«История Соединенных Штатов»

Техас был благополучно аннексирован, и президентство Тайлера подходило к концу. Он, судя по всему, надеялся, что демократы, которых он помог победить в 1840 году, выдвинут его своим кандидатом на второй срок в 1844 году, но они ответили отказом и не проявили энтузиазма по поводу предложения выдвинуть Кэлхуна. Вместо этого они выбрали некоего Полка, который был активным, хотя и не слишком выдающимся политиком в дни Джексона. Этот выбор интересен тем, что представляет собой первый пример явления, повторяющегося в последующей американской политике: осознанного выбора более или менее малоизвестного человека на основе того, что американцы называют «проходными качествами».

Это порождение схождения двух факторов — реальности демократии, выражающейся в избрании главы государства методом, который уже стал откровенно плебисцитарным, и влияния партийной системы, которая неизбежно становится — как это свойственно любой партийной системе, если она существует долго, — одновременно все более жесткой и все более оторванной от реальности.

Целью партийных функционеров — неизбежно профессионалов — было добиться избрания партийного ставленника. Но условия, в которых они работали, были демократическими. Они не могли, подобно таким же профессионалам в олигархиях вроде нашей, просто приказывать избирателям голосовать за любого тупицу, который был либо достаточно богат и честолюбив, чтобы платить им, функционерам, деньги за их услуги, либо достаточно нуждался в средствах и был беспринциплен, чтобы оказаться их наемным слугой. Они имели дело со свободным народом, который не стал бы терпеть подобное обращение. Им приходилось решать практическую задачу: за какого человека подавляющая масса партии станет голосовать наиболее охотно и результативно. И часто выяснялось, что если выдвижение признанного «лидера» ведет — в силу неизбежного присутствия (при демократии) конфликтов и недовольств внутри партии — к потере голосов, то кандидатом, способным объединить всю партию, оказывается тот, на кого ни у кого нет обиды и кто просто выступает за «программу», составленную весьма демократичным образом самим народом, голосующим на своих «праймериз». Когда эту систему осуждают, а ее результаты предают осмеянию, следует помнить, что среди прочих ее последствий она определенно ответственна за избрание Авраама Линкольна.

Полк не был Линкольном, но он решительно являлся «проходным» кандидатом и одержал победу, победив с внушительным отрывом Клея, к которому виги обратились вновь. Он столкнулся с двумя насущными вопросами внешней политики. Во время выборов демократы разыграли карту «Орегона» по полной программе, и новый Президент оказался практически привязан к позиции «сорок семь сорок — или война». Но практические возражения против войны с Англией из-за орегонского спора вскоре оказались столь же весомыми, какими их представлял Кэлхун. Более того, представилась возможность начать войну гораздо более выгодную и куда менее опасную, чем этот конфликт, и было очевидно, что вести обе войны успешно одновременно невозможно.

Независимость Техаса была в некотором роде признана Мексикой, но граница, в пределах которой эта независимость формально существовала, оставалась совершенно неопределенной, и техасский взгляд на нее существенно отличался от мексиканского. Соединенные Штаты, аннексировав Техас, взвалили на себя этот спор и фактически сделали его своим.

Исторические параллели редко бывают полезны; они никогда не бывают точны. Но между войной, развязанной Соединенными Штатами против Мексики в сороковых годах, и войной, которую вела Великобритания против бурских республик в период с 1899 по 1902 год, существуют определенные реальные точки сходства. В обоих случаях можно было правдоподобно представить дело так, будто меньшая и более слабая держава являлась истинным агрессором. Но в обоих случаях не может быть сомнений в том, что именно более сильная держава желала войны или по крайней мере благосклонно рассматривала ее возможность. В обоих случаях защитники войны, будучи наиболее искренними, склонны были отбрасывать свои формальные аргументы и вставать на ту позицию, что интересам человечества лучше всего послужит поражение «отсталого» народа от рук более «прогрессивного». Здесь нет необходимости обсуждать достоинства подобного аргумента. Но любопытно отметить еще более близкую параллель, представленную тройственным разделением оппозиции в обоих случаях. Партия вигов раскололась в 1847 году почти точно так же, как «либеральная» партия в 1899 году. Существовало — особенно в Новой Англии — пламенное и искреннее меньшинство, которое яростно выступало против войны и открыто клеймило ее как неоправданную агрессию. Его позиция стала довольно хорошо знакома английским читателям благодаря первой серии «Бигловских бумаг» Лоувелла. Это меньшинство примерно соответствовало тем, кого в Англии называли «проборами». Существовала и другая фракция, горячо поддерживавшая войну: она стремилась превзойти демократов в своем патриотическом энтузиазме и пожинать как можно больший электоральный урожай от царившего ура-патриотизма. Между тем основная масса партии заняла промежуточную позицию: критиковала дипломатию Президента, утверждала, что при лучшем управлении войны можно было бы избежать, но отказывалась выступать против войны напрямую после ее начала и соглашалась голосовать за кредиты для ее ведения.

Однако сторонникам войны пришлось столкнуться с мощным и неожиданным дезертирством в самом ее начале — с дезертирством Кэлхуна. Никто не был так горяч в стремлении к аннексии Техаса, как он, но после того, как Техас был присоединен, Кэлхун проявил заметное желание быстро урегулировать все нерешенные вопросы с Мексикой посредством компромисса на легких условиях. Он сделал все возможное, чтобы предотвратить войну. Когда же война действительно началась, он настаивал на том, чтобы даже военные операции Соединенных Штатов носили строго оборонительный характер, чтобы они ограничивались оккупацией спорной территории и отражением нападений на нее, но ни при каких обстоятельствах не предпринимали ответного вторжения в Мексику. Едва ли приходится сомневаться в том, что мотивом Кэлхуна при предложении столь странного способа ведения войны было, как обычно, усердие в интересах его региона, и что он поступил так потому, что предвидел результаты затянувшейся войны точнее, чем большинство южан. Он добивался Техаса, поскольку Техас укрепился бы позиции Юга. Рабство там уже существовало, и никто не сомневался, что если Техас вообще войдет в Союз, то только в качестве рабовладельческого штата. Иначе обстояло бы дело в случае крупных завоеваний за счет Мексики. Кэлхун ясно видел, что возникнет мощное движение за исключение рабства с таких завоеванных территорий, и, учитывая численное превосходство Севера, сомневался в способности своего собственного региона захватить в последовавшей бы сваре львиную долю добычи.

Однако Кэлхун был столь же неспособен своими предупреждениями обуздать воинственный энтузиазм Юга, сколь и небольшая группа вигов-пацифистов в Новой Англии — помешать тому, чтобы Север охватила схожая страсть. Даже Массачусетс подал решительный голос за войну.

Короткая кампания велась с изрядным мастерством, главным образом генералами Тейлором и Скоттом. Немногочисленная мексиканская армия потерпела сокрушительное поражение при Монтеррее. За этим последовало вторжение, и падение Мехико завершило торжество американского оружия. По условиям мира, продиктованным в захваченной столице, Мексике, разумеется, пришлось уступить в первоначальном пункте спора относительно техасской границы. Но от нее потребовали больших жертв, хотя и не без определенной компенсации. Ее принудили продать по фиксированной цене своему победителю всю территорию, на которую она предъявляла претензии на тихоокеанском склоне к северу от Сан-Диего. Таким образом, Аризона, Нью-Мексико и, что важнее всего, Калифорния перешли в руки американцев.

Но еще до достижения этого результата показательный инцидент оправдал прозорливость Кэлхуна. Ближе к концу кампании предложение, внесенное в Конгресс о предоставлении Исполнительной власти крупных средств для расходования во время перерыва в работе сессий по усмотрению президента на покупку мексиканской территории, встретило поправку, предложенную северным демократом по имени Уилмот, который сам был страстным сторонником войны. Поправка предусматривала, что из всех территорий, которые могут быть таким образом приобретены у Мексики, рабство должно быть навсегда исключено. Провизориум был принят Палатой представителей большинством, почти точно отражающим относительную силу двух регионов. О том, насколько серьезным сочли возникший вопрос, свидетельствует тот факт, что Исполнительная власть предпочла отказаться от выделенных денег, чем позволить зайти этому делу дальше. В Сенате и финансирование, и условие были отклонены. Но «провизориум Уилмота» дал сигнал к межрегиональной борьбе, конца которой не мог предвидеть никто.

Дела еще более осложнились поразительно неожиданным открытием. В самый день провозглашения мира один из американских поселенцев, уже начавших пробираться в Калифорнию, копая колодец на своем клочке освоенной земли, вместо воды извлек на поверхность самородок золота. На весь белый свет вскоре стало известно, что республика совершенно неосознанно присоединила одно из богатейших золотых россыпей из всех когда-либо открытых. За этим последовали все те знакомые явления, свидетелями которых уже становилась Австралия, которые позже предстояло увидеть Южной Африке и которые на нашей памяти наблюдал Клондайк. Поток иммигрантов, не только из каждого уголка Соединенных Штатов, но и из любой точки цивилизованного мира, начал изливаться в Калифорнию, опьяненный надеждой на немедленную и огромную наживу. Вместо предполагаемого постепенного развития новой территории, которое могло бы позволить значительную задержку и немало осторожных размышлений в определении ее судьбы, по крайней мере часть этой территории в течение года оказалась родиной населения, уже достаточно многочисленного, чтобы претендовать на принятие в Союз в качестве штата, — населения, по большей части состоящего из самых беспокойных и беззаконных представителей рода человеческого и остро нуждающегося в каком-то должным образом сформированном правительстве.

Конвенция собралась для разработки плана территориального управления и немедленно столкнулась с проблемой допущения или исключения рабства. Хотя многие делегаты представляли рабовладельческие штаты, было принято единогласное решение исключить его. В позиции калифорнийцев не было ничего сентиментально-негрофильского; напротив, они провозгласили чрезвычайно разумную политику в простой формуле: «Никаких ниггеров, ни рабских, ни свободных!» Но в отношении рабства их решение было категоричным и, по-видимому, необратимым.

Южане были одновременно рассержены и полны тревоги. Казалось, что их поймали в ловушку, что победы, завоеванные во многом благодаря доблести Юга, будут использованы для еще большего нарушения баланса, который и без того сильно склонялся в сторону соперничающего региона. В Южной Каролине, пропитанной традицией нуллификации, люди уже открыто рассуждали о сецессии. Юг в целом еще не был готов к столь резкому шагу, но в воздухе витало ощущение, что типу цивилизации, утвердившемуся в рабовладельческих штатах, возможно, вскоре придется бороться за свое выживание.

На вершину всего этого смутного беспокойства и зарождающегося раскола наложились президентские выборы — самые странно нереальные за всю историю Соединенных Штатов. Единственный вопрос, о котором думали все без исключения, как на Севере, так и на Юге, был тщательно исключен из платформ и речей обеих партий. Каждый с любой стороны заявлял о безграничной преданности Союзу, никто не осмеливался позволить себе и малейшего намека на те горячие и человеческие страсти, которые явно разрывали его надвое. Виги, разделенные по вопросу о недавней войне, разделенные по вопросу о рабстве, разделенные почти по каждому вопросу, волновавшему умы людей, тем не менее решили повторить тактику, которая принесла успех в 1840 году. И поразительно то, что они действительно повторили ее и с полным успехом. Они убедили Закари Тейлора, победителя при Монтеррее, выступить в качестве их кандидата. Тейлор показал себя превосходным командиром, но какими были его политические взгляды, не знал никто, поскольку выяснилось, что он за всю свою жизнь даже ни разу не голосовал. Виги, однако, сумели вырвать у него заявление о том, что если бы он голосовал на выборах 1844 года — чего на самом деле он не делал, — то отдал бы голос за Клея, а не за Полка; и это признание они принялись, довольно комично, трубят на весь мир как достаточную гарантию со стороны «последовательного и говорящего правду человека» в неизменной преданности кандидата «вигским» принципам. Ничего больше, кроме вышеупомянутого замечания и откровенного признания в том, что он рабовладелец, от Тейлора в плане программы или исповедания веры добиться не удалось. Но Конвенция утвердила его с аплодисментами. Естественно, такой выбор не пришелся по душе небольшой группе антивоенных вигов — группе, которая практически совпадала с экстремальным антирабовладельческим крылом партии, — и Лоуэлл, в, пожалуй, самой язвительной из всех своих сатир, высмеял платформу Тейлора или отсутствие таковой в строках, известных тысячам англичан, которые ничего не знают об их поводе:

"Ez fer my princerples, I glory

In hevin' nothin' of the sort.

I ain't a Whig, I ain't a Tory,

I'm jest a—Candidate in short."

Однако «Монтеррей» оказался еще более успешным предвыборным лозунгом, чем «Типпеканоэ». Демократы попытались сыграть в ту же игру, выдвинув генерала Касса, который также сражался с некоторым отличием в мексиканской войне и обладал преимуществом — если это было преимуществом — действительно проявить себя к тому же как задиристый партиец-демократ. Но Тейлор был всеобщим любимцем, и виги с помощью его имени выиграли выборы.

Он оказался неплохим выбором. За тот короткий период, пока он занимал президентский пост, он проявил значительную твердость и здравое чувство справедливости и, судя по всему, был искренне полон решимости сохранять строгий нейтралитет между двумя регионами, на которые Союз разделялся все более резко. Те, кто ожидал, основываясь на его прямолинейном признании в рабовладении, что он проявит стремление защищать и распространять рабство, сильно заблуждались. Он заявил с солдатским здравым смыслом, что Калифорния должна войти в Союз, как она того пожелает, в качестве свободного штата, и что было бы абсурдно, а также чудовищно пытаться принудить ее граждан быть рабовладельцами против их воли. Но у него, судя по всему, не было никакого всеобъемлющего плана умиротворения для успокоения расколотого Союза, и, прежде чем он успел полностью развить свою политику, каковой бы она ни была, он умер и завещал свою власть вице-президенту Милларду Филмору — типичному «хорошему партийному деятелю» без оригинальности и инициативы.

Межрегиональные дебаты к тому времени стали гораздо более жаркими и опасными, чем дебаты, улаженные Миссурийским компромиссом тридцатью годами ранее. Автор Миссурийского компромисса был еще жив, и по мере того, как опасность для Союза становилась отчаянной, все чаще даже политические оппоненты говорили, что он и только он способен спасти республику. Генри Клей после своего поражения в 1844 году практически отошел от активной политической деятельности. Он был стариком. Его прекрасное телосложение начало сдавать, как это часто бывает с такими людьми, под бременем долгой жизни, которая была одновременно и трудной, и потворствующей собственным слабостям. Но в своем полууединении он услышал зов нации, призывавшей его, и откликнулся. Его патриотизм всегда был велик, но велимо было и его тщеславие. Должно быть, это было странно вдохновляющим для него на закате карьеры, которая, несмотря на все ее успехи, в целом была неудачной — ибо великая ставка, на которую он играл, всегда ускользала от него, — заново пережить великий триумф своей юности и еще раз завещать мир, как по своему последнему завещанию, расколотой нации. Бог позволил ему эту не лишенную благородства иллюзию и милосердно послал его на покой прежде, чем он смог узнать, что потерпел неудачу.

Смерть Тейлора помогла планам Клея, поскольку у президента-солдата обнаружилась сильная жилка упрямства. У него были собственные взгляды на этот вопрос, и он вовсе не был склонен позволять какому-либо лидеру в парламенте брать верх над ними. Филмор же был вполне доволен ролью инструмента в руках более сильного человека, и после его вступления в должность Клей получил преимущество в виде полной поддержки исполнительной власти при выработке контуров своего последнего великого компромисса.

В общих чертах эти контуры сводились к следующему: Калифорния должна была быть принята немедленно и на ее собственных условиях в качестве свободного штата, Аризона и Нью-Мексико должны были быть открыты для рабства, если они пожелают его внедрения; их территориальные правительства по мере формирования должны были решить этот вопрос. Это территориальное урегулирование должно было сопровождаться двумя балансирующими мерами, затрагивающими две другие хлопотные проблемы, которые порождали немало трений и горечи. Округ Колумбия — нейтрализованная территория, на которой стоял город Вашингтон, — будучи выделенным из двух рабовладельческих штатов, сам находился в зоне легализованного рабства. Но он был чем-то большим. Он был тем, что в Англии мы начинаем называть «биржей труда». По сути, он являлся главным рынком рабов Юга, и аукционы по продаже рабов проводились прямо у дверей Капитолия, к отвращению многих, кто не отличался яростной оппозицией рабству как домашнему институту. Положить конец этому сказочному безобразию Клей предложил путем отмены работорговли в округе Колумбия. Рабство там по-прежнему оставалось законным, но публичная продажа и покупка рабов запрещались. В обмен на эту уступку антирабовладельческим настроениям требовалась весьма крупная встречная уступка. Как уже говорилось, Конституция в общих чертах предусматривала возвращение беглых рабов, сбежавших из рабовладельческих штатов в свободные. Но по причинам и тем способом, которые удобнее будет рассмотреть в следующей главе, это положение Конституции было фактически аннулировано внутренним законодательством многих северных штатов. Чтобы положить этому конец, Клей предложил Закон о беглых рабах, который возлагал на федеральное правительство обязанность разыскивать сбежавших рабов и уполномочивал агентов этого правительства делать это без обращения к судам или законодательному собранию того штата, в котором мог быть схвачен раб.

Характер урегулирования показал, что рука его автора вовсе не разучилась действовать в подобных вопросах с прежней ловкостью. Как и в Миссурийском компромиссе, каждый пункт свидетельствует о том, сколь тщательно он взвесил и оценил условия, в которых работал, как тонко он угадал те моменты, в которые каждая из сторон могла быть убеждена уступить, и те уступки, за которые каждая сочла бы целесообразным заплатить высокую цену. И в действительности его урегулирование было в то время принято подавляющим большинством любящих Союз людей как на Севере, так и на Юге. Некоторые северные штаты, и особенно Массачусетс, проявили склонность отколоться под тем, что казалось им невыносимым бременем Закона о беглых рабах. Но в деле с Массачусетсом Клей нашел мощного союзника в лице Уэбстера. Этот оратор был уроженцем тех мест и сыном, которым штат чрезвычайно гордился. К тому же на протяжении всей своей общественной жизни он заявлял о себе как о убежденном противнике рабства. Поэтому, когда он подкрепил своим авторитетом план Клея, он увлек за собой массы северян, которых никто другой не смог бы убедить. Он провозгласил свою приверженность Компромиссу в своей знаменитой речи от 10 мая — одной из величайших среди тех, что он когда-либо произносил. Было неизбежно, что его позиция подвергнется нападкам, и поднятая против него крайними антирабовладельческими кругами шумиха в то время нашла отклик во многих последующих историях того периода. Его обвиняют в том, что он предал свои принципы ради бессовестной заявки на президентский пост. То, что он желал стать президентом, верно, но не очевидно, что речь от 10 мая улучшила его шансы на это; напротив, дело обстояло как раз наоборот. Беспристрастный анализ личности этого человека и его поступков скорее приведет к выводу, что на протяжении всей своей жизни он, несмотря на свой поистине благородный дар красноречия, в куда большей степени был профессиональным юристом-политиком, чем его поклонники обычно были готовы признать, но что его «отступничество» 1850 года было, пожалуй, наименее подверженным профессиональным мотивировкам и в наибольшей степени продиктованным искренним убеждением в острой необходимости спасения Союза поступком в его жизни.

Поддержка южного государственного деятеля сопоставимого авторитета могла бы во многом способствовать тому, чтобы придать урегулированию окончательный характер. Но единственный южанин, обладавший весом, сравнимым с весом Уэбстера на Севере, оказался в числе его противников. Спустя несколько дней после речи Уэбстера Сенат выслушал последние слова Кэлхуна. Он уже был умирающим человеком. Он даже не мог произнести свой финальный протест собственными устами. Он сидел, и мы можем представить его себе: эти огромные, устрашающие глаза с отчаянием и без надежды всматриваются в небытие, пока младший коллега зачитывает этот протест Ассамблее, которую он так часто трогал за живое, но так и не смог убедить. Кэлхун отверг урегулирование; более того, он отверг саму идею территориального урегулирования по миссурийскому образцу. Справедливости ради по отношению к его проницательности следует вспомнить, что мания попыток навязывания рабства неприспособленным и нежелающим того общинам, которая впоследствии завладела теми, кто вел Юг к катастрофе, не могла заручиться у него никакой поддержкой. Его собственное решение содержится в «Завещании», опубликованном после его смерти, — поразительное решение, основанное на прецеденте двух римских консулов, согласно которому должны были избираться два президента, один от Севера, другой от Юга, с правом вето на действия друг друга. Он, вероятно, не рассчитывал, что это безумное предложение будет принято. Пожалуй, он вообще не рассчитывал, что уцелеет хоть что-то из того, что он любил. При всех его многочисленных заблуждениях в этом человеке было нечто героическое: он принадлежал к числу тех, кто может отчаяться в судьбе республики и тем не менее не предать ее. С жуткой ясностью он видел будущее таким, каким оно должно было стать: все более широкий раскол, все более ожесточенная борьба, обнаженные клинки и в самом конце — поражение. В печальной гордыне и вызове его предсмертной речи то и дело улавливается отголосок трагического признания Гектора: «Ибо в сердце и в уму я знаю: Трое пасть суждено».

Он излил душу и ушел, чтобы умереть. И штат, которому он отдал всё, выразил свое отношение к нему, вырезав над его прахом в качестве исчерпывающей эпитафии одно единственное слово: «КЭЛХУН».

ГЛАВА VIII

ВОПРОС РАБСТВА

Компромисс 1850 года, хотя его со всех сторон приветствовали как окончательное урегулирование, потерпел столь же полный крах, сколь успешным оказался Миссурийский компромисс. Уже упоминалось, что вина крылась вовсе не в недостатке мастерства при непосредственной разработке этого плана. Как образец политического искусства он даже превосходил более ранний шедевр Клея, о чем красноречиво свидетельствует тот факт, что в тот момент к нему сплотились все, кроме крайних фракций Севера и Юга. То обстоятельство, что он не выдержал испытания временем в течение нескольких лет столь же успешно, сколь более раннее урегулирование выдерживало испытание на протяжении двадцати лет, объяснялось изменением условий; а чтобы понять это изменение, необходимо вновь обратиться к истории вопроса о рабства там, где ее оставили отцы-основатели республики.

Вряд ли можно утверждать, что эти великие люди были неправы, терпя рабство. Без подобной терпимости в тот момент Союз не мог бы состояться, а американская республика не смогла бы возникнуть. Но определенно можно сказать, что они ошибались в расчетах, посредством которых в значительной степени оправдывали такую терпимость не столько перед своими критиками, сколько перед собственными совестями. Разрешив рабство на время, они определенно рассчитывали, что оно постепенно ослабнет и исчезнет. Однако на деле оно укрепилось, пустило корни глубже, приобрело определенную долю морального престижа и с каждым годом становилось все труднее поддающимся уничтожению.

Откуда взялся их просчет? Отчасти, вне всякого сомнения, он был связан с той странной и повторяющейся иллюзией, которая постулирует в человеческих делах нечто именуемое «Прогрессом». Эта иллюзия, хотя и являющаяся как логически, так и практически врагом реформ (ибо если вещи сами по себе стремятся стать лучше, зачем потеть и мучиться ради их улучшения?), тем не менее характерна, говоря в целом, для эпох реформ, и она не была чужда умам американских отцов. Но существовали также и определенные конкретные причины, некоторые из которых они вряд ли могли предвидеть, а некоторые — вполне могли, которые объясняют тот факт, что в середине девятнадцатого века рабство занимало куда более прочную позицию, чем казалось в конце восемнадцатого.

Главной причиной был поддающийся наблюдению факт психологии, которому можно привести тысячу примеров и который сам по себе отметает всю «прогрессистскую» тезу, — то, с какой легкостью человеческая совесть привыкает ко злу. Время, дабы не служить средством исцеления (как тщетно рассуждают «прогрессисты»), всегда выступает фактором в пользу болезни, пока против нее не предпринимается никаких мер. Мы видели это на примере течения текущей войны. Простая отсрочка наказания за определенные тяжкие преступления против нравственных традиций Европы привела к тому, что эти преступления стали казаться чуть менее ужасными, чем вначале, так что люди способны даже смириться с мыслью о мире, при котором их виновники избегнут наказания, — что было бы немыслимо, пока гнев порядочных людей сохранял свою первозданность. Так обстояло дело и с рабством. Воспринимаемое поначалу как несомненное пятно на американской демократии, но такое, которое в данный момент невозможно устранить, оно постепенно стало казаться чем-то нормальным. Простая иллюстрация покажет масштаб этого падения моральной чуткости. В первые дни республики Джефферсон, южанин и рабовладелец, мог заявить — даже идя на компромисс с рабством, — что трепещет за свою страну, когда вспоминает, что Бог справедлив, и мог высказать о грозящей опасности восстания рабов такую прекрасную фразу: «У Всевышнего нет ни единого атрибута, который мог бы стать нашим союзником в подобном противостоянии». Спустя шестьдесят лет Стивен Дуглас, столь же искренний демократ, как и Джефферсон, к тому же северянин, не имеющий личного интереса в рабстве, мог с презрением вопрошать, если американцы приспособлены править сами собой, то не годятся ли они и для того, чтобы править «парой ниггеров».

Следующим фактором, заслуживающим внимания, было то, о чем Джефферсон упоминал в процитированном выше отрывке, — постоянный страх перед негритянским восстанием. Подобное восстание действительно произошло в Виргинии в первой четверти девятнадцатого века. Оно было небольшим по масштабу, но сопровождавшая его жуткая резня белых отчетливо давала понять, какие ужасы могут ожидать Юг в случае более масштабного движения среди рабов. Дебаты, порожденные этим кризисом в виргинском законодательном собрании, представляют исключительный интерес. Они показывают, сколь сильными оставались антипатии к рабству как к институту в величайшем из рабовладельческих штатов. Оратор за оратором описывали его как проклятие, как перманентную угрозу, как «дерево упас», которое необходимо вырвать с корнем, прежде чем штат сможет обрести мир и безопасность. Тем не менее они не вырвали его. И с момента своего отказа искоренить его или хотя бы сделать шаг к его искоренению они оказались приверженными противоположной политике, которая могла вести лишь к его увековечиванию. С паники того момента берет начало большинство Кодексов рабов, принятых столь многими южными штатами — кодексов, намеренно составленных так, чтобы предотвратить любое улучшение положения рабов и сделать невозможным даже их мирное и добровольное освобождение.

Был еще один фактор — экономический, который для большинства современных авторов, отталкивающихся от основ исторического материализма, неизбежно казался главным из всех. Он, на мой взгляд, носил второстепенный характер, но все же присутствовал и определенно способствовал усилению зла. Он заключался в возросшей прибыльности рабства, обусловленной, с одной стороны, изобретением в Америке машины Уитни для очистки хлопчатника, а с другой — промышленной революцией в Англии и созданием в Ланкашире огромного и расширяющегося рынка для продуктов труда американских рабских рук. Это возымело двойной эффект. Рабство не только укрепилось, но и ухудшило свой характер. На смену в целом мягкому и патриархальному правлению старых джентльменов-плантаторов во многих частях Юга пришел жестоко коммерческий режим, который эксплуатировал и изнурял негра ради чистой прибыли. Говорили, что в этом дальнейшем падении рабства агентами зачастую выступали выходцы из коммерческого Севера; и это нельзя назвать простой региональной клеветой в свете свидетельств столь выдающихся свидетелей, как Авраам Линкольн и миссис Бичер-Стоу.

Все эти факторы способствовали утверждению института рабства в южных штатах. Еще одним фактором, который, какими бы ни были его прочие последствия, определенно консолидировал мнение Юга в его защиту, стала деятельность северных аболиционистов.

В ранние дни существования республики общества аболиционистов существовали главным образом, если не исключительно, на Юге. Это вполне естественно, поскольку после исчезновения рабства в северных штатах не оставалось очевидных мотивов для агитации или обсуждения его достоинств, в то время как к югу от линии Мэйсона — Диксона этот вопрос по-прежнему носил практический характер. Южные аболиционисты, судя по всему, не пользовались особой непопулярностью у сограждан. К ним относились, пожалуй, как к чудакам, но как к благонамеренным чудакам, чья цель почти повсеместно признавалась теоретически желательной. Во всяком случае, нет и намека на какие-либо попытки их подавления; действительно, ровно за год до публикации первого номера «Либератора» в Бостоне в Балтиморе — столице рабовладельческого штата Мэриленд — состоялась грандиозная конференция антирабовладельческих обществ, объединившая делегатов из всех уголков Юга.

Северный аболиционизм представлял собой нечто совершенно иное. Своим зарождением он был обязан Уильяму Ллойду Гаррисону — одному из тех энтузиастов, которые глубоко влияют на историю исключительно благодаря упорству, с которым они держатся за пылкую личную убежденность и постоянно проводят ее в жизнь. Если бы не это упорство и несомненное влияние, которое его убежденность оказывала на людей, он выглядел бы довольно нелепой фигурой, поскольку был едва ли не всякого рода чудаком: безусловно, противником всякого сопротивления, а также, полагаю, вегетарианцем и трезвенником. Но его пламенной убежденностью была безнравственность рабства; и под этим он понимал нечто совсем отличное от того, что подразумевали Джефферсон или, позже, Линкольн. Когда эти великие люди говорили о рабстве как о зле, они рассматривали его как социальное и политическое зло, как пагубную и несправедливую систему, которую общество как единое целое должно как можно скорее упразднить и заменить лучшей. Однако Гаррисон считал владение рабами личным грехом, подобным убийству или прелюбодеянию. Владелец рабов, если только он немедленно не освобождал их, каких бы убытков это ни стоило его собственному благосостоянию, тем самым становился злым человеком, а если он заявлял о желании добиться окончательного искоренения этого института, это делало его вдобавок еще и лицемером. Разумеется, это было абсурдом; столь же абсурдным, как утверждение, которое иногда высказывают в отношении состоятельных социалистов, будто при последовательности они должны отдать все свое имущество обществу. Человек, живущий при экономической системе, покоящейся на рабстве, может не больше удерживаться от использования ее плодов, чем в капиталистическом обществе он может не пользоваться благами капиталистической организации. Очевидно, если он не мультимиллионер, он не может скупить всех рабов в штате и отпустить их на волю, в то время как если он покупает некоторых и обращается с ними справедливо и гуманно, он явно делает их положение лучше, чем если бы оставил их в руках хозяев, возможно, менее совестливых. Но как ни абсурдна была эта теза, Гаррисон доводил ее до самых безумных логических заключений. Ни одна христианская церковь, утверждал он, не должна допускать рабовладельца к причастию. Ни один честный человек не должен числить рабовладельца среди своих друзей. Никакие политические связи с рабовладельцами недопустимы. Союз, поскольку он предполагал такие связи, являлся «союзом со смертью и сделкой с адом». Гаррисон публично сжег Конституцию Соединенных Штатов на улицах Бостона.

Аболиционистская пропаганда такого рода была, естественно, возможной лишь на Севере. Если отбросить все вопросы личной выгоды, ни один южанин, ни один здравомыслящий человек, хоть что-то знавший о Юге (даже если эти знания были столь же поверхностными, а негодование против рабства столь же сильным, как у миссис Бичер-Стоу), никак не мог поверить в тезис о том, что все южные рабовладельцы являлись жестокими и несправедливыми людьми. Но и это еще не все. Движение Гаррисона убило южный аболиционизм. Пожалуй, можно признать, что южное движение не приносило много видимых плодов. Была, пожалуй, доля правды в горькой и преувеличенной насмешке Гаррисона о том, что южане были вполне готовы стать аболиционистами, если им позволят «возложить вину за рабство на прошлое поколение, а обязанность эмансипации — на поколение будущее». Тем не менее это движение шло в правильном направлении. Именно на почве Юга следовало вести борьбу за мирное уничтожение рабства. Вмешательство Севера, вероятнее всего, в любом случае было бы встречено в штыки; сопровождаемое же торжественным обвинением в конкретной личной безнравственности, оно действовало с безумной провокационностью, ибо не могло не напомнить Югу историю этого вопроса во взаимоотношениях между регионами. Ведь именно Север был изначальным работорговцем. Африканская работорговля являлась их специфическим промыслом. Сам Бостон ко времени появления нового этического осуждения поднялся к процветанию на барышах от этого гнусного торга. Более того, даже очищая собственные границы от рабства, Север сбросил своих негров на Юг. «Что, — вопрошали южане, — может превзойти наглость людей, которые упрекают нас в тяжком личном грехе владения имуществом, которое они сами нам продали и цена которого в данный момент лежит в их карманах?»

На Юг, столь разгневанный и уязвленный тем, что он ощущал как незаслуженный упрек, но при этом несколько неспокойный в своей совести, поскольку общественное мнение там в массе своей по-прежнему считало рабство злом, прозвучал мощный голос великого южанина, провозгласившего его «позитивным благом». Защита институтов Кэлхуном по существу дела, вероятно, во многом поощрила Юг занять более вызывающий тон взамен старых извинений за задержку с решением сложной проблемы — извинений, которые звучали излишне мягко и почти унизительно перед лицом дерзких инвектив, метаемых ныне в рабовладельцев северными писателями и ораторами. Я не могу, во всяком случае, обнаружить, чтобы конкретные аргументы Кэлхуна, сколь бы убедительными они ни были — а они несомненно являются наиболее весомыми из тех, что можно использовать в защиту подобного тезиса, — пользовались особой популярностью или, по сути, использовались кем-либо, кроме него самого. Возможно, существовало обоснованное ощущение, что они доказывают слишком многое. Ибо аргументация Кэлхуна была столь же сильной в пользу белого рабства, сколь и черного: это была защита не столько негритянского рабства в особенности, сколько того, что г-н Беллок назвал «рабским государством». Более распространенными в позднейшей защите Юга были апелляции к религиозным авторитетам, которые в нации протестантской и преимущественно пуританской по своим традициям естественным образом превращались в апелляции к библейским текстам. Апостол Павел объявлялся сторонником закона о беглых рабах на основании его обращения с Онисимом. Но излюбленным текстом был тот, который приговаривает Хама (предполагаемого предка негритской расы) быть «рабом рабов». Раскидывающиеся библейскими цитатами аболиционисты были ни на йоту не умнее; более того, я полагаю, следует признать, что в целом сторонники рабства одержали верх в этой абсурдной форме полемики. Помимо изолированных текстов, за их спиной стоял поистине неоспоримый факт: как Ветхий, так и Новый Заветы описывают цивилизацию, основанную на рабстве, и ни в одном из них нет ничего похожего на четкое заявление о том, что подобная основа безнравственна или неугодна Богу. Верно, что в Евангелиях можно обнаружить общие принципы или во всяком случае указания на общие принципы, которые впоследствии, оказавшись в руках Церкви, в значительной степени подорвали рабовладельческую организацию общества; но это вопрос исторического, а не библейского свидетельства, и если следовать ему до конца, это завело бы как северных, так и южных полемистов дальше, чем любому из них хотелось бы.

Было бы, однако, опрометчиво, как мне кажется, утверждать, что даже до самого конца этих процессов большинство южан разделяло мнение Кэлхуна о том, что рабство являлось «позитивным благом». Максимум, пожалуй, к чему склонялось большинство из них, — это тезис о том, что оно представляет собой единственное отношение, при котором белая и черная расы могут безопасно уживаться в одном сообществе; тезис, который разделялся Джефферсоном и, по крайней мере в значительной степени, Линкольном. Вплоть до самого конца полное джефферсоновское видение присущего рабству морального и социального зла разделялось многими южанами, которые тем не менее всем сердцем стояли на стороне своего собственного региона в межрегиональном споре. Главный военачальник Юга в войне, которой завершился этот спор, и придерживался этого взгляда, и последовательно действовал в соответствии с ним.

На Севере эффект от новой пропаганды оказался иным, но и там он способствовал усилению антагонизма между регионами. Реальные аболиционисты гаррисоновской школы не были ни многочисленны, ни популярны. Даже в Бостоне, где их позиции были сильны, на них часто нападали толпы, а их собрания срывались. В Иллинойсе, северном штате, один из них, Лавджой, был убит толпой. Подобные проявления народного гнева объяснялись, конечно, вовсе не любовью к рабству. Аболиционисты не любили на Севере не как врагов рабства, а как врагов Союза и Конституции, какими они себя открыто и объявляли. Но в то время как крайняя доктрина Гаррисона и его друзей находила мало отклика, возобновившееся обсуждение этого вопроса выдвинуло на передний план несомненный факт: подавляющая масса здравомыслящих северян считала рабство злом и в любом споре между господином и рабом была склонна сочувствовать последнему. Это чувство, вероятно, несколько укрепилось благодаря публикации в 1852 году и последующей колоссальной международной распродаже книги миссис Стоу «Хижина дяди Тома». Практический эффект этой книги на историю обычно преувеличивают, отчасти вследствие ложного взгляда, представляющего Гражданскую войну крестовым походом против рабства. Но определенный эффект она несомненно возымела. Именно с таким естественным сочувствием в своей массе, а не с региональной ревностью и умышленным вероломством, как верил Юг, следует связывать те «Законы о личной свободе», посредством которых во многих северных штатах положение Конституции, гарантирующее возвращение беглых рабов, было фактически аннулировано. Для некоторых положений этих законов можно было подобрать аргументированное конституционное обоснование, в особенности для того, которое гарантировало суду присяжных сбежавшему рабу. Утверждалось, что негр являлся либо гражданином, либо собственностью. Если он был гражданином, Конституция прямо защищала его от тюремного заключения без такого суда. С другой стороны, если он был собственностью, то собственностью стоимостью более 50 долларов, и в случаях, когда затрагивалась собственность такой стоимости, суд присяжных также требовался по закону. Если двое хозяев заявляли права на одного и того же негра, спор между ними должен был решаться судом присяжных. Почему же этого не должно быть в ситуации, когда хозяин заявлял о владении негром, а негр заявлял о владении самим собой? Тем не менее эффект, и в значительной степени намерение, этих законов заключался в том, чтобы сорвать претензии добросовестных владельцев на беглых рабов, и тем самым они по меньшей мере нарушали дух конституционного пакта. Следовательно, они предоставляли оправдание для предложения Клея передать полномочия по розыску беглых рабов федеральным властям. Но они также давали еще более веское оправдание сомнениям Линкольна относительно того, сможет ли американское содружество вечно существовать наполовину рабовладельческим, а наполовину свободным.

Наконец, среди причин, делавших межрегиональную борьбу еще более неизбежной, следует назвать ту, на которую уже делался намек в связи с президентскими выборами 1848 года, — все более очевидную нереальность существующей партийной системы. Я уже говорил, что партийная система может держаться только до тех пор, пока она не становится нереальной, и здесь, пожалуй, стоит прояснить, почему это так.

Фундаментальные дебаты в содружестве должны быть улажены, иначе содружество погибает. Как, например, могла бы выстоять Англия, если бы на протяжении всего восемнадцатого века Стюарты каждые семь лет попеременно то реставрировались, то свергались? Или возьмем другой пример: представьте столь фундаментальный спор, как спор между коллективизмом и философией частной собственности. Как нация может продолжать существование, если коллективистское правительство тратит пять лет на попытку концентрации всех средств производства в руках государства, а антиколлективистское правительство тратит следующие пять лет на их рассредоточение обратно — и так на протяжении целого поколения? Американская история, будучи историей демократии, иллюстрирует эту истину с особой силой. Противостояние между Джефферсоном и Гамильтоном касалось реальных вещей. Сторонники Джефферсона победили, и федералистская партия исчезла. Противостояние между Джексоном и вигами изначально тоже было реальным. Джексон одержал победу, и виги разделили бы участь федералистов, если бы они остались верны своим изначальным принципам и отказались принять последствия Джексоновской революции. Однако на деле они приняли эти последствия, и потому партийная система устояла, но ценой утраты своей реальности. Между вигами и демократами больше не было никаких фундаментальных различий в принципах: они разделялись произвольно по преходящим вопросам политики, подбираемым наугад и меняющимся из года в год. Между тем новая реальность разделяла нацию сверху донизу, но разделяла опасным, региональным образом, и по этой причине патриотизм, а также требования профессиональной политики побуждали людей по возможности вуалировать ее. И все же само ее присутствие делало профессиональное лицедейство все более бессмысленным и невыносимым.

Именно такое положение дел сделало возможным любопытный эпизод движения «ничего не знаю» («Know-Nothing»), который нельзя игнорировать, хотя он и представляет собой своего рода отступление от магистральной линии исторического развития. Соединенные Штаты изначально сформировались путем объединения определенных отделившихся британских колоний, но со временем, в качестве своеобразной нейтральной зоны в Новом Свете, их территория все больше превращалась в место встречи потоков иммиграции из различных европейских стран. Как и следовало ожидать, между старым колониальным населением и новыми элементами стал проявляться определенный объем взаимной ревности и антагонизма. Годы после 1847-го продемонстрировали усиление этой проблемы по конкретной причине. Тот год ознаменовался Великим голодом в Ирландии и его усугублением безумным педантизмом и глупостью британского правительства. Бесчисленные ирландские семьи, изгнанные с земли своего рождения, нашли убежище в пределах границ республики. Они принесли с собой природный талант к политике, который впервые нашел свободный выход в условиях демократии. Они привыкли действовать сообща и вскоре превратились в грозную силу. Эту силу многие рассматривали как угрозу, и чувство угрозы значительно усиливалось тем обстоятельством, что эти иммигранты исповедовали религиозную веру, которую пуританская традиция штатов, где они преимущественно селились, воспринимала с особым отвращением.

Члены движения «ничего не знаю» состояли в тайном обществе и получили свое название из-за того, что члены при расспросах заявляли, будто ничего не ведают об окончательных целях организации, к которой принадлежат. Они провозглашали общую враждебность к неразборчивой иммиграции, в защиту чего можно было привести вполне разумные аргументы, но свою неприязнь они сосредоточили главным образом на ирландско-католическом элементе. Мне никогда не доводилось встречать какого-либо объяснения секретности, которой они намеренно окружили свои цели. Мне кажется, однако, что возможное объяснение лежит на поверхности. Если бы все, чего они хотели, заключалось в ограничении или регулировании иммиграции, эту цель можно было бы провозглашать столь же открыто, как отстаивание тарифов или ограничение рабства на территории. Но если, как свидетельствуют их практические действия и общее впечатление относительно их намерений, истинной целью руководивших движением было недопущение к общественным должностям лиц католического вероисповедания, тогда, разумеется, это была цель, которую невозможно было огласить без вступления в открытый конфликт с Конституцией, прямо запрещавшей подобную дифференциацию по религиозным признакам.

На стыке ревности к новым иммигрантам, которую испытывали потомки первоначальных колонистов, и религиозного антагонизма пуританской Новой Англии к католическому населению, росшему в ее пределах, усугубленного отсутствием каких-либо подлинных дискуссионных вопросов между официальными кандидатами, сторонники движения «ничего не знаю» добились на выборах в Конгресс 1854 года поразительных успехов. Но эти успехи не сулили долговечности. Движение просуществовало ровно столько, чтобы нанести смертельный удар партии вигов, которая к тому моменту уже была практически уничтожена президентскими выборами 1852 года, на которых демократы, извлекшие выгоду из раскола и замешательства своих врагов, с легкостью провели своего кандидата Франклина Пирса.

Теперь необходимо вернуться к Компромиссу 1850 года, приветствовавшемуся в свое время как окончательное урегулирование региональной распри и принятому в таком качестве в платформах обеих регулярных политических партий. Этот Компромисс был заключен одним поколением. Администрировать его должно было другое. Генри Клей, как уже отмечалось, прожил достаточно долго, чтобы насладиться своим триумфом, но недостаточно долго, чтобы пережить его. Не прошло и года, как могила сомкнулась над Уэбтером. Кэлхун к тому времени уже ушел из жизни, оставив потомству свой последний безнадежный протест против торжества всего того, чего он страшился больше всего. Конгресс пестрел новыми лицами. В Сенате среди восходящих звезд оказался Сьюард из Нью-Йорка, северный виг, чья речь против пункта о беглых рабах в компромиссе Клея принесла ему лидерство в растущем антирабовладельческом мнении Севера. Вскоре к нему присоединился Чарльз Самнер из Массачусетса — нуль в суждениях, педант, лишенный ясности мысли и видения, но наделенный изобильным запасом всей риторики региональной ненависти. Роль Кэлхуна в лидерстве Юга все больше переходила к военному, который был вынужден сменить профессию из-за увечья, полученного при Монтеррее. С тех пор он завоевывал все большую репутацию в политике: прекрасный оратор, с чувствительным лицом скорее поэта, чем человека дела, яркий, искренний и щепетильный в вопросах чести, хотя порой и несдержанный в характере и суждениях, — Джефферсон Дэвис из Миссисипи. Но на тот момент никто так не доминировал в политике, как западник, которого Иллинойс недавно отправил в Сенат, — Стивен Дуглас по прозвищу «Маленький Гигант».

Физическое впечатление, которое люди, судя по всему, острее всего выносили от общения с Дугласом и которое, возможно, стало причиной его прозвища, заключалось в контрасте между его миниатюрным ростом и колоссальной мощью голоса — вытренированного, без сомнения, при обращении к многотысячным митингам Запада, где десятки тысяч стекались отовсюду, чтобы послушать его речи. С этим сочеталось ощущение сокрушительной жизнеспособности этого человека; казалось, он искрится от избытка жизни. Его сильное, квадратное, красивое лицо имело поразительное сходство с лицом Наполеона Бонапарта, и в его смелости, инстинктивном чувстве лидерства и способности подчинять себе более слабых людей было действительно нечто наполеоновское. При этом он оставался западником — пожалуй, самым типичным и завершенным западником в американской истории, поскольку половина Клея принадлежала Вашингтону, а Джексон и Линкольн были слишком велики, чтобы ограничиваться чисто региональными рамками. Он обладал демократическим чувством западника и энтузиазмом западника по отношению к национальной идее. Но прежде всего он обладал особо западным видением, которое служит ключом к странно недопонятой, но в основе своей весьма последовательной политической карьере.

Этот человек больше любого другого наполняет собой американскую историю в течение десятилетия, разделившего смерть Клея и избрание Линкольна. Это десятилетие также преисполнено все возрастающей значимости вопроса о рабстве. Естественно поэтому рассматривать карьеру Дугласа сквозь призму этого вопроса, и историки, поступая так, оказывались в тупике из-за ее кажущейся непоследовательности. Не будучи в состоянии обнаружить какую-либо связующую нить в его резких поворотах, они списывали их на корыстные мотивы, а затем, будучи столь же не в силах показать, что он сам хоть что-то выиграл от них, были вынуждены объяснять их простым капризом. Дело в том, что Дугласа вообще нельзя понять с таких позиций. Чтобы понять его, необходимо помнить, что он был равнодушен к вопросу рабства, «ему было все равно», как он выражался, «голосуют ли за рабство или против него», но его чрезвычайно волновало нечто иное. Этим иным было продвижение американской нации на Запад, пока она не перекинет мост через пропасть между двумя океанами. Мысль о тех миллионах акров девственных земель, являющихся собственностью Американского содружества, которые взывают о сеятеле и жнеце, владела его воображением так же, как боли негритянского раба владели воображением Гаррисона. В этом сравнении есть своя правда, которую немногие признают, ибо этот демагог, казавшийся циником людям, зацикленным на проблеме рабства, носил в себе и нечто от фанатика. Он мог забыть обо всем остальном ради своего единого энтузиазма. В этом ключ к его карьере — от дня, когда он вошел в Конгресс с требованиями Орегона или войны с Англией, до дня своей смерти, когда он умирал с призывом к солдатам спасти Союз во имя его общего достояния. И едва ли удивительно, что ради воплощения своего видения он был готов идти на компромисс с рабовладельцами, если вспомнить, что в более ранние дни он был готов мириться с мормонами.

Дуглас выделяется в истории, какой мы видим ее теперь, как человек, который Законом о Канзасе и Небраске разрушил шатающийся Компромисс 1850 года. Почему он так его разрушил? Уж точно не потому, что желал возобновления вопроса о рабстве; ничто не кажется менее вероятным, поскольку это был вопрос, к которому он, по собственному признанию, не испытывал интереса, а поднятие его неминуемо расстроило бы его планы. И не из личной амбиции, ибо те, кто обвиняет его в действиях ради личной выгоды, вынуждены признать, что на деле он от этого проиграл. Почему же он поступил так? Я думаю, мы доберемся до сути дела, если предположим, что его мотивом при внесении знаменитого законопроекта был именно тот мотив, который открыто заявлялся в этом законопроекте, и никакой другой. Цель заключалась в создании территориальных правительств в Канзасе и Небраске. В голове у Дугласа роились планы по облегчению продвижения американской цивилизации на запад, по прокладке дорог и железных дорог сквозь прерии, по открытию путей сообщения с Орегоном и Тихоокеанским побережьем. Канзас и Небраска являлись тогда форпостами подобной экспансии. Естественно, он жаждал их развития, поощрения скваттеров к поселению на их землях и ради этой цели — обеспечения им прочного положения и формы стабильного правления. Если бы он мог осуществить это, не затрагивая вопрос рабства, я думаю, он с радостью сделал бы это. И, по сути, законопроект о Небраске в его первоначальной редакции был свободен от пункта, впоследствии вызвавшего столько споров. Этот пункт был навязан ему обстоятельствами.

Большая часть территории, которую Дуглас предлагал освоить, лежала в пределах покупленной у Франции Луизианы и севернее параллели 36°30′. Следовательно, в силу Миссурийского компромисса это была свободная земля. Но южане теперь оспаривали силу этого акта Конгресса и заявляли о своем праве по Конституции — в их толковании — владеть и распоряжаться своей «собственностью» на любых территориях, принадлежащих Соединенным Штатам. У Дугласа были некоторые основания опасаться сопротивления южан его планам и по другим соображениям: Юг, естественно, предпочел бы, чтобы главная дорога к Тихоокеанскому побережью шла из Теннесси через Аризону и Нью-Мексико в Калифорнию. Если бы Канзас и Небраска были объявлены закрытыми для рабовладения, их сопротивление получило бы боевой клич и несомненно ожесточилось бы. Поэтому Дуглас предложил решение, которое во всяком случае позволило бы избавиться от споров о рабстве в том, что касалось Конгресса, и которое к тому же звучало демократично, что было по душе его западным инстинктам и, как он надеялся, его западным сторонникам. Новая доктрина, названная им «народным суверенитетом», а его критиками — «скваттерским суверенитетом», сводилась к следующему: нынешние поселенцы на соответствующих территориях должны при формировании своих территориальных органов власти сами решать, разрешать или запрещать рабство.

Это была благовидная доктрина; но мотивы Дугласа можно оправдать, как я попытался это сделать, лишь в ущерб его рассудительности, поскольку его политика привела ко всем тем последствиям, которых он более всего хотел избежать. Она произвела два эффекта, которые в совокупности довели межрегиональные разногласия до такой точки накала, при которой Гражданская война стала возможной и, пожалуй, неизбежной. Она бросила новые территории в качестве ставки, за которую начали отчаянную борьбу соперничающие регионы, и породила в качестве ответной реакции новую партию, по необходимости региональную, целью которой было сохранение и укрепление Миссурийского компромисса. Стоит рассмотреть эти два пункта по отдельности.

До принятия закона о Канзасе и Небраске эти территории были заселены точно так же, как и подобные приграничные общины до того: иммигрантами из всех штатов и из Европы, которые свободно общались между собой, не испытывали неприязни друг к другу и благодаря близости быстро объединялись в однородное сообщество. Но с момента принятия этого закона вся ситуация изменилась. Для обоих регионов политической целью стало получение большинства в Канзасе. В Бостоне и других северных городах создавались общества для финансирования эмигрантов, которые собирались там поселиться. Юг действовал с не меньшей активностью и, в противовес недостатку менее подвижного населения, имел преимущество в виде непосредственной близости рабовладельческого штата Миссури. Такое соперничество, даже если бы оно велось мирным путем, вряд ли способствовало бы примирению регионов или сплоченности и стабильности нового сообщества. Однако в приграничной общине без устоявшейся власти и с населением, которое по необходимости было вооружено для самообороны, оно вряд ли могло вестись мирно. Да оно и не велось. В течение многих лет Канзас был ареной того, что можно охарактеризовать лишь как вспышки гражданской войны. Поселение сторонников свободной почвы в Лоуренсе после некоторого кровопролития было захвачено и сожжено так называемыми «приграничными головорезами» из Миссури. Север громко возмущался «бесчинствами южан», но справедливости ради следует сказать, что бесчинства совершались не с одной лишь стороны. По сути, самое вопиющее преступление в истории Канзаса было совершено северянином, пресловутым Джоном Брауном. Этот человек представляет собой скорее патологическую, нежели историческую проблему. Он обладал значительными военными талантами и странной способностью убеждать людей. Но он определенно был безумен. Будучи по происхождению новоанглийским пуританином, он был охвачен в вопросе рабства фанатизмом, отчасти похожим на фанатизм Гаррисона. Однако, если Гаррисон сочетал свой аболиционизм с квакерской догмой непротивления злу, Браун сочетал его с этикой ковенантеров XVII века, которые считали себя получившими божественное повеление рубить амалекитян в куски перед лицом Господа. Подчиняясь своему своеобразному кодексу морали, он не только без всяких причин убивал южных иммигрантов, но и свирепо уродовал их тела. Если его поступки и не доказывали его безумия, то его оправдания доказали бы это наверняка. Защищая свое поведение, он пояснял, что, «притворившись землемером», он опросил своих жертв и выяснил, что каждый из них «совершил убийство в своем сердце».