о бедной старой человеческой природе стремительно шло вверх.

— Ты взял их?

— Да, часть. Пришлось, в некотором роде; но я вернул их довольно скоро. Я часто вспоминаю тех людей.

Мы прекратили разговор о его карьере, спустились посмотреть на столовую и проверить нашу машину. Место оказалось настолько неуютным, а время было еще столь ранним, что мы решили не оставаться здесь завтракать.

Пока я сидел на крыльце, а Франклин ушел поднимать Спида, к гостинице подъехал автомобиль с мужчиной и тремя женщинами; на машине развевался сливовый вымпел с надписью «Лансинг, Мичиган». Вымпелы, судя по всему, вошли в привычку у путешественников, прибывающих с запада. Эти туристы остановились, и я был абсолютно уверен, что они сделали это из-за моего присутствия здесь. Они подумали, что кто-то завтракает. Шурша своими дорожными нарядами, женщины выбрались наружу и отряхнулись, в то время как их спутник отправился на разведку. Вскоре он вернулся, а вместе с ним и наш молодой хозяин, который в ярком утреннем свете казался еще большим фермером, чем прежде, — настоящим пахарем. Что-то в его грубой, неотесанной силе и энергии пришлось мне по душе. Я вспомнил про его пьяницу-отца и о том, как он, возможно, пытается обустроить это место, несмотря на отсутствие опыта и никчемного родителя на шее. Теперь он в упор посмотрел на меня.

— Вы народ завтракать будете? — спросил он.

— Нет, — любезно ответил я.

— Не будете?

— Нет.

— Ну, — продолжал он, поворачиваясь к новоприбывшим, — тогда вы можете позавтракать.

Итак, подумалось мне, этим людям придется съесть прескверный завтрак, который готовится для нас. Поделом им — вугарным, показным созданиям. Впрочем, когда мы уже уезжали, Франклин пояснил, что с нас взяли дополнительную плату, которую он не стал оспаривать, за то, чего мы, по всей видимости, не заказывали. Я объяснил, что это за неоеденное нами блюдо.

И вот мы снова покатили по тем восхитительным загородным дорогам, которые в лучах утреннего солнца, с искрящимися от росы полями, спешащими на работу крестьянами и парящими в небе птицами казались просто прекрасными. Воздух после нашей душной комнаты был таким бодрящим, что я запел. Маленькие белые домики жались к далеким зеленым холмам, их окна сияли, как полированное золото. Зеленые ветви нависали над дорогой, едва ли не касаясь наших лиц. Небо, тень, роса казались небесными дарами. Я думал о Франклине и его отце, о том, как тот на рассвете стоял на отцовских полях, глядя на деревья — те окутанные туманом утренние деревья — и мечтая стать художником.

Между тем мой ум был занят резким контрастом, который вся эта поездка составляла с моим путешествием по Европе, даже по самым бедным и заброшенным уголкам, которые я посетил. В Англии, Франции, Германии, Италии, Голландии, Бельгии, Швейцарии было столько всего интересного — столько памятного, живописного, странного или художественного, — но здесь... ну что же, здесь были просто такие городки, как этот, и Бингемтон, и Скрантон, и Уилкс-Барре — места, лучшее, что можно сказать о которых, это то, что они оживленные, яркие и строят что-то, что в будущем, несомненно, покажется очень красивым, я в этом уверен.

И все же я то и дело повторял себе, что, несмотря на все это, даже на все то дурное, что можно сказать об Америке, она на самом деле лучше Европы. И почему же? Ну, из-за какого-то неуловимого начала — надежды, или мужества, или молодости, или бодрости, или иллюзии, чего угодно; но средний американец или средний европеец, переселившийся в Америку, — человек более достойный или по крайней мере более динамичный, чем средний европеец у себя дома, даже француз. В нем больше упорства, куража, юмора или небрежного лихого метода, который одновременно эффективен, самодостаточен и утешителен. Его душа, несмотря на все оковы, которыми правящие гильдии пытаются ее опутать, свободна. По сей день, независимо от того, что есть или может быть, он, похоже, не осознает, что несвободен или каким-либо образом угнетен. Для него не существует правящих классов. Он поет, свистит, шутит, громогласно хохочет, спорит со всеми на сигары, пиво, еду; жует табак, смачно сплевывает, курит, сквернословит, раскачивается из стороны в сторону, сдвигает шляпу набок и вообще во всех отношениях представляет собой этакого «парня хоть куда». Он ничего не знает об истории — ну или самую малость — и ему наплевать. Он ничего не смыслит в искусстве, — но, боже мой, кто, имея вечные холмы и всю природу в качестве фона, не может обойтись без изобразительного искусства? Еда у него не сказать чтобы выдающаяся, хотя и в изобилии, одежда сшита у Стейн-Блоха или Харт, Шаффнер и Маркс, и в целом он представляет собой шумную, кричащую, довольную собой массу — но о, эта его веселая, самодостаточная душа! Никаких стонов! Никаких слез! Навстречу самой судьбе он шагает, насвистывая «Янки Дудл» или «Индейку на соломе». На сленге его собственных улиц: «Ну разве найдешь лучше?»

И все же мои симпатии возвращались к молодому хозяину постоялого двора, и в конце концов я достал карту, чтобы посмотреть, не удастся ли мне обнаружить название этого крошечного городка или перекрестка, где притупилась гостиница. Ей оказалось местечко Хеманг.

Я тут же вспомнил историю о кандидате в губернаторы двадцатилетней давности, который происходил как раз из этих мест или этого округа штата Нью-Йорк. Бывший некогда окружным прокурором или вице-губернатором, он в один прекрасный день был выдвинут кандидатом на пост губернатора от правящей партии. Его шансы были великолепны. На небе не было ни облачка. Считалось, что он блестящ, подает большие надежды и в будущем вполне может стать президентом. Важное собрание было созвано в Нью-Йорке, полагаю, в «Медисон-Сквер-Гарден», судя по всему, чтобы ратифицировать его выдвижение и отпраздновать его. Присутствовал весь политический бомонд, который обычно украшает подобные мероприятия. «Гарден» был полон. Но, увы, под звуки аплодисментов, вызванных его вступительной ораторской речью, он остановился и снял пальто — точно так же, как сделал бы на митинге где-нибудь на севере штата, здесь же, в Хеманге. Публика ахнула. Утонченные лидеры столицы застонали. Как! Снять пальто во время политической речи в «Медисон-Сквер-Гарден»? Кандидат в губернаторы штата Нью-Йорк? Это полностью погубило его. О нем больше никогда не слышали. Я, будучи в то время лишь зеленым юнцом, долго размышлял над этим внезапным поворотом судьбы как над примером необходимости различать аудитории и классы. Это заронило в мою душу холодную, иезуитскую мысль, которую я еще долго не мог забыть. «Никогда не снимай пальто не в том месте» — вот максима, которая какое-то время владела моим умом. И вот мы оказались в Хеманге, месте, куда этот человек впоследствии удалился, чтобы предаться размышлениям, вне всякого сомнения, о тех дорогостоящих глупостях и ошибках, которые мы порой совершаем, не имея ни возможности, ни знаний, чтобы уберечься от них.

Через полтора часа мы завтракали в Элмире — месте очень похожем на Бингемтон, в традиционном ресторане «Ратскеллер-Гриль-Кафе де Берлин». Этот был весь усечен тисненой золотой бумагой и сценками тевтонской охоты, со стандартными тяжелыми массивными столами в миссионерском стиле, не говоря уже о въевшемся запахе выкуренных накануне вечером сигарет. Там также были чернокожие официанты и еще одна компания автомобилистов, которые за весьма изысканным завтраком оживленно рассуждали о маршрутах, машинах и далеких городах. Здесь нам предстояло определить направление нашего дальнейшего пути, поэтому вскоре мы отправились на поиски местного автомобильного клуба.

ГЛАВА XVII КУРИЦА С ВАФЛЯМИ И ГОРОДОК БАТ

Мы разыскали сотрудника автомобильного клуба Элмиры — невысокого, сутулого, лысого человека с глубоко посаженными глазами, который встретил нас с благодушным потиранием рук и сердечной ухмылкой, словно мы были именно теми людьми из всех остальных, видеть которых он был рад больше всего.

— Проходите, джентльмены, — окликнул он нас, когда мы с Франклином появились в дверях. — Чем могу помочь? Ищете карты, маршрут или что-нибудь еще?

— Скажите-ка, — поинтересовался я, желая сразу перейти к делу, — есть ли к западу отсюда хорошие дороги, которые привели бы нас прямо в Огайо, не заезжая на север в Буффало?

Он почесал затылок.

— Нет, едва ли, — ответил он. — Большинство хороших дорог лежит к северу отсюда, вокруг Рочестера, где проходит главная транспортная магистраль. Ну, есть тут одна хорошая дорога — или ее часть... — и он пустился в долгие бессвязные рассказы о какой-то дороге, которую собирались построить, но пока еще... и так далее, и тому подобное. Я почувствовал, как моя идея несколько иного путешествия улетучивается.

— Зато вот, — продолжал он, поднимая одну из тех карт, которые различные отели и городки выпускают совместно для привлечения автомобилистов, — чем плоха Онондогская тропа? Она ведет через Корнинг, Бат, Авоку, Дансвилл, Дженесео и Эйвон, а там вы выходите на главную дорогу через Батавию прямо на Буффало. Это отличная дорога, с хорошим твердым макадамом почти на всем протяжении, а когда доберетесь до Эйвона, попадете в один из лучших отелей на свете. Оказавшись там, просто катите свою машину прямо на территорию, заходите в ресторан и попросите подать вам их фирменную курицу с вафлями. К тому моменту, как вы туда доберетесь, вы как раз проголодаетесь и еще скажете мне спасибо за совет.

Мне показалось, что в этой речи мистическим образом проступило раздвоенное копытце владельца отеля в Эйвоне. Однако далеко слева на другой ветке той же дороги я разглядел свою любимую Варшаву в штате Нью-Йорк.

— А что не так с дорогой, что ведет туда? — спросил я, указывая на нее пальцем.

— Ну, я вам так скажу, — ответил он, — там в основном грунтовка, а хороших грунтовок, как вы сами знаете, если много ездили на машине, не бывает. Какой-то человек звонил сюда сегодня утром и хотел узнать, есть ли отсюда хорошие грунтовые дороги на Ютику, так я ему ответил: «Милостивый государь, хороших грунтовых дорог не бывает нигде. Такого понятия вообще не существует».

Мне снова мерещился владелец отеля в Эйвоне, улыбающийся и манящий рукой — с курицей в одной руке и тарелкой вафель в другой, — но он меня совершенно не привлекал. Все эти гостиничные маршруты и эти американцы, так быстро стремящиеся извлечь выгоду из всего — автодорог, пейзажей, водопадов, всего на свете! «Будь они прокляты, будь прокляты, будь прокляты», — тихонько проговорил я про себя. — Почему все нужно превращать в бизнес?» К тому же многие участки дорог, по которым мы проехали в Нью-Джерси и Пенсильвании, были грунтовыми, и при этом превосходными. Я безмятежно улыбнулся, решив извлекать максимум пользы из всего происходящего, как бы сильно мне ни хотелось в Варшаву.

Но наш собеседник, казалось, был полон решимости отправить нас через Эйвон и Батавию. Он продолжал рассказывать о том, как страстно желал убедить человека, звонившего по телефону, в отсутствии хороших грунтовых дорог, но я с радостью отметил, что это ему, судя по всему, не удалось. Тот человек, вероятно, кое-что смыслил в грунтовых и государственных дорогах — в том виде, в каком мы их застали, — и отказался следовать его указаниям. Мне было приятно думать, что, что бы ни решил Франклин под влиянием этого совета, нам предстояло проехать еще порядочное расстояние, прежде чем придется окончательно отказаться от поездки в Варшаву — во всяком случае, миль семьдесят пять или сто. Ведь на протяжении этого расстояния наш предполагаемый маршрут вел прямо к Варшаве, и это меня немного подбодрило.

ЗА ЭЛМИРОЙ Раннее утро

И вот за Элмирой, на протяжении ста двадцати миль или более, вплоть до самой Варшавы, нас ждал один из самых восхитительных дней — совершенно райский день, с чудесной погодой, синеющим небом и ни малейшим намеком ни на что иное, кроме как на сезон жатвы. Пока мы катили вперед, над землей раздавался стук жаток — огромных механических комплексов из двигателей, молотилок, зерноочистительных машин и копнителей соломы с длинными желобами или желобами, взметнувшимися высоко в воздух и выносящими лишенную зерна солому и мякину, выдувая их на единый холм. Было поистине удивительно видеть, как мили за милей, миля за милей собирается насущный хлеб Америки.

А эти изумительные стада коров, в основном голштинской породы, которые дают молоко для поездов, еженощно и ежедневно устремляющихся к тому огромному скоплению городов под названием Нью-Йорк с его восьмимиллионным населением.

В одной лишь этой пенсильванско-нью-йоркской долине, которая, казалось, тянулась непрерывно от Уилкс-Барре до западного Нью-Йорка, право же, от Чесапикского залива до водопадов Дженесео, действительно паслись стада на тысячах холмов.

На первом участке дороги из Элмиры было слишком много движения, и к этому моменту я начал осознавать масштабы революции, произведенной автомобилем. Тридцать лет назад эти дороги, как и везде, пересекали бы в лучшем случае повозки и пролетки, но теперь в это субботнее утро пути были забиты крестьянами, едущими в город на автомобилях, или, как всегда выражался Спид, «на машинах и «фордах»». Почему эту полезную маленькую машину принято презирать, для меня загадка, ведь она выглядела почти так же презентабельно и передвигалась ничуть не медленнее остальных. Фермеры использовали ее как семейный фургон — отвозя в город мешки с пшеницей или другую продукцию и привозя оттуда бакалею и прочие необходимые вещи.

В Корнинге, городке с населением около десяти-двенадцати тысяч человек, примерно в двадцати милях к западу от Элмиры, мы обнаружили город, столь же процветающий, как и большинство остальных, судя по всему, и столь же наивный. Поскольку была суббота, местные жители из окрестных селений начали съезжаться в центр, но я не заметил в них того деревенского колорита, который, казалось, был им свойственен в годы моей юности. Покидая каждый городок, где мы задерживались слишком долго, мы давали торжественную клятву не тратить столько времени на маловажные селения, которые были почти неотличимы друг от друга; но всякий раз, когда на горизонте вырастал очередной городок и мы врывались на его главную улицу, уставленную магазинами и заполненную людьми, против человеческой природы было не выйти и не поглазеть по сторонам. Всегда находился повод: открытки на память о нашей поездке, или еда, или какая-нибудь выпивка, или даже попкорн (любимое лакомство Франклина), или арахис, или конфеты. Подумать только — трое взрослых мужчин выходят из машины, чтобы купить конфет!

Именно здесь, в Корнинге, я впервые заметил, что у Франклина необычайно чуткий нос и глаз на выискивание идеальных деревенских типов. Те, кто читал «Главные дороги» Хэмлина Гарленда, сразу поймут, что я имею в виду — не грубые, очевидные, можно сказать, карикатурные типы, а те более сложные и трогательные характеры, которые изо всех сил стараются не казаться деревенскими и при этом столь очевидно остаются таковыми. Я изо всех сил пытался сформулировать для себя, пока Франклин время от времени подталкивал меня локтем, что же такого в этих интересных личностях — мальчиках, женщинах или молодых людях из глубинки, одетых в эти странные, новые, «магазинные» костюмы, — что делает их столь притягательными и трогательными для меня. В «Главных дорогах» это ощущение передано в полной мере. Времена с тех пор немного изменились, и тем не менее перед нами были те же типажи — румяный, широкоглазый парень в новом коричневом костюме и шляпе за двадцать пять центов, смотрящий на людей так, будто весь мир и любое его движение — сплошной сюрприз, и женщины, прогуливающиеся по улицам, непригодным, надо сказать, с общественной и интеллектуальной точки зрения, и пытающиеся выглядеть так, будто у них есть какое-то дело и куда-то нужно идти. Я всегда подозреваю, что они едят где-нибудь в повозке за каким-нибудь магазином — холодный перекус, захваченный с собой на этот случай, — или просят разрешить добавить к скромному угощению, скажем, стаканчику мороженого с содовой, что-нибудь из своей корзинки.

О, эти прелестные дороги, по которым они приезжали, лесные уголки, где стоят их дома, маленькие школьные здания, широкие просторные поля, где компании составляют вороны, черные дрозды и сойки, серые заснеженные поля зимой, черные ажурные деревья по краям — и великие города, которые преследуют в мечтах этих мальчишек и девчонок и в конце концов манят так многих из них прочь.

За Корнингом пошли другие восхитительные маленькие городки: «Пейнтед-Пост» с церковью столь необыкновенной простоты, с маленьким шпилем — таким тонким и высоким, что он был поистине прекрасен; Кэмпбелл с одной из тех типичных деревенских улиц, усаженных домами, которые заставляют пожелать остаться здесь на дни напролет, навещая деревенскую родню; Савона — раскаленная улица с сельскими магазинами, где Спид остановился за маслом и бензином. По поводу Савоны, в которой не было ни единого дерева для утешения, где мы с Франклином сидели и пеклись под солнцем, пока Спид пополнял запасы, Франклин рассказал мне историю о том, почему главная улица Кармела, его родного города, лишена деревьев. Когда-то там росли деревья, прекрасные деревья, но с приходом столичного духа и стремления перехватить проезжающий мимо автомобильный поток было решено немного расширить улицу, сделать ее более торговой и, следовательно, более привлекательной. Идея, которая первой пришла в головы всем тем, кто жаждал столичного благоустройства, заключалась в том, что деревья должны быть вырублены.

— Почему? — спросил какой-то любитель деревьев как предметов красоты.

— Ну, ты же не видишь деревьев на Мейн-стрит в Индианаполисе, верно? — победоносно ответил другой.

Сражение было проиграно и выиграно прямо там — эталоном служила Мейн-стрит в Индианаполисе. «Собираемся ли мы быть похожими на Индианаполис — или на Чикаго, или на Нью-Йорк, — или нет? — слышу я вопрос какого-то крепкого деревенского жителя. — Если нет, оставьте деревья в покое».

Какой же провинциал станет сохранять какое-то дерево в ущерб тому, чтобы стать похожим на Нью-Йорк, хотелось бы мне знать. Вот почему, подозреваю я, мы и жарились целых пятнадцать минут в Савоне.

А затем появился «городок Бат», как мы с тех пор стали называть его по причине, которая вскоре выяснится, — милый, прелестный, по-летнему теплый городок с такой восхитительной площадью, что при одном взгляде на нее мы тут же вышли из машины и проболтались в тени больше часа вопреки нашему решению.

Здесь, на Востоке, по какой-то причине эта идея простой зеленой открытой площади, без какого-либо отвратительного изваяния солдата времен Гражданской войны в США, возвышающегося на высоком постаменте, осталась неиспорченной. В Уилкс-Барре, Нью-Милфорде, Овего и теперь в Бате такая площадь была, а в Нью-Джерси и Новой Англии я видел их десятки. Окружные учреждения, как правило, располагаются вокруг нее, а не на ней самой, как заведено дальше на западе.

На западе — везде к западу от Пенсильвании, а иногда и к востоку от нее — общественная площадь не считается полной без здания суда или по крайней мере памятника солдатам и матросам (либо и того, и другого), водруженного в самом ее центре, причем эти сооружения представляют собой точную копию любого другого здания суда или памятника на тысячу миль вокруг. Сама идея сделать что-то оригинальное сурово пресекается. Каким бы ты ни был в Америке или где-либо еще, судя по всему, тебе нельзя отличаться от других. Держись за стандарты и поступай так, как твои предки! Строь все здания судов и памятники так, как они должны строиться — то есть в строгом соответствии с традицией. Если вы в это не верите, посетите любой окружной центр между Нью-Йорком и Сиэтлом.

ФРАНКЛИН МЕЧТАЕТ НА БЕРЕГУ РЕКИ ЗА САВОНОЙ

Но эта площадь в Бате, как и некоторые другие в Новой Англии и в Овего, была особенно приятна тем, что на ней не было ни здания суда, ни памятников — лишь эстрада для оркестра да множество скамеек, расставленных под развесистыми и крепкими деревьями. Под их высокими ветвями, раскинувшимися шатром над дорожками и скамейками, на проволоке были гирляндами развешены лампы для вечернего освещения этого места. Вокруг площади, по ее сторонам, находились жилые дома, церкви, общественная школа, несколько окружных офисов, а с восточной стороны — магазины, и все это несло на себе печать мирного деревенского уюта. Несколько крестьянских семейств обедали прямо из корзин, сидя в повозках, в то время как их лошади были распряжены и привязаны сзади. На скамейках расположилось немало старых солдат, коротающих время в тени. Почему ветеранов так много в наши дни, было выше моего понимания, о чем я и заявил. Прошло уже пятьдесят четыре года с начала войны, и вот они здесь — по всей видимости, десятки их, причем все довольно бодрые и на вид едва ли старше шестидесяти пяти. Чтобы принимать хоть какое-то участие в великой войне за независимость, каждому из них должно было быть по меньшей мере по семьдесят лет.

Как выяснилось, неподалеку находился дом ветеранов — государственный приют, и поскольку стояла суббота, улицы были полны ими. Они выглядели сварливой, склочной компашкой. Позже мы видели многих из них на дороге, ведущей к их заведению — сильно пьяными. Желая завязать разговор с кем-нибудь из ветеранов, мы обратились к троившим сидевшим на скамейке старикам по поводу пьяной женщины, которая отплясывала перед ними с неопрятным, грязным весельем.

— Э та, — произнес один из них, маленький, сухопарый тип с цепкими руками, высоким дребезжащим голосом, шутовским выражением лица и смехом столь же искусственным и механическим, каким только может быть смех, — этаким стандартным, повседневным привычным смехом, — о, да это же Пит-и-Утка. (Передаю так, как это звучало.)

— Пит-и-Утка! — воскликнул я.

— Да уж, сэр, Пит-и-Утка, — и раздался высокий, кудахчущий, стаккато смешок. — Так ее здесь все называют, Пит-и-Утка. Ума не приложу, с чего это они ее так прозвали, но зовут именно так, Пит-и-Утка, и пьяная она старая карга... просто старая пьяная девка, — и тут он залился бессмысленным смехом, шлепая себя по коленям и широко открывая рот.

— Я отродясь больше никак ее не слыхал. Верно ведь, Эдди? — хи-хи! хо-хо! ха-ха! Да, ее вечно так зовут — Пит-и-Утка. Не более чем жалкая старая пьяная дура, каких полно в этом самом городке Бат — хи-хи! хо-хо! ха-ха!

— Но ведь она здесь не одна забавная штучка. Вон там строят здание, — продолжал он, — у которого есть фасад и тыл, но нет боковых стен — единственное здание в городке Бат, у которого нет боков, а только перед и зад. Хи-хи! ха-ха! хо-хо!

Мы посмотрели в указанном направлении, но это оказалось обычное торговое здание, возводимое между двумя другими по методу общей капитальной стены. Судя по всему, это был банк, а фасад собирали из белого мрамора.

— Да уж, сэр, единственное здание в городке Бат, у которого нет боков, а только фасад да тыл, — и он снова провалился в свой пустой, праздный смех. Очевидно, он так долго занимался тем, что пытался — или забавлялся тем, что пытался — выискивать шутки в мельчайших пустяках, что полностью утратил всякое чувство пропорций и ценности. Малейшая вещь при таком дефиците поводов для радости принимала преувеличенно комичные черты. Он источал неосознанную бурлескную стихию. Внезапно он с ноткой серьезности добавил: — А говорят, что этот фасад обойдется в семнадцать тысяч долларов. Джи-хосафат! — Он с затаенным упорством протянул слог «Джи». Было поистине очевидно, что в его представлении семнадцать тысяч долларов составляли огромную сумму.

Было жалко смотреть на него, сидящего здесь в своей выцветшей, почти рваной одежде, и на всех этих других одиноких стариков-ветеранов вокруг. Я начал ощущать подводное течение этого бряцающего фарса под названием жизнь. Каким же кладбищем кажется старость!

Там был еще один старый солдат — высокий, дородный, елейный, с какими-то проблемами с бедром, который пояснил, что до предыдущего года жил в Бруклине и воевал под началом Гранта перед Ричмондом и в сражении в Глуши. Эти бесконечные древние рассказы казались сейчас какими-то бледными на фоне бушующих в Европе страшных бурь войны. И я не мог отделаться от мысли о том, как же абсолютна безразлична жизнь к отдельному человеку. Какими тривиальными, бесполезными и бесцельными мы становимся в старости! Какой толк всем этим старикам от всего этого шума, пафоса и суеты вокруг войны? К чему им патриотизм, газетная шумиха и участие в чужих битвах теперь, когда они состарились? Вот они — выброшенные на мель, разбитые, забытые. Кому на самом деле есть дело до того, что с ними станет? Пятьдесят лет назад ими восхищались мгновение как спасителями отечества. А теперь они ковыляют по таким вот площадям, осуждаемые самодовольным мещанством маленьких городков, презираемые за потакание единственному бальзаму для разочарованных душ и размышляющие о том, чего больше нет. Мне хотелось уехать, и мы вскоре уехали, жашдая почувствовать успокаивающие волны перемен.

Хотя в Бате солнце внезапно затуманилось этими размышлениями о безжалостной поступи времени, на воле, на открытых полях, оно по-прежнему бодрило. Всего в нескольких милях пути мы вышли к берегам небольшой речушки, которая много миль петляла по этим местам, мелко журча по грубым валунам или разливаясь глубокими серо-зелеными омутами. Прочь ушли старые солдаты в синих мундирах, невзгоды какой-нибудь капризной старухи вроде «Питки-Утки». Как раз здесь холмы, казалось, отступили, и местность стала совершенно плоской, напоминая голландский пейзаж. Мы подъехали к участку ручья, укрытому рощами, подступавшими к самой воде, и небольшими зарослями дикой ивы. Чуть ниже по течению несколько девушек, одна из них в красной куртке, удили рыбу. Чуть дальше в воде по колено стояло несколько голштинских коров. Место выглядело настолько заманчивым, что я начал упрашивать всех искупаться. Когда показался живописный берег, а над ним — железный мост, казавшийся стихотворением посреди деревьев, Франклин вдохновился. — Выглядит довольно заманчиво, — заметил он.

Как обычно, у Спида нашлось какое-то дело — бог весть какое, вероятно, полировка каких-нибудь болтов. Мы же с Франклином прорвались сквозь колышущиеся узоры нивяника и золотарника к серо-зеленывым ивовым рощам, где среди буйных зарослей сорняков, белесатой гальки и камней вскоре вышли к кромке воды и небольшому травянистому бугорку у подножия дерева. Здесь на кустах и ветках мы развесили одежду и вошли в яркие, журчащие воды. Течение было очень быстрым, хотя и мелким — не выше колен. Раздвинув камни и прилягши на гальку и песок под водой, можно было позволить потоку с бешеной скоростью нестись поверх тебя, создавая ощущение, будто тебя осязают мистические руки. Лежа так, мы едва могли удержаться на месте, чтобы стремительный поток не увлек нас дальше.

Небо между стенами зеленого леса казалось особенно синим. Окружающие нас крупные валуны заросли тонким зеленым мхом, но оставались чистыми и красивыми, а вода журчала и плескалась. Лежа на спине, я видел в окружающих деревьях малиновок, соек и пересмешников. Я развлекался тем, что брызгал ногами в воздух, бросал камни в противоположный берег и наблюдал за выходками Франклина. У него было сильное, худощавое белое тело, выдававшее в нем человека, чья юность прошла на сенокосах. Его белые волосы и прямой нос делали его похожим на какого-то древнего этруска, бродящего по воде. Нас не тревожил никакой звук, и я мог бы провести остаток дня лежа в этом говорливом потоке — вода была такой теплой, — слушая птиц, наблюдая, как ветер колышет листья, и созерцая синее небо. Было так тепло, что стоило приподнять тело, как ветер и солнце мгновенно высушивали кожу. Мне не хотелось уходить.

ГОРОДОК БАТ

ГЛАВА XVIII МИСТЕР ХАББАРД И АВТОМОБИЛЬНЫЙ ФЛИРТ

Авока, что сразу за этим местом, оказалась приятным маленьким городком со шпилем белой церкви, дремлющим в лучах полуденного солнца. Мы попытались перекусить, но у нас ничего не вышло — вернее, удалось раздобыть лишь сэндвичи, будь они прокляты! — да к тому же сэндвичи с ветчиной. Боже мой, как же я ненавижу сэндвичи с ветчиной, когда проголодался настолько, что хочу нормальной еды! И местечко под названием Аркпорт оказалось не лучше, хотя там мы раздобыли бананов — целых восемь штук — и, кажется, я съел их все. Не помню точно, но вроде бы так. Франклин же питался почти исключительно попкорном и конфетами!

В Авоке мы узнали о двух вещах, которые значительно изменили наш маршрут.

Во-первых, неторопливо одеваясь после купания, Франклин стал листать карту, чтобы выяснить, где мы находимся и как называется этот поток, как вдруг его взгляд упал на волшебное название: Ист-Аврора. (Только представьте себе городок по имени Ист-Аврора!) Здесь до недавнего времени (когда затонула «Лузитания», он и его жена утонули) жил некий Элберт Хаббард — писатель, издатель, лектор, редактор, производитель «художественной» мебели и предметов искусства, чьи личные особенности и взгляды вызывали у определенного типа американцев более лихорадочный интерес, чем кто-либо другой, за исключением разве что Уильяма Дженнингса Брайана или Билли Сандея.

В молодости, когда он только писал свои увлекательные «Маленькие путешествия по домам великих и выдающихся людей» (только подумайте над этим названием!), он тоже казался мне потрясающим. Я никогда не слышал, чтобы он будоражил те черствые, пресыщенные, нераскаявшиеся редакции и залы крупных городов, где обитают пронырливые, прожженные и злые персонажи, не говоря уже о самых тупых из тупых; но когда дело доходило до провинции, там он блистал. В просторах грандиозного и раскинувшегося повсюду движения Чотоква, с его залами и алтарями почтения, он был своим человеком, настоящим пророком. Здесь им восхищались, его боготворили. Эти люди покупали его мебель и читали его книги, а в актовых залах государственных школ, клубов, обществ, кружков по пропаганде того, сего или чего-то еще цитировали его мысли. Лично я перерос мистера Хаббард довольно рано. Он увлекал меня месяца четыре, на двадцать четвертом или двадцать пятом году жизни, а потом этот интерес сошел на нет. Позднее его мебель в стиле ройкрофт, книжные переплеты, лампы и тому подобные вещи начали вызывать у меня дикое отвращение. Они казались невозможными, верхом банальности; однако он продолжал открывать магазины в Нью-Йорке, Чикаго и других городах, приумножая свою славу. В конце концов он превратился в этакого заурядного шарлатана, подобно столь многим другим бродягим проповедникам, наводняющим Америку.

Этот великий человек обосновался здесь, в месте под названием Ист-Орора, недалеко от Буффало, много лет назад и возвел там, как мне всегда представлялось, обширные фабрики, студии или просто помещения для производства, хранения и продажи всех многочисленных изделий искусства, на которые он ставил печать своего одобрения. Здесь печатались все те редкие и прекрасные книги в мягких кожаных переплетах, с прошитыми вручную шелковыми форзацами и множеством художественных чистых листов, которые всегда вызывали у меня легкое отвращение при взгляде на них. Здесь распиливались, строгались и, без сомнения, полировались вручную все те безупречные породы дерева, что шли на изготовление его мебели Roycroft. Здесь ковались, полировались и тщательно обрабатывались различные металлы, превращавшиеся в его произведения искусства. Мне всегда казалось, что это поистине замечательное заведение, хотя книги, мебель и предметы искусства меня нисколько не привлекали. Они были слишком вычурными.

Во всех своих трудах он проповедовал суровое, простое, долговечное — ту строгую красоту, которая берет начало в необходимости, а продолжается в пользе. Для всех подобных изделий, на что он сам неустанно указывал, искусство было побочным продуктом — естественным результатом импульса к совершенству жизненного начала. Где-то в самой природе крылось нечто, что жаждало и искало красоты, ясной, сильной, естественной красоты силы и необходимости. Кто сотворил тигра? Кто наделил совершенством льва? Взгляните на дерево. Посмотрите на холм. Разве они не прекрасны и разве не подчиняются законам необходимости и обусловленного применения? Воистину, воистину.

Когда бы я ни глядел на любую из его книг, предметов искусства или мебели, при всей их массивности, долговечности и солидности, которые должны быть присущи всему, созданному для износа и сурового использования, в них было нечто такое, что вовсе не казалось продиктованным этими нуждами. В них присутствовала избыточность полировки, орнамента и ненужных украшательств, которая меня ужасно раздражала. «Здесь происходит борьба, — говорил я себе, — попытка смешать две вещи, которые никогда не могут смешаться, — масло и воду, роскошь и крайнюю, суровую долговечность». Это выглядело так, будто кто-то взял Авраама Линкольна и облачил его в бальные одежды денди, завив ему волосы, надушив бороду, обув его ноги в лакированные туфли, а затем заявил: „Господа, перед вами совершенный человек“.

Что ж, взгляните на него!

То же самое касалось и этой мебели, и этих предметов искусства. Они представляли собой потребности бревенчатой хижины, разукрашенные всеми безделушками Пти-Триана. Это больше не были потребности бревенчатой хижины, и они, безусловно, не имели ничего общего с совершенством Хеппелвайта или Шератона либо с убедительным очарованием великих эпох. Они являлись лишь смесью деревни и города, в том виде, как их понимал их создатель, лишенной подлинных достоинств и того, и другого, и мне казалось, что они стонут от своего несчастливого союза. Это выглядело так, будто некто собрал все худшее и лучшее из американской жизни и скрепил их вместе, толком не сплавив. Сама эта идея была фальшивой. Создатель их был художественным клоуном.

Но когда заходила речь о возможности взглянуть на его имение, я проявлял достаточный интерес. Всего за несколько недель до этого страна гудела от новостей о его смерти и случившейся трагедии. Длинные, исполненные признательности передовицы появились во всех наших американских газетах (на какие только темы не пишут длинные, исполненные признательности передовицы американские газеты!). Так что я был заинтересован, как и Франклин. Он предложил поехать в Ист-Орору, и я с удовольствием отметил, что если мы туда отправимся, нам придется проехать через Варшаву в Нью-Йорке. Это решило дело. Я согласился немедленно.

Другим вопросом, который мы обсудили в Авоке, было то, что если мы выберем лучшую дорогу оттуда и поедем по ней до Портиджвилла, то окажемся в непосредственной близости от водопадов реки Дженеси, и «они так же хороши, как все, что мне доводилось видеть в Америке», как выразился один местный житель. «Я видел Ниагару и те водопады на Большой Канаве в Западной Вирджинии, но я никак не ожиду увидеть что-то лучше этого». Говорил деревенский кузнец и владелец гаража из Авоки. А Портиджвилл лежал как раз на дороге в Варшаву и Ист-Орору.

Мы тронулись в путь в одно мгновение, с бутербродами с ветчиной в руках.

Именно когда мы мчались из Аркпорта по направлению к Канасераге и водопадам Дженеси, я впервые испытал то, что можно назвать автомобильным флиртом. Сразу после выезда из Аркпорта, когда мы держали курс на городок под названием Канасерага, мы нагнали и обогнали трех девиц на машине, несколько превосходившей размерами нашу собственную, которой молодой шофер управлял на весьма высокой скорости. Правилом дороги и законом в большинстве штатов предписано, что если машина не желает оставаться впереди, двигаясь с разрешенной скоростью, она обязана принять вправо, чтобы пропустить любое приближающееся сзади и подающее сигнал транспортное средство.

Большинство шоферов и, уверен, все пассажиры делают это с неохотой. Жестоко признавать, что какая-то машина способна обогнать вашу или что вы готовы глотать чью-то пыль. И все же, если автомобиль преследует вас и поднимает страшный шум, требуя уступить дорогу, что тут поделаешь — разве что идти на открытый конфликт и возможную беду, аварию, поскольку шоферы и владельцы порой обладают вспыльчивым нравом и любят проучить упрямых, жадных «дорожных хамов», пусть даже в процессе такого урока вы сами попадете в переделку. Франклин рассказал нам, что всего за несколько недель до этого он только что завершил судебный спор подобного рода, в ходе которого некий мужчина, не уступивший дорогу и задетый по касательной его машиной (сам Франклин отсутствовал, а его катавшийся на машине шофер отличался вспыльчивым нравом), грозил подать иск о возмещении как физического, так и материального ущерба. Именно эта угроза подать в суд за физические увечья привела к компромиссу в пользу Франклина, поскольку угрожать кому-либо противозаконно, особенно по почте, как в данном случае; и таким образом Франклин, угрожая в ответ, сумел избежать ответственности.

Как бы то ни было, эти три девицы или их шофер при нашей первой попытке сблизиться отказались уступить дорогу, хотя и прибавили скорости, пытаясь удержать лидерство. Одна из них, веселая особа в розовой шляпке, оглянулась и полуулыбнулась нашему замешательству. В тот момент я проявил к ней не больше интереса, чем кто-либо другой из нас, ибо в ситуации подобного рода как угадать, кто из них избранница?

Как умелый шофер, хозяин отличной машины и бывший руководитель колонны на определенном участке Линкольн-Хайвей, мог ли такой человек, как Спид, стерпеть подобный отпори? Разумеется, как и подобает всем славным и верным шоферам, увеличив собственную скорость, пристроившись вплотную и подняв такой шум, чтобы они были вынуждены уступить дорогу. Он так и сделал, и на протяжении трех или четырех миль мы неслись в облаке пыли под непрекращающийся рев клаксонов. В конце концов нам действительно позволили обогнать их, не обойдясь при этом без недобрых и даже презрительных взглядов в нашу сторону, словно говорящих: «Вы воображаете себя ужасно умными, не так ли?» — хотя в случае с девицей в розовой шляпке мне не показалось, что ее гнев был слишком силен. Она была слишком забавно и весело настроена. Я сидел безмятежно и спокойно, оглядывая окрестный пейзаж, лишь невольно отметив, что молодые леди весьма привлекательны и что та, что в розовой шляпке, проявляет интерес к кому-то в нашей машине — к Спиду или к Франклину, решил я, скорее к Франклину, поскольку он выглядел очень элегантно в своей тщательно сшитой одежде. Я и помыслить не мог, что это относится ко мне. Что же до Спида, с закрученными усами и сигаретой в зубах, то он выглядел слишком красавцем, чтобы снизойти до флирта с какой-нибудь деревенской наследницей, скажем так. Эти шоферы — вы же знаете! Но чуть позже, когда мы неслись на всех парах, вообразив, что оторвались далеко вперед, и предавались праздности, эта самая машина снова подкралась сзади, поднимая страшный грохот, и из-за непривычно широкой дороги и нашего праздного настроения обогнала нас прежде, чем мы успели и глазом моргнуть. Девица в розовой шляпке снова улыбнулась — так мне показалось, — но кому? И Спид вновь с жаром принялся за дело, пытаясь их настичь. Я начал проявлять интерес.

Какая погоня! Где-то там был большой хилый железный мост через каменистый мелководный ручей, перед которым висел плакат: «Мост ненадежен, переходите шагом. Ограничение скорости четыре мили в час». Думаю, мы перескочили его одним махом. Там была лощина, где дорога резко поворачивала под живописным утесом, а дом на зеленом лугу казался особенно прекрасным из-за сосновой рощи. В другое время я бы с удовольствием задержался здесь. Плакат предупреждал: «Впереди опасность. Крутой поворот. Езжайте медленно». Мы же пронеслись там так, будто за нами гнался сам черт. Затем начался какой-то каменистый и ухабистый участок, где в обычных условиях Спид притормозил бы и объявил, что «не отказался бы иметь фотографию этой дороги». Думаете, мы притормозили на этот раз? Как бы не так. Мы пролетели этот участок так, будто он был гладким как зеркало. Меня чуть не вытряхнуло из машины.

И все же настичь их нам до конца не удавалось. Леди, или шофер, или все они вместе, по-видимому, сговорились обойти нас, но мы следовали по пятам, а они продолжали оглядываться и смеяться над нами. Та, что была в розовой шляпке, вся излучала ямочки на щеках.

— Ну вот, мистер Драйзер, — воскликнул Спид. — Она определилась, кто ей нужен. Никого другого из нас она, кажется, и не замечает.

Спид порой умел говорить ужасные любезности.

— Нет, — сказал я. — Без усов, сигареты или длинного наполеоновского локона на лбу — ни за что. Это Франклин.

Франклин улыбнулся — так мог бы улыбнуться Юлий Цезарь.

— О ком это вы говорите? — невинно поинтересовался он.

— О ком? Хитрец! — усмехнулся я. — Не прикидывайся передо мной невинной и простодушной душой. Ты прекрасно знаешь, на кого она смотрит. У остальных из нас нет ни шанса.

В глубине души я задавался вопросом, не проявила ли она, вопреки всякой прихоти судьбы, хоть какой-то предварительный интерес ко мне. Пока живешь — всякое бывает!

Увы, они обогнали нас и на какое-то время исчезли из виду из-за особенно ухабистого участка дороги, и тут, когда я уже потерял всякую надежду увидеть их снова, они вновь оказались прямо перед нами посреди восхитительного пейзажа; и они ехали не спеша — да-да, ехали не спеша! — люди умеют не спешить даже в автомобилях.

Мои мысли были полны всех возможных перспектив веселого, беззаботного флирта. У кого они не возникли бы теплым летним вечером, когда впереди машина с девушками, и одна из них, более смелая и красивая, чем остальные, улыбается тебе в ответ? Вся атмосфера была насквозь пропитана романтикой. Было уже за четыре, с тем особым, успокаивающим чувством отдыха, которое разливается в воздухе субботнего полудня, когда каждый трудяга и богач решают закруглиться на сегодня и «завершить день», как они выражаются, а вы гадаете, к чему вообще куда-то спешить. Небо было таким сильным, солнце таким теплым. Если бы вы оказались там, вы бы проголосовали за то, чтобы посидеть на траве на одном из этих прелестных склонов и поболтать о том о сем. Я уверен, что проголосовали бы.

Увы, уже некоторое время нам попадались указатели, возвещавшие, что некое место под названием Хорнелл близко, но находится в стороне от нашего маршрута. Оно лежало левее, на юге, а мы держали курс на север, в сторону Канасераги. Если наша машина свернет на север в критический момент развилки дорог, заметят ли они наше отсутствие, если мы не последуем за ними и не повернем назад, или же наш долг — вырваться вперед и показать им, куда мы едем, либо, если это не удастся, последовать за ними в Хорнелл ради какой-нибудь еды или тому подобного? Я принялся размышлять.

— Как насчет того, чтобы поужинать в Хорнелле? — мягко предложил я. — Я вижу, эти указатели говорят о населенном пункте тысяч в десять жителей.

— Что на тебя нашло? — воскликнул мой хозяин. — Разве ты только что не съел восемь бананов?

— О, я знаю; но бананы при таком воздухе...

— Но ведь еще только половина пятого. К тому времени, как мы туда доберемся, будет всего пять. Я думал, ты хотел посмотреть водопад еще сегодня вечером — и Варшаву?

— Хотел — только... ты же знаешь, какими прекрасными водопады бывают по утрам...

— О, конечно, понимаю — только... но, серьезно, думаешь, нам стоит? Все может обойтись, но с другой стороны, их трое, причем двое не слишком хороши собой, а нас на самом деле всего двое.

— Верно! Верно! — вздохнул я. — Что ж, раз надо...

Я тяжело откинулся на подушку сиденья.

И тут они действительно позволили нам обогнать их, недалеко от роковой развилки. Как раз когда мы приблизились к ней, они решили обогнать нас и свернули в сторону Хорнелла.

— О небеса! Небеса! О горе! Горе! — вздохнул я. — И она оглядывается. Как такое может быть?

Спид уловил суть быстрее кого бы то ни было. Впрочем, здравый смысл, надо полагать, и так взял бы верх.

— Мы ведь здесь поворачиваем направо? — бодро окликнул он нас, приближаясь к указателю.

— Конечно, конечно, — весело крикнул я. — Ведь так, Франклин?

— Да, именно так, — улыбнулся он, и мы покатили на северо-запад, в то время как они направлялись на юго-запад.

Тогда я начал гадать, хватит ли у них ума развернуться и поехать за нами, но они не стали.

— И такой прекрасный вечер, — сказал я про себя. — Я бы не отказался посмотреть Хорнелл.

— У них была неплохая машинка, — утешающе отозвался Спид. — У той девицы в розовой шляпке определенно был пунктик на ком-то из наших.

— Только не на мне, — сказал Франклин. — Это я знаю точно.

— И не на мне, — ответил я. — Она на меня даже не глянула.

— Ну, уж на меня-то она точно черт побери не глядела, — добавил Спид. — Должно быть, ей понравилась машина.

Мы оба засмеялись.

Интересно, что это вообще за местечко — Хорнелл?

ГЛАВА XIX ПРЕП. ДЖ. КЭДДЕН МАКМИКЕНС

Последние двенадцать миль пути до Портиджвилла казались едва ли не самыми безупречными из всех. Перед тем как добраться до Канасераги, мы преодолели несколько миль грунтовой дороги — «одной из лучших грунтовых дорог на свете», как охарактеризовал ее местный энтузиаст, — и она действительно была превосходной, намного выше среднего уровня. После Канасераги она тянулась еще двенадцать миль, прямо до Портиджвилла и водопадов, и даже дальше, до Варшавы и Ист-Ороры, еще миль на сорок, как выяснилось позже. Следуя по ней, мы огибали склон холма с прекрасной долиной внизу и лишь редкими, если таковые вообще были, домами, свидетельствовавшими о процветающей фермерской жизни, на которую намекали поля. Повсюду роились вечерние мошки. Из проплывавших мимо лесных рощ начинало тянуть прохладой. Длинные лучи солнца падали под таким острым углом, что забирались под мой козырек и слепили глаза. Бодрый парнишка-фермер крепкого телосложения, шагавший с топором на плече и капельками пота на лбу, сообщил нам, что мы на верном пути. Я позавидовал его розовым щекам, гибкому телу и ясным голубым глазам.

Но водопады, когда мы наконец отыскали их, не совсем оправдали мои ожидания. Три водопада — верхний, нижний и средний — входили в состав парка под названием «Летчворт», однако мне не показалось, будто здесь было проделано много работы по благоустройству. Большой дом неподалеку от них, в том месте, где железная дорога пересекает глубокий овраг по высокому эстакадному мосту, ввел нас в заблуждение, заставив поверить, будто мы нашли восхитительный отель на ночлег; но нет, это оказалось какое-то казенное заведение. Глубоко в долине под водопадами мы обнаружили Портиджвилл — крошечный перекресток дорог, который выглядел точь-в-точь как те ковбойские городки, что так неизменно показывают в кино. Там стояли два-или три деревянных отеля серого или зеленого оттенков, выходившие фасадами на большую открытую площадь, и скопление небольших белых каркасных домов, а перед отелями на кречалках и креслах с подлокотниками сидело множество довольно примитивно выглядевших американцев, мужчины — в одних рубахах с закатанными рукавами. Франклин, отличающийся аккуратностью в одежде, был, пожалуй, несколько разсадован. Он не ожидал встретить что-то столь грубое. Мы навели справки насчет комнат и еды и выяснили, что получить и то, и другое возможно, вот только ужинать следует как можно скорее, если мы вообще хотим успеть. Время ужина было с шести до семи, без заказного меню.

Человек, выдавший эту информацию, был невысоким, плотным коротышкой в брюках с ремнем и рубахе с закатанными рукавами; он стоял у припаркованной возле крыльца отеля машины и ковырял в зубах зубочисткой. Он настолько безмятежно не осознавал, что эта процедура может кого-то раздражать, что выглядел забавно. У меня возникло ощущение, что устроиться здесь с прежним комфортом не удастся, поэтому я обрадовался, когда Франклин предложил поискать более удачный вид на водопады, который, как кто-то говорил, открывается снизу. Это заняло бы всего десять-пятнадцать минут, как намекнул хозяин, прямо по дороге, на которой мы находились, — и мы поехали дальше в поисках этого вида. Обратно мы не вернулись.

Во-первых, мы не смогли найти указанный вид, а во-вторых, встретили человека, которому нужно было попутно доехать куда-то и который рассказал столь странную историю о том, как у него угнали велосипед, пока он помогал другому починить машину, что мы начали подозревать, будто он слегка не в себе или замышляет нас ограбить — что именно, мы так и не поняли. Но пока мы вели с ним переговоры и сбивали его с толку намеками на то, что возвращаемся в деревню, а не едем в ту сторону, куда он думал, прошло столько времени, что уже наступила ночь, и мы решили, что по возвращении нас вряд ли ждет приличный ужин. Поэтому мы расспросили другого незнакомца о дороге на Варшаву, выяснили, что до нее всего двадцать миль, и двинулись в путь.

Мчась по дороге, на редкость гладкой для грунтовки, и пересекая местность столь же плоскую, как Иллинойс, — плато на вершине гряды, оказавшееся последним из тех, что нам предстояло увидеть, — мы неслись по направлению к Варшаве. Она странно напоминала мне дом моих школьных лет, или я сам придал ей этот романтический ореол в своем воображении. В ней было столько же жителей, сколько в Варшаве в штате Индиана, когда я покидал ее, — три с половиной тысячи, — и ее главная улица, шедшая с востока на запад, как я обнаружил на следующее утро, называлась Баффало-стрит, совсем как дома. В одном отношении она сильно отличалась: здесь не было площади с зданием суда и непосредственно примыкающих к городу озер; но в остальном общая атмосфера оставалась совершенно прежней. В ней протекала река, или небольшой ручей размером с Типпекану. Сходство не выглядит столь уж поразительным, если учесть, сколько городов с населением в три с половиной тысячи человек являются окружными центрами на Среднем Западе и сколь ограничены возможности для их различий. Соберите четыре-пять сотен деревянных и кирпичных домов слегка различающегося размера, архитектуры и вместимости, окружите их деревьями и симпатичными лужайками, обеспечьте городок главной улицей и одной поперечной с магазинами, поставьте в разных частях одно-два здания красного кирпича под школу, добавьте одно здание суда из белого песчаника на общественной площади, железнодорожную станцию да четыре, пять или шесть краснокирпичных церквей — вот вам и все они. Наделите один город озером, другой — ручейком, третий — мельничным прудом, это мало что меняет.

И поистине, пока мы мчались к Варшаве под звездным небом, гонимые теплым летним ветром — столь теплым, что от него подозрительно веяло дождем, — я позволил себе погрузиться в самое мемориальное состояние духа. Когда забываешь о настоящем, возвращаешься на много лет назад, превращаешься в мальчика, созерцаешь старые пейзажи и видишь старые лица, жизнь становится невероятно странной и необъяснимой вещью! Мы пытаемся отыскать разгадки этого явления, но для меня это самое пустое из всех занятий. Я предпочитаю воспринимать его как странное, невероятное, невозможное оркестровое слияние звуков, сценок, настроений, ароматов и ощущений, лишенных подлинного смысла и в то же время — именно по этой причине, звенящих и калейдоскопичных — чрезвычайно важных. Стоит мне проехать вот так ночью, или когда я утомлен дневными либо ночными часами, как жизнь превращается в это жуткое размытое ничто.

Зачем нечто стремится произвести на свет два миллиарда совершенно одинаковых людей — с ушами, глазами, носами, руками, если не ради чистых чувственных целей — чтобы полностью и сладострастно сенсибилизировать нечто восхитительное? Зачем нужны миллиарды деревьев, цветов, насекомых, животных, стремящихся чувствовать, если смысл как раз в чувстве без так называемого разума? К чему вообще разум? И ради какой цели? Представьте, например, что кто-то смог додуматься до так называемого решения, действительно нашел его, а затем обречен жить с этим крупицей точного знания и ничем больше вечно, вечно и вечно! Дайте мне взамен бурю и натиск, не знающие смысла. Дайте мне песню, которую поет безумец, кружась по воле ветра. Дайте мне эти радостные, печальные, безумные поиски и вечные неудачи, которыми все мы так лихорадочно заняты. Как же совершенна эта необъяснимая тайна.

Именно за такими раздумьями я и пребывал, откинувшись на сиденье автомобиля и мчась в эту ночь по дорогам. Я находился наполовину в дреме, наполовину в созданном собственным воображением мире. Дома, мимо которых мы проезжали — с распахнутыми дверями, лампами на столах, читающими людьми, девочками, играющими на пианино, людьми на порогах, — принадлежали миру двадцати- или тридцатилетней давности, и я вступал в Варшаву моих школьных лет. Никакой реальной разницы не существовало. «Какие идеи есть у нас сегодня, которых не было тогда? — дремотно спрашивал я себя. — Чем отличаются люди? Дома стали лучше, или одежда? Или сами люди в своем телесном и умственном складе? Или их эмоции стали богаче, острее или слаще?» Еврипид написал «Медею» в 440 году до нашей эры. Шекспир написал «Макбета» в 1605 году нашей эры. «Песнь песней» — насколько она стара? Или «Илиада»? Всеобщее мнение сводится к тому, что мы продвигаемся вперед, но мне хотелось бы знать, куда именно мы можем продвинуться. И помимо радости чувственного отклика, есть ли куда двигаться дальше? Превращение мира в механизм не способно, как мне кажется, — да и не может — увеличить способность отдельного человека к чувственному восприятию. Жизнь всегда была невероятно разнообразной. Каким образом изобретения могут сделать ее еще более разнообразной? По сути, сама жизнь, а не человек, порождает собственные изобретения и изменения, добавляя одни, отбрасывая другие. И ради чего? Сегодня у нас есть автомобиль. Три тысячи лет назад у нас была колесница. Сегодня мы воюем сорокасантиметровыми орудиями и разрушительными газами. Три тысячи лет назад мы воевали катапультами, горящей смолой и маслом. Человек использует все силы, какие способен вообразить, и, похоже, способен воображать все более мощные силы, но он не понимает их, и его личная доля в чувственном отклике человечества на эти силы очевидно не больше, чем прежде. Мы способны чувствовать ровно столько, и ни капли больше. К примеру, разве кто-нибудь из писателей чувствовал острее или нежнее тех, чьи настроения и скорби запечатлены в «Илиаде»? И когда говорит Медея, может ли кто-то утверждать, что это древность и потому она значит меньше, чем то, что мы способны чувствовать сегодня? Мы знаем, что это неправда.

Мои изыскания могут показаться туманными, но я не улавливаю ни малейшего намека на реальное изменение чувственной емкости жизни. Каковой она была в начале, таковой, судя по всему, остается и сейчас — и что же, скажу я, пребудет вовеки? Я не стану этого утверждать. Я не всезнающ и мне неведомо.

Когда мы въехали в Варшаву, в моей голове роились именно такие мысли, а еще отчетливо ощущалось желание чего-нибудь перекусить. Поскольку стоял ранний субботний вечер, улицы были запружены деревенским транспортом, множеством автомобилей и куда большим процентом разваливающихся на ходу пролеток и телег, чем мне доводилось видеть где-либо еще. Почему? Самый старый, жалкий, потрепанный и разболтанный автомобиль, какого я не видел уже не помню сколько времени, гордо нес на себе табличку «Продается».