«История четырех Георгов. Том II»

Королева то приходила в себя, то погружалась в забытье, и вновь оживала; настроения короля колебались вверх и вниз с каждым мимолетным изменением в состоянии жены. То она слабела, и он зарывался лицом в постельное белье и плакал; то она немного приходила в себя, отчитывал ее и отпускал в ее адрес грубые шутки. В один момент он казался средоточием нежности {118} к ней, в другой вел себя так, будто вся болезнь была лишь фарсом ради того, чтобы потрепать ему нервы, и она могла бы встать и выздороветь, стоило ей только вести себя как разумная женщина. Принц Уэльский предпринял попытку увидеться с королевой. Король отзывался о нем как о щенке и негодяе; глумился над его наглыми, показными манерами долга и привязанности, заявлял, что ни он, ни королева не находятся в состоянии смотреть на то, как тот разыгрывает свои фальшивые, плаксивые, раболепные штучки, и отдал ему приказание немедленно убираться из дворца. Его Величество продолжал на протяжении всех сцен угасания неистовствовать против принца Уэльского, называя его мерзавцем, плутом, щенком и негодяем. Сама королева, хотя и не выражалась столь резко, высказывала столь же решительную неприязнь или отвращение к сыну и полное неверие в его искренность. Она заявляла, что, как ей известно, он желал увидеть ее лишь затем, чтобы испытать радость от осознания ее смерти на пять минут раньше, чем если бы ему пришлось ждать на Пэлл-Мэлле радостных вестей. Она говорила окружающим, что если она когда-нибудь согласится увидеть принца, пусть знают — она лишилась рассудка. Принцесса Каролина неотлучно дежурила у постели королевы. Лорд Херви делал то же самое. Однако принцесса сама захворала, и у постели королевы стала дежурить принцесса Эмили. Но Каролина не соглашалась уйти от матери. Для нее оборудовали кушетку в комнате, примыкающей к спальне королевы; а лорд Херви лежал на матрасе на полу в ногах у кровати принцессы. Король время от времени уходил в собственные покои, и тогда в комнате умирающей воцарялся мир. Вероятно, единственными двумя людьми, которые искренне и самоотверженно любили королеву, были обитатели кушетки и матраса в той внешней комнате.

Королева часто беседовала с принцессой Каролиной и поручала ее заботам двух своих младших сестер. Она поговорила со своим сыном Уильямом, герцогом Камберлендским, которому тогда было чуть больше шестнадцати лет, увещевая его быть опорой отцу и «постараться сгладить разочарование и досаду, которые тот неизбежно получит от твоего {119} распутного и никчемного брата». Но она также наставляла его ничего не предпринимать против брата, а уязвлять его лишь демонстрацией превосходящих достоинств. Она попросила свои ключи и отдала их королю. Она сняла с пальца рубиновое кольцо, которое он подарил ей на коронацию, надела ему на палец и произнесла, почти как терпеливая Гризельда: «Нагой я пришла к тебе, и нагой я ухожу от тебя». Все присутствовавшие при этом эпизоде угасания плакали, кроме самой королевы. Она казалась абсолютно спокойной; более того, она жаждала скорого конца. Она не верила в возможность своего выздоровления и теперь хотела лишь освобождения от «лихорадки по имени жизнь». За исключением горьких вспышек гнева и ненависти к принцу Уэльскому, бедная королева, судя по всему, вела себя как истинно преданная, покорная, нежная жена, добрая мать и христианка.

[Пометка: 1737 г. — Роковая ошибка]

С согласия короля была предпринята операция. Вслед за этим возникает полемика, немало напоминающая ту, что последовала за смертью императора в самой новейшей европейской истории. Лорд Херви настаивает, что хирурги проявили полнейшую некомпетентность, совершили чудовищную и роковую ошибку: вырезали как омертвевшую ткань то, в чем не было никакого омертвения вообще. Затем на сцену выходит сэр Роберт Уолпол, за которым послали. Король приказал провести его из внешней комнаты, и Уолпол вошел, пытаясь опуститься на колени, чтобы поцеловать королю руку. Сделать это было непросто, сэр Роберт был столь дородным и неповоротливым. Ему с трудом давалось опускание вниз, а подняться обратно было еще труднее. Тем не менее эта торжественная обязанность была кое-как выполнена, после чего сэра Роберта провели к постели королевы. Он уронил несколько слезинок, которые, можем не сомневаться, были искренними, пусть и отнюдь не бескорыстными. Он смертельно боялся потерять всю полноту власти над королем в случае смерти королевы. Королева поручила его заботам короля, своих детей и королевство, и сэр Роберт остался весьма доволен этим скрытым комплиментом.

{120}

Как только Уолпол перешел к личной беседе с лордом Херви, он сразу же обнажил природу своего горя и тревоги. «Милорд, — воскликнул он, — если эта женщина умрет, какая путаница начнется! Кто может сказать, в чьи руки попадет король или кто будет им управлять?» Лорд Херви попытался успокоить его и заверил, что его влияние на короля станет еще сильнее прежнего. Уолпол не видел этого, и они долго спорили о том же самом. Беседа длилась часа два-три, к великому неудовольствию лорда Херви, поскольку она лишала его сна, а эта ночь выдалась первой со времени заболевания королевы, когда у него появился шанс выспаться; и вот теперь, из-за несвоевременной тревоги премьер-министра о государственных делах, шансы лорда Херви значительно уменьшились. Даже этот небольшой эпизод занимает свое подходящее и значимое место в рассказе о смертном одре. Премьер-министр непременно хочет обсудить перспективы — свои собственные перспективы или перспективы нации — с дежурным лордом; а дежурный лорд очень хочет спать и, питая надежду на отдых, тревожится лишь о том, как бы эта надежда не рухнула. Кажется, никто не проронил ни слова о том, что было бы лучше или хуже для королевы.

Королева была твердо убеждена, что умрет в среду. Она родилась в среду, вышла замуж в среду, коронована была в среду, родила первого ребенка в среду; почти все важнейшие события ее жизни приходились на среду, и казалось вполне естественным, чтобы среда принесла с собой и конец этой жизни. Среда наступила; и, как выражается лорд Херви, «некоторые мудрые, некоторые благочестивые и очень многие суетливые, назойливые, бесцеремонные люди при дворе» принялись расспрашивать друг друга и всех встречных, есть ли у королевы священник, который молился бы за нее и напутствовал ее. Херви нашел все это крайне оскорбительным и абсурдным и полагал, что если королевы заботят молитвы и тому подобное, она может помолиться за себя сама не хуже любого другого. {121} Впрочем, этот вольный взгляд на вещи Херви благоразумно держал при себе. Его шокировал грубый цинизм сэра Роберта Уолпола, которому было так же наплевать на молитвы, как и Херви или любому другому живущему человеку, но который был совершенно не против того, чтобы все вокруг знали его взгляды на сей счет. Разговоры придворных дошли до ушей Уолпола, и он посоветовал принцессе Эмили предложить королю и королеве позвать архиепископа Кентерберийского. Принцесса, казалось, немного опасалась делать столь дерзкое предложение королю — Защитнику веры — в виде идеи о том, чтобы какому-то служителю церкви позволили помолиться у постели умирающей королевы. Сэр Роберт ободрил ее в своем излюбленном стиле. В присутствии дюжины людей, как рассказывает Херви, сэр Роберт сказал принцессе: «Умоляю, мадам, разыграйте этот фарс; архиепископ отыграет его прекрасно. Можете велеть ему быть настолько кратким, насколько пожелаете. Королеве от этого ни вреда, ни пользы; зато это удовлетворит всех тех мудрых и благих глупцов, которые назовут нас атеистами, если мы не притворимся столь же великими глупцами, как они сами».

[Пометка: 1737 г. — Молитва с королевой]

Совет государственного деятеля был принят. Мудрым и благим глупцам позволили поступить по-своему. За архиепископом послали, он приехал и молился с королевой каждое утро и вечер; король же неизменно любезно улепетывал из комнаты в ту самую секунду, как прелат переступал порог. Но мудрые и благие глупцы не удовлетворились уступкой, на которую снизошло просвещение. До этого они вопрошали: «Неужели у королевы нет никого, кто помолился бы с ней?» Теперь шептались: «Приняла ли королева — примет ли королева — причастие?» Некоторые намекали, что она не может принять таинство, поскольку не может заставить себя примириться с сыном; другие сомневались, хватит ли у нее религиозного чувства, чтобы попросить о причастии или принять его. Все это время король беспрестанно болтал с лордом Херви, врачами, хирургами и своими детьми о достоинствах {122} и дарованиях королевы. Он заранее оплакивал ту одинокую, унылую жизнь, которую ему придется вести, когда ее отнимут у него. Он часто заливался слезами. Он заявлял, что ни на мгновение не уставал в ее обществе; что он никогда не был бы счастлив ни с какой другой женщиной на свете; и отвесил ей изящный и тонкий комплимент, сказав, что если бы она не была его женой, он предпочел бы ее в фаворитки любой другой женщине, с которой у него когда-либо была подобная связь. И все же он едва ли заходил в ее комнату после излияний столь нежной привязанности, не проявив к ней грубости, не накричав на нее и не отчитав ее. Когда боли и раны заставляли ее беспокойно ворочаться в постели, он вопрошал, какого черта она спит, раз не может полежать спокойно и мгновения. Он тяжело шагал по комнате, словно это была казарма; беспрестанно говорил; раздавал всевозможные указания; заставлял несчастную королеву глотать всякую еду и питье лишь потому, что ему взбрело в голову, будто это пойдет ей на пользу; и она подчинялась, бедная, терпеливая, вызывающая жалость страдалица, глотала и ее рвало, снова глотала и снова ее рвало, не издавая ни единой жалобы.

[Пометка: 1737 г. — Не желал играть вторую скрипку]

Даже в порывах скорби неизменно сказывалось абсурдное личное тщеславие короля: он вечно твердил слушателям, что королева предана ему, поскольку безумно влюблена как в его внешность, так и в его гениальность. Затем он пускался в долгие рассказы о собственном неукротимом мужестве и снова и снова пересказывал подвиг, проявленный им во время шторма на море. Однажды ночью король находился во внешней комнате вместе с принцессой Эмили и лордом Херви. Одутловатый маленький король был облачен в ночной халат и ночной колпак, восседая в большом кресле со своими толстыми ногами на скамеечке — поистине героическая фигура. Принцесса лежала на кушетке. Лорд Херви сидел у камина. Король завел старую историю о шторме и собственной храбрости, пересказывая ее спутникам во всех знакомых деталях. Принцесса наконец закрыла глаза и, казалось, крепко заснула. Король вскоре удалился в {123} комнату королевы, после чего принцесса вскочила и спросила: «Он ушел?» — добавив с горячностью: «Как же он надоел!» Лорд Херви осведомился, не спала ли она; она ответила, что нет; она лишь закрыла глаза, чтобы избежать участия в беседе, и сильно жалела, что не может закрыть еще и уши. «Меня тошнит до смерти, — изрекла послушная принцесса, — от ежедневного слушания рассказов о его великом мужестве всю мою жизнь. Теперь думают о матушке, а не о нем. Кому нужен этот его старый шторм? Полагаю к тому же, что это наглейшая ложь и что он боялся точно так же, как испугалась бы я, несмотря на все его нынешние речи», — и она добавила еще немало комментариев в том же духе. Затем король вернулся в комнату, и его дочь умолкла в своих оценках его храбрости и правдивости.

«Думают о матушке, а не о нем». Именно этого Георг никак не желал допустить. Он горячо любил королеву на свой лад; он глубоко скорбел при мысли о ее потере; но он не соглашался играть вторую скрипку даже перед лицом умирающей. А потому во всех восхвалениях ее и оплакиваниях он неизменно старался внушить слушателям мысль о своем собственном колоссальном превосходстве над ней и над всеми остальными. В художественной литературе едва ли сыщется что-либо столь трогательное, жалкое и мучительное, как это обнажение откровенного, грубого, но не совсем эгоистичного, не полностью лишенного любви эгоизма. Королева не умерла в среду. Четверг и пятница миновали точно так же, с теми же самыми происшествиями — с тем, как король попеременно то рыдал, то буянил, с панегириками умирающей женщине и бесконечно повторяемыми рассказами о «его старом шторме». Королева слабела все больше и больше. Те, кто дежурил у ее постели, удивлялись, как она способна прожить так долго в столь глубоком состоянии полного истощения. Вечером в воскресенье, 20 ноября, она тихо спросила доктора Тесье, как долго может продолжаться ее борьба. Он ответил ей, что «полагает, ваше Величество скоро получит облегчение». Она поблагодарила его за ответ и произнесла по-французски: «Тем лучше». Около {124} десяти часов вечера того же дня наступил кризис. Король спал на кровати, разостланной на полу в ногах королевы. Принцесса Эмили лежала на кушетке в углу комнаты. У королевы начался хрип в горле. Медсестра подняла тревогу, сообщив, что королева умирает. Было послано за принцессой Каролиной и лордом Херви. Принцесса прибыла вовремя; лорд Херви опоздал на мгновение. Королева слабым, тихим голосом попросила открыть окно, сказав, что чувствует астму. Затем она произнесла единственное слово: «Молитесь». Принцесса Эмили принялась читать молитвы, но успела вымолвить лишь несколько слов, как королева содрогнулась и скончалась. Принцесса Каролина поднесла к губам королевы зеркальце и, обнаружив поверхность незатуманенной, тихо промолвила: «Все кончено»; и, по словам лорда Херви, «не произнесла больше ни единого слова и пока не проронила ни слезинки по случаю несчастья, страх перед которым стоил ей стольких сил».

«Молитесь!» Это было последнее слово, произнесенное королевой. Вся мудрость придворных государственных деятелей, все гордое, интеллектуальное неверие, все циничное презрение к слабостям рассудка, позволяющим невежественным людям верить в связь своей судьбы с какой-то иной, высшей жизнью — все то, за что Болингбро, Честерфилд, Уолпол готовы были ручаться и присягать, — все было осмеяно тем крошечным словом «молитесь», сорвавшимся напоследок с губ королевы Каролины. Приведите туда дерзкого скептика; пусть он посмеется над этим!

История была бы неполной, если не добавить, что еще до того, как тело королевы было предано земле, король явился к Херви и со смехом, переходящим в рыдания, поведал, будто только что видел Хораса Уолпола, брата Роберта, и что Уолпол оплакивал королеву столь неуклюже, «что посреди моих слез он заставил меня разразиться смехом». Среди этого взрыва слез и смеха история жизни королевы подходит к своему закономерному концу.

[Пометка: 1737 г. — Уолпол укрепляет свои позиции]

Как только из тела королевы {125} вылетел дух, Уолпол приступил к действиям, призванным укрепить его позиции в качестве премьер-министра короля. Поначалу его сильнейшим опасением было то, что со смертью королевы исчезла его главная опора в доверии Георга. Он говорил Херви, что никто не может знать, сколь часто он терпел полнейшую неудачу в попытках собственными доводами и усилиями склонить короля к шагу, который он считал абсолютно необходимым для блага государства, и как после отказа от попыток в чистом отчаянии королева бралась за дело и управляла королем так, что его Величество в конце концов убеждался, будто вся эта идея была его собственным первоначальным замыслом, после чего велел ей позвать Уолпола, разъяснить ему все и заставить Уолпола воплотить это в жизнь. Херви пытался успокоить его множеством доводов, в том числе таким, который свидетельствовал о том, насколько хорошо Херви понимает слабости короля Георга. Херви утверждал, что единственным препятствием для Уолпола при жизни королевы был страх Георга перед толками о том, что Уолпол является министром королевы, а не короля, и намеками на то, что политикой короля руководит его жена. Теперь же, когда королевы не стало, Георг будет рад доказать миру, что Уолпол всегда был его министром и что он сохраняет услуги Уолпола потому, что ценит их сам, а не потому, что их навязала женщина. Херви оказался прав.

Уолпол, однако, выступал за укрепление своего положения по старому образцу. Он был полон решимости отдать короля в руки какой-нибудь женщины, которая подыграла бы министру. Герцог Графтон и герцог Ньюкасл пытались убедить Уолпола задействовать влияние принцессы Эмили. Они настаивали, что она наверняка перехватит бразды правления королем, но если Уолпол обратится к ней прямо сейчас, он легко сможет внушить ей, будто всем она обязана именно ему, благодаря чему ее удастся склонить к поддержке и помощи. Уолпол наотрез отказался от подобного. Теперь, {126} когда королевы не стало, он верил лишь в управляющую силу фаворитки. Он изложил свои взгляды в прямолинейной и характерной манере. Он намеревался, по его словам, привезти мадам де Вальмоден и не желал иметь дел с «девчонками». «Я был за жену против фаворитки, но я буду за фаворитку против дочерей». Соответственно он горячо посоветовал королю больше не терзаться праздной скорбью, а попытаться отвлечься от горя, призвав для этого немедленно в Ганновер мадам Вальмоден. Манера Уолпола разговаривать с юными принцессами показалась бы абсолютно невероятной, если бы мы не знали, что свидетельства об этом истинны. Он заявил принцессам, что они должны попытаться развеять меланхолию отца, окружая его женщинами; он заговорил о мадам Вальмоден и повторил им то же, что сказал лорд Херви: хотя он выступал за королеву против леди Саффолк и любой другой женщины, теперь он будет за мадам Вальмоден, посоветовав им тем временем привести к отцу леди Делорейн, бывшую фаворитку, и добавив с грубой непристойностью, что «люди должны носить старые перчатки, пока не обзаведутся новыми». Он оскорбил и вызвал отвращение у принцесс Каролины и Эмили, и те возненавидели его на вечные времена. Уолпола это мало волновало. Он думал вовсе не о «девчонках», как он их называл. Он верил, что видит свой путь.

{127} ГЛАВА XXX.

УЭСЛИАНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ. [Пометка: 1738 г. — Джон Уэсли]

В 1738 году Джон Уэсли вернулся в Лондон из Джорджии, что в Британской Северной Америке. Его не было больше двух лет. Он отправился в Джорджию для распространения веры, которой был предан: обращения коренных индейцев и духовного возрождения британских колонистов. Он не преуспел толком ни в том, ни в другом. Колонисты предпочитали жить своей беззаботной, радостной, порой распутной жизнью, и суровый дух Уэсли не привлекал их. Индейцы отказались христианизироваться; один вождь объяснил свой отказ печальным фактом, который удерживал от обращения в истинную веру не только его. Он заявил, что не желает становиться христианином, потому что христиане в Саванне напиваются, лгут и бьют мужчин и женщин. Перед отъездом из Англии Уэсли основал небольшое религиозное братство и по возвращении тут же принялся за укрепление и расширение оного.

Джон Уэсли был во всех смыслах замечательным человеком. Если кого-то в современном мире и можно назвать обладателем четкой религиозной миссии, то Уэсли несомненно заслуживает такого описания. Он родился в 1703 году в Эпворте, в Линкольншире. Джон Уэсли происходил из семьи, славившейся своими священниками и духовными лицами. Его отец был священником Церкви Англии и ректором прихода в Эпворте; дед также был священником, но впоследствии стал министром нонконформистов и, судя по всему, немало преследовался за свои взгляды на религиозную дисциплину. Отец Джона Уэсли был искренним и благочестивым человеком, обладавшим определенной литературной репутацией и хорошо начитанным в {128} богословии, но отличавшимся узким умом и догматичным, несговорчивым нравом. Право короля Вильяма на трон было для него символом веры, и однажды для него стало потрясающей неожиданностью открытие, что его жена разделяет это убеждение не во всем. Он поклялся, что никогда больше не будет жить с ней, если она не примет его точку зрения или пока не примет ее; и тут же покинул дом, не возвращаясь к очагу и жене вплоть до смерти короля, когда полемику можно было считать законченной. Впрочем, король умер столь быстро, что супруги были разлучены всего около года; но можно смело предполагать, что проживи король еще двадцать лет, Уэсли не вернулся бы к жене, пока та не объявила бы ему об отречении от своего пагубного скептицизма.

Та же суровая сила решимости, которую старший Уэсли проявил в этом экстраординарном поступке, демонстрировалась его сыном во многих серьезных общественных кризисах его карьеры. Рождение Джона Уэсли стало результатом примирения старшего Уэсли с женой. У них были и другие дети, старшие и младшие; один из них, Чарльз, в дальнейшей жизни стал верным спутником и соратником своего брата. Джон и Чарльз Уэсли получили образование в Оксфорде и выделялись там пылкостью своего религиозного рвения и аскетизмом жизни. В то время там учились и другие молодые люди, которые тесно сошлись с братьями Уэсли. Среди них были Джордж Уайтфилд, сын трактирщика из Глостера, который одно время работал подавальщиком в пивной своей матери; и Джеймс Херви, ставший впоследствии автором слащаво-сентиментальных «Размышлений», прославившихся на какое-то время, — книги, которую Саути описывает как «похвальную по замыслу и порочную по стилю». Эти юноши вместе с другими образовали нечто вроде собственного маленького религиозного объединения или товарищества. Они устраивали собрания для взаимного наставления и совершенствования в религиозной вере и жизни. Они чурались любых развлечений и обычного социального общения. Над ними {129} насмехались и подшучивали, давая им различные прозвища. Одно из прозвищ они приняли и усвоили — подобно тому, как это сделали фламандские гёзы, а также множество других религиозных сект и политических партий. Те, кто решался смеяться над ними, находили особую нелепость в их формальном и методичном подходе к духовным упражнениям и повседневной жизни. Шутники нарекли их методистами; Уэсли и его друзья приветствовали это звание, и ныне слава методистов охватывает весь земной шар.

[Пометка: 1738 г. — Оцепенение английской Церкви]

Уэсли и его друзья поначалу и еще долгие годы спустя не помышляли о том, чтобы покинуть лоно Английской церкви. У них было не больше подобных мыслей, чем впоследствии у людей, создавших Свободную церковь Шотландии. Вероятно, в ранние годы их представления были весьма туманными. То были молодые люди невероятно целеустремленные; их дух и совесть пылали религиозным рвением, и они видели, что Церковь Англии не выполняет ту работу, которую от нее можно было и следовало ожидать. Она начисто перестала быть миссионерской церковью. Она никоим образом не утруждала себя распространением благой вести о спасении среди язычников. У себя на родине она абсолютно утратила связь с широкими слоями народа. Бедняки и невежды были спокойно предоставлены самим себе. Священники Церкви Англии вовсе не были людьми, полностью лишенными личной нравственности или даже религиозного чувства, но они проявляли мало религиозной активности или вообще не проявляли ее, поскольку обладали слабым религиозным рвением или не обладали им вовсе. Они формально исполняли свои формальные обязанности; и этим, как правило, все и ограничивалось.

Аттербери, Бернет, Свифт — словом, все те писатели, которые сами служили священниками в Церкви Англии, — единодушно свидетельствовали о том оцепенении, в которое погрузилась Церковь. Благопристойность казалась главным пределом духовной жизни большинства клириков. Любопытные подтверждения публичных заявлений таких людей, как Аттербери и Бернет, можно найти в некоторых частных обращениях Свифта к его влиятельным друзьям с просьбой о продвижении по службе бедных и заслуживающих того священнослужителей, чья нужда и достоинства доходили до его сведения. Рекомендация обычно сводится к тому, что тот или иной человек вел честную, уважаемую жизнь; что он старался честно вырастить большую семью; и что его приход или викариатство не позволяли ему жить в достатке. Мы почти никогда не слышим о той работе, которую этот добрый человек вел среди бедняков, невежд и грешников. Свифт говорил немало суровых и даже страшных вещей о епископах, деканах, викариях и кюре. Но эти суровые обвинения не составляют столь грозного свидетельства о состоянии, в которое пришла Церковь, как те исключительные похвалы, которые он расточает тем, кого особенно желает рекомендовать к повышению; и тот факт, что предел этих похвал сводится лишь к уверениям в том, что человек вел приличную жизнь, имел большую семью и был очень беден. Подобная рекомендация вряд ли произвела бы большое впечатление на Джона Уэсли. Он бы захотел узнать, какую работу этот священник проделал за пределами своей домашней жизни; какое невежество он просветил, каких грешников привел к покаянию.

[Маргиналия: 1738 — «Архиепископ трущоб»]

В государственной Церкви Ирландии дела обстояли еще хуже. Едва ли нашелся бы пастор этой Церкви, способный связать три слова на языке ирландского народа. Лорд Стэнхоуп в своей «Истории Англии от Утрехтского мира» пишет так, словно ирландские священники — то есть священники государственной Церкви Ирландии — могли бы совершить чудеса в деле обращения ирландских крестьян в протестантизм, если бы только умели проповедовать и вести споры на ирландском языке. Мы убеждены, что они не смогли бы сделать ничего подобного. Ирландское кельтское население по самой своей природе является католическим. Все проповеди со времен Адама не смогли бы сделать их какими-либо другими. И все же Джона Уэсли позже очень болезненно поразило то обстоятельство, что такая попытка никогда не предпринималась, и что люди, которые не умели разговаривать с ирландским народом на его родном языке и не утруждали себя его изучением, находились в весьма бесперспективном состоянии для спасения душ. Желание Уэсли, его брата, Уитфилда и остальных поначалу, судя по всему, сводилось лишь к тому, чтобы пробудить в Церкви этих островов сознание ее долга. Похоже, они не питали каких-либо далеко идущих надежд или планов. Они видели, что эта работа остается невыполненной, и трудились над тем, чтобы взрастить дух, который побудил бы людей взяться за нее. Сначала они проводили лишь свои небольшие собрания каждое воскресенье; но они чувствовали, как вовлекаются в это дело, и начали встречаться и совещаться все чаще. Их единственной мыслью было то, как добраться до людей; как добраться до униженных, невежественных и бедных. Вскоре они стали понимать, что униженные, невежественные и бедные не придут в Церковь, а следовательно, Церковь должна идти к ним. В гораздо более близкие к нам времена один прелат государственной Церкви позволил себе весьма неудачную и недостойную насмешку за счет первого римско-католического архиепископа Вестминстерского. Он назвал его «архиепископом трущоб». Ответ был прост и убедителен. Это было признание. «Совершенно верно; именно таков я и есть. Я — архиепископ трущоб; это мое дело; это то, чем я стремлюсь быть. Мое служение протекает среди хижин, мансард и трущоб; ваше же, признаюсь, — нечто совсем иное».

Это нагляднейшим образом иллюстрирует главную идею, которая постепенно и медленно оформлялась в сознании Джона Уэсли и его соратников. Они видели, что архиепископы трущоб — это именно те прелаты, в которых нуждалась Англия. Их души восставали против казавшейся общепринятой идеи о том, что обязанности священника Церкви Англии исчерпываются произнесением холодной, формальной, написанной проповеди раз в неделю, посещением придворных церемоний и обедами в домах тех, кого тогда называли «великими людьми». Институция, которая не могла сделать ничего большего и не стремилась делать больше того, что делала тогда Церковь Англии, казалась им недостойной носить имя Церкви. Она была просто филиалом гражданской службы государства. Но Уэсли, его брат, Уитфилд и остальные поначалу искренне верили, что смогут сделать что-то для оживления Церкви, превращения ее в реальную, благотворную и религиозную силу. Большинство из них долгое время испытывали суеверный ужас перед проповедями под открытым небом и участием мирских проповедников. Большинство из них долгое время цеплялись за все традиционные формы и даже формулы, среди которых выросли. Чего Уэсли и другие не видели поначалу или еще долгое время после, так это того, что Церковь Англии тогда не соответствовала той работе, которая должна была стать ее уделом. В общинах и населении Англии происходили великие перемены. Маленькие деревни превращались в крупные города. Крупные новые обрабатывающие производства порождали новые классы рабочих. Угольные шахты собирали вместе огромные скопления людей там, где незадолго до этого простирались пустые вересковые пустоши или одинокие холмы. Церковь Англии с ее косным на тот момент устройством и традиционными методами не справлялась с новыми бременем, которое ей предстояло взять на себя. Она также страдала от отсутствия конкуренции, губительного для столь многих институтов. Католическая Церковь в этой стране была на время подавлена, а для сдерживания диссентеров применялись самые суровые меры; поэтому Церковь Англии стала самодовольной, холеной, инертной и больше не справлялась со своей задачей. Этот факт через некоторое время начал все сильнее запечатлеваться в сознании небольшой группы людей, работавших с Джоном Уэсли. Они сопротивлялись этой мысли до самого конца; они надеялись, верили и мечтали, что все еще могут оставаться частью Церкви Англии. Они обнаружили, что их вытесняют за пределы Церкви, и убедились также в том, что стоило им сделать даже самый малый шаг за пределы ограды, как двери перед ними грубо закрывались, и возврата им не было. Дело было вовсе не в том, что Уэсли и его соратники покинули Церковь Англии. Церковь не желала принимать их, поскольку они упорно продолжали делать работу, к которой она сама даже не пыталась прикоснуться.

[Маргиналия: 1738 — Благотворительность Джона Уэсли]

Джон Уэсли находился под глубоким впечатлением от благочестивой и мистической книги Уильяма Лоу «Призыв к благочестивой и святой жизни», опубликованной в 1729 году. Лоу жил в Лондоне, и Уэсли, желавший поддерживать с ним частые контакты, ради этого ходил в столицу и обратно пешком. Сэкономленные таким образом деньги он отдавал беднякам. Одно время он носил очень длинные волосы, чтобы сберечь деньги на их стрижку и укладку и тем самым иметь больше средств на благотворительность. Он и его небольшая группа сподвижников, число которых временами доходило до двадцати пяти, а впоследствии сократилось до пяти, наложили на себя правила дисциплины, почти столь же суровые, как в монастыре траппистского ордена. Они постились каждую среду и пятницу, а также считали своим долгом посещать тюрьмы и больницы. Отец Уэсли, уже пожилой человек, очень хотел, чтобы сын наследовал ему в должности ректора Эпворта. Джон и слышать об этом не хотел. Напрасно отец настаивал и умолял; сын не видел для себя такого пути. Некоторые биографы упрекали Джона Уэсли за то, что он не принял обязанность, которую отец желал и считал правильным на него возложить. Но никто на свете не мог понять миссию Джона Уэсли лучше самого Джона Уэсли. Когда ему доказывали, что на приходе в Эпворте он будет отвечать за две тысячи душ, он отвечал: «Я не понимаю, как какой-либо человек может заботиться о сотне». Ему указывали на то, что его горстка соратников становится все меньше и меньше; он отвечал лишь, что очищает источник, а не ручей. Пример этот был выразителен и удачен.

Правда заключается в том, что колоссальная энергия Джона Уэсли никак не могла найти применение в узких рамках работы, принятых в государственной Церкви его эпохи. Уэсли был борцом; он должен был выйти в широкий, живой мир и вести там бой. Он обладал как оригинальностью, так и энергией; он должен был делать свою работу по-своему; он не мог быть рутинным министром. Вскоре он отчетливо осознал, что обязан говорить со своими ближними везде, где только сможет их найти. Долгое время он воздерживался от мысли о проповедях под открытым небом, но теперь он видел, что это необходимо сделать. Был период в его жизни, как он сам говорит, когда он счел бы спасение души «грехом, разве что оно совершилось бы в церкви». Но с самого первого момента, когда он начал проповедовать толпам под открытым небом, он, должно быть, почувствовал, что наконец-то нашел свое дело. Его друг и соратник Уитфилд, обладавший бо́льшим ораторским гением, чем Уэсли, опередил его на этом пути. Удивляет лишь то, что такие люди, как Уэсли и Уитфилд, вообще испытывали какие-то трудности с проповедью перед толпой на открытом воздухе. Афинский Ареопаг слушал проповедь под открытым небом из уст апостола, а сам Уитфилд позднее отмечал, что «Нагорная проповедь — это весьма примечательный прецедент проповеди на местности».

[Маргиналия: 1738 — Суеверия Уэсли]

Между тем отец Уэсли умер, и Уэсли получил приглашение отправиться в Джорджию с генералом Оглторпом, губернатором этого поселения, чтобы проповедовать индейцам и колонистам. Он отплыл в новую колонию 14 октября 1735 года. Его сопровождали его брат Чарльз и два других миссионера, а на борту судна находилась небольшая группа людей из «кротких моравских миссий». Моравская секта находилась тогда в самом начале своей деятельности. Она была основана — или, пожалуй, точнее будет сказать, восстановлена — не так задолго до этого энтузиастом и подвижником графом фон Цинцендорфом. Уэсли был весьма привлечен укладом и духовной жизнью моравцев. Стоит отметить, что, когда граф Цинцендорф приступал к формированию или восстановлению моравлизма, у него было столь же мало мыслей отходить от лона Аугсбургского исповедания, сколь у Уэсли — покидать Церковь Англии. Джон Уэсли, как мы уже говорили, не достиг больших успехов среди колонистов и индейцев. Возможно, его методы были слишком догматичными и диктаторскими для колонистов. В некоторых своих религиозных практиках он полностью отступал от церковной дисциплины, в то время как в других упорно держался за нее. Он оскорблял местных авторитетов тем, что проповедовал с амвона, довольно откровенно высказывая им свое мнение об их поведении и образе жизни и, по сути, подвергая их публичному осмеянию с помощью резких и едких сарказмов. С индейцами он не мог сделать многого хотя бы потому, что ему приходилось говорить с ними через переводчика. Язык, по словам Жан-Поля Рихтера, красноречив только на своем собственном диалекте, а сердце — в своей собственной вере. Разумеется, Уэсли потерпел неудачу в работе с индейцами вовсе не из-за недостатка усердия и энергии. Он бросился в работу со всем своим несгибаемым духом и пренебрежением к трудностям и боли. Один из его биографов сообщает нам, что «он с полным равнодушием подвергал себя любым переменам времен года и суровости погоды; снег и град, шторм и буря не оказывали никакого влияния на его железное тело. Он часто ложился на землю и спал всю ночь с волосами, примерзшими к почве; он переплывал реки в одежде и путешествовал, пока она не высохнет, и все это без какого-либо видимого ущерба для своего здоровья». Неудивительно, что Уэсли вскоре начал считать себя человеком, находящимся под особой защитой божественной силы. Он был глубоко, романтически суеверен. Свой путь он обычно определял, открывая наугад страницу Библии и читая первое попавшееся на глаза место. Он видел видения; он верил в приметы. Он сам рассказывал нам о том, как мгновенно сверху приходил ответ на некоторые из его молитв о спасении от опасности. Те, кто верит, что дело, которое должен был совершить Уэсли, было поистине великим и благотворным делом, вряд ли станут сожалеть о том, что такой человек позволял себе руководствоваться подобными идеями. Для выполнения стоящих перед ним задач ему было необходимо верить, что его жизнь отмечена перстом судьбы.

Уэсли был близок к тому, чтобы жениться в Джорджии. Умная и хорошенькая молодая женщина в Саванне положила на него глаз. Она советовалась с ним по поводу своего духовного спасения, она всегда одевалась в белое, поскольку знала, что он любит такую простоту цвета, она ухаживала за ним во время болезни. Губернатор колонии благосклонно относился к намерениям молодой леди, которые были поистине самыми честными, а именно самыми что ни на есть брачными. Одно время казалось весьма вероятным, что брак состоится, но сердце Уэсли явно не лежало к этому делу. Некоторые из его соратников прямо заявили ему, что, по их мнению, молодая особа просто ведет игру, что она притворяется ласковой и преданной лишь для того, чтобы надеть подвенечное платье. Уэсли посоветовался со старейшинами моравской церкви и пообещал подчиниться их решению. Их совет заключался в том, чтобы ему не продолжать отношения с этой молодой женщиной, и Уэсли сдержал слово, отказавшись видеться с ней вновь. Вскоре после этого она вышла замуж за главного магистрата колонии, и вскоре мы видим, как Уэсли публично распекает ее за «нечто в ее поведении, что он не одобрял», и даже угрожает отлучить ее от церковного причастия до тех пор, пока она не выразит искреннего раскаяния. Ее семья подала на него в суд. Уэсли это не волновало; он собирался вернуться в Англию, и от него потребовали залог за возвращение в колонию. Он с презрением отказался делать что-либо подобное и незамедлительно отплыл из Саванны.

Этот маленький эпизод с девушкой из Джорджии весьма характерен для этого человека. Он не горел желанием жениться на ней, но это не казалось ему вопросом большой важности ни в ту, ни в другую сторону, и он, без сомнения, женился бы на ней, если бы не счел за благо обратиться за советом к своим друзьям-моравцам и не обязался подчиниться их решению. Как только это решение было вынесено, он больше не испытывал ни колебаний, ни сомнений, однако избранный им курс и то, как он полностью бросил женщину, ничуть не помешали ему обрушить на нее публичный нагоняй, когда он заметил в ее поведении нечто такое, чего не одобрял. Он не видел причин, почему, отказавшись быть ее возлюбленным, он должен пренебречь своим долгом ее пастыря.

[Маргиналия: 1738 — Неудачный брак Уэсли]

Мы можем немного забежать вперед в том, что касается личной жизни Уэсли. Позднее в жизни он женился. Брак его не был счастливым. Он взял в жены вдову, которая изводила его своей узостью мышления, желчностью и ревностью. Забота и доброжелательность Уэсли по отношению к женщинам, приходившим к нему за духовным окормлением, приводили его жену в бешенство от подозрений и гнева. Она не могла поверить, что мужчина может быть добр к женщине, пусть даже как пастырь, без дурного умысла в сердце. У нее был нрав фурии; она устраивала мужу скандалы, угрожала ему, иногда бросалась на него и рвала на нем волосы; она неоднократно уходила из его дома, но он уговаривал ее вернуться. Наконец, после жестокой ссоры она вылетела из дома, поклявшись, что никогда не вернется. Комментарий Уэсли, выраженный им по-латыни, был суров и характерен: «Я не оставлял ее, я не прогонял ее, я никогда не позову ее обратно». Он сдержал свое слово.

Уэсли отправился на свою миссию — проповедовать людям и молиться вместе с ними. То же самое сделали Уитфилд и Чарльз Уэсли. Чарльз Уэсли был автором гимнов, сладкоголосым певцом этого движения. Собрания день ото дня становились все масштабнее, все более восторженными и страстными. Джон Уэсли принес в свое дело «тело из адаманта», равно как и «душу из огня». Никакая опасность не пугала его, и никакой труд не утомлял. Дождь, град, снег, буря были ему безразличны, когда у него была какая-то работа. Читаешь рассказы о том труде, который он с легкостью переносил, о лишениях, на которые он безрассудно шел, о физических препятствиях, которые он преодолевал, с чувством, граничащим с неверием, если бы можно было сомневаться в несомненных свидетельствах целого облака разнородных свидетелей. Ни Марк Антоний, ни Карл XII, ни Наполеон никогда не переносили таких физических страданий ради любви к войне или ради амбиций завоевателя, какие Уэсли привык превозмогать ради того, чтобы в нужное время и в нужном месте проповедовать какой-нибудь толпе темных и безвестных людей, чье обращение не могло принести ему ни славы, ни состояния.

Все явления, столь знакомые нам по современным временам, которые называют «возрожденческими» собраниями, были обычным делом среди паствы, которой проповедовал Уэсли. Особенно сильно этому подвергались женщины. Они безумствовали, визжали, боролись, бросались на землю, падали в обморок, кричали, что одержимы злыми духами. Уэсли скорее поощрял эти проявления и, по сути, искренне верил в их подлинность. Вне всякого сомнения, в большинстве своем они были подлинными: то есть порождением истеричных, натянутых до предела натур, стимулированных подобием эпилепсии или временного помешательства невыносимым угнетением совершенно нового потрясения. Ничего подобного проявлениям эмоций никогда не наблюдалось в приходской церкви, где благопристойный священник зачитывал свою аккуратно подготовленную или, возможно, продуманно купленную проповедь. Иногда новую форму истерии обретали некоторые общины Уэсли, и из уст некоторых братьев и сестер исторгались неудержимые раскаты смеха, причем они заявляли, что к этому их принуждает сатана. Уэсли полностью принимал это объяснение, как и большинство его соратников. Однако две дамы отказались в это поверить и настаивали на том, что «любой может удержаться от смеха, если захочет». Но вскоре после этого эти две скептички сами были охвачены точно таким же неудержимым смехом. Они продолжали смеяться почти без перерыва в течение двух дней, «представляя собой зрелище для всех», как рассказывает Уэсли, «и были избавлены от этого в одно мгновение после того, как за них вознесли молитвы». Теперь едва ли нужно говорить о том, что приступы неудержимого смеха относятся к числу самых распространенных форм истерического возбуждения.

[Маргиналия: 1738 — Красноречие Уитфилда]

Однако более хладнокровный здравый смысл Чарльза Уэсли смотрел на эти проявления иначе. Он был уверен, что в них порой немало наигранности, и открыто упрекал некоторых женщин, которые, как ему казалось, напрасно выставляли себя на посмешище. Вероятно, в этих случаях он был прав: инстинкт подражания среди людей настолько силен, что за каждым подлинным всплеском маниакального возбуждения неизбежно следуют чисто миметические попытки подобной демонстрации. Новизны всего движения было вполне достаточно, чтобы объяснить как подлинную, так и фальшивую истерию. Для английских мужчин и женщин из низших классов того поколения это был совершенно новый опыт — когда к ним обращаются с огромными массами под открытым небом прославленные и могущественные проповедники. Первое великое выступление Уитфилда с проповедью под открытым небом было совершено на благо шахтеров Кингсвуда, близ Бристоля. Не прошло и нескольких недель, как он мог собирать вокруг себя около двадцати тысяч этих людей. Уитфилд обладал поразительным пылом и силой ораторского искусства. Его голос, его жесты, его внезапные и поразительные призывы, его торжественные паузы, драматическая и даже театральная энергия, которую он вкладывал в свои позы и действия, его полеты возвышенного и выдержанного красноречия, контрастировавшие с фразами простонародного разговорного стиля, производили на такую аудиторию сокрушительное впечатление. «Первым признаком того, что они были тронуты», — говорил он сам, — «было то, что на их лицах появились белые борозды от слез, обильно катившихся по щекам, черным от угольной пыли». Не только шахтеры и другие малограмотные люди были впечатлены пылом и страстью красноречия Уитфилда. Юм, Бенджамин Франклин, Хорас Уолпол и другие столь же компетентные судьи, наименее склонные поддаваться религиозному или сентиментальному энтузиазму, охотно свидетельствовали о непреодолимой силе проповеди Уитфилда.

Уэсли и Уитфилд оставались духовными соратниками недолго. Они не смогли прийти к согласию относительно кальвинистского учения о предопределении. Уэсли выступал против этого учения; Уитфилд был готов принять его. Они дискутировали и дискутировали на этот счет, но не сблизились ни на шаг. Действительно, как и следовало ожидать, они лишь сильнее разошлись, и спустя время разница во мнениях переросла в нечто вроде личного отчуждения. Уэсли к тому моменту уже порвал духовное общение с некоторыми из своих старых друзей — моравцами. Вероятно, теперь, когда он выступал в роли лидера практически в одиночестве, он чувствовал себя в своей работе только сильнее. Шел своей дикой дорогой; Уитфилд же избрал собственный путь. Уэсли вскоре обнаружил, что приобретает больше последователей, чем теряет. Ему пришлось перенять практику использования мирских проповедников; это было неизбежностью для его дела. Он не мог заставить многих священников работать под своим руководством и на свой манер. Движение распространялось по всей стране. Уэсли стал центром и светом своего крыла этой кампании. Механизм его организации был прост и силен. Каждый год созывалась конференция, состоявшая из проповедников, отобранных Уэсли. Они составляли его кабинет или центральный совет и подкрепляли своим авторитетом его решения.

Это стало зародышем великой Уэслианской организации, которая впоследствии обрела такую мощь и столь широко распространилась по Великобритании и американским штатам. Уэсли рассылал проповедников из одной части страны в другую так, как считал нужным; и ни одному миссионеру и в голову не приходило отказаться, выразить протест или хотя бы замешкаться. Система была великолепна; дисциплина — безупречна. Уэсли командовал своим корпусом миссионеров столь же безоговорочно, сколь генерал ордена иезуитов командует теми, кем ему поручено руководить. Самые скромные из уэслианских проповедников переняли нечто — да что там, поистине очень многое — от энергии, мужества, преданности и самоотверженности своего великого лидера. Разумеется, то тут, то там случалось немало ошибок и проступков. Чувство вкуса, трезвость суждений, благоразумие, здравый смысл временами оскорблялись. Большинство проповедников были неграмотными людьми, которых двигали вперед лишь неуемный энтузиазм да грубое, неотесанное красноречие. Проповедовать им приходилось толпам, зачастую еще более невежественным и неотесанным, чем они сами. В таких условиях было абсолютно неизбежно, что время от времени будут происходить эксцессы, и, как говорит Гамлет, «весьма изрядные эксцессы». Но это не было большим отступлением от рамок приличия и хорошего вкуса, чем любой человек, трезво смотрящий на всю эту работу и ее работников, неизбежно ожидал бы обнаружить.

[Маргиналия: 1738 — Оппозиция уэслианству]

Разумеется, во многих частях страны проявилось сильное противодействие этому движению. Уэслианцев клеймили позором, над ними смеялись, их карикатурили, им угрожали, на них нападали хулиганы, толпы забрасывали их камнями. Кое-где поговаривали, что местные магистраты фактически потворствовали попыткам изгнать их силой. Утверждали даже, что разрабатывались планы их полного истребления. Впрочем, подобные планы успехом не увенчались. Никакое насилие до сих пор не смогло истребить религиозное усердие и страстный, пусть даже фанатичный энтузиазм. Джон Уэсли шел своей дорогой без страха и упрека. Более того, казалось, он искренне наслаждался царившим вокруг возбуждением и опасностью. Спустя время преследования начали утихать, а уэслианцы становились все многочисленнее и сильнее. Но само движение в своем росте отдалялось от Церкви Англии. Уэсли шаг за шагом уходил от своего первоначального замысла. Он не мог поступить иначе, раз уж его движение было запущено. Ему пришлось взяться за проповедь под открытым небом по той веской причине, что иначе он не мог достучаться до людей, дотянуться до которых было горячайшим желанием его сердца. Ему пришлось начать нанимать мирских проповедников, потому что без них он не смог бы вести свои проповеди. Наконец, он начал рукополагать священников и даже, говорят, епископов для миссий в Америке. Фактически он полностью порвал с дисциплиной Церкви Англии, хотя до конца своих дней упорствовал в том, что никогда не имел намерения отделяться от Церкви, «и не имеет такого намерения сейчас». Ближе к концу своей долгой жизни он заявлял: «Я живу и умираю членом Церкви Англии, и никто, кто дорожит моим мнением или советом, никогда не отделится от нее». Никто не может сомневаться в том, что Уэсли говорил с полнейшей искренностью. Когда он переступал за пределы церковной практики, то делал это лишь для того, чтобы совершить то, что, по его убеждению, должно было стать работой самой Церкви, но к чему Церковь тогда не желала притрагиваться и что, как он был убежден, не могло ждать неопределенно долгого времени, пока у Церкви появятся дух, энергия и ресурсы, необходимые для такого начинания.

Уэсли был сущим деспотом — таким же деспотом, как Петр Великий или Наполеон. Он и не думал скрывать свои деспотические намерения. Он не прятался, как однажды пожелал того Наполеон, за драпировками конституционного монарха. Уэсли был твердо уверен в том, что знает лучше любого другого человека, как направлять свои движения и управлять своими последователями, и открыто заявлял об этом людям, действуя соответственно. Члены его конференции, или того, что мы назвали его кабинетом, походили лишь на военный совет Клайва; Уэсли выслушивал их советы и аргументы, но поступал все равно по собственному разумению. Ближе к концу его жизненного пути его обвиняли в том, что он пытается превратить себя в некоего методистского папу римского. Он попросил разъяснить это обвинение и услышал в ответ, что он наделил себя властью абсолютного монарха. Его ответ был прост и прям. «Если под произвольной властью вы подразумеваете власть, которую я осуществляю единолично, без каких-либо коллег, то это, безусловно, так; но я не вижу в этом никакого вреда». Все поступки его жизни свидетельствуют о столь полной вере в себя, когда дело касалось задач его миссии. Он был догматичен, властен, непреклонен, очень часто далеко не любезен, порой просто невыносим для окружающих. Но если бы у него не было этих особых качеств или недостатков, он не был бы тем человеком, каким был; он не смог бы вынести груз столь грандиозной задачи в столь суровую пору. Вероятно, Ганнибал не прорубал путь через Альпы с помощью уксуса, но точно так же несомненно, что он не смог бы проложить себе дорогу с помощью меда.

[Маргиналия: 1738 — Религия вышла из моды]

Ничто не может продемонстрировать лучше зарождение и развитие великого методистского движения, сколь огромна разница между народом и тем, что принято называть высшим светом. Повсюду в английском обществе, в крупных провинциальных городах так же, как и в столице, казалось, религия окончательно вышла из моды. Двор не проявлял к ней никакого интереса. Король не имел в сердце искренней веры; он верил в Божественное руководство ровно в той же степени, в какой верил в честь мужчины или целомудрие женщины. Благочестивые упражнения Королевы были не более чем простой формальностью, исполнявшейся порой через полуприкрытую дверь, когда с одной стороны стоял прислуживающий пастор, а с другой — болтающие и сплетничающие дамы. Ведущие государственные деятели эпохи открыто демонстрировали равнодушие или были неверующими по убеждению. Болингброук был проповедником безверия. Уолпол, судя по всему, никогда не утруждал себя тем, чтобы хоть на мгновение обратить мысли к чему-то более возвышенному, чем собственная политическая карьера, поддержка своих друзей, если они твердо стояли за него, и сокрушение врагов. Честерфилд был не тем человеком, в котором можно было пробудить духовную жизнь. Нравы выходили из моды в той же мере, что и религия. Общество отличалось всей вульгарностью времен Реставрации, но почти без присущего им остроумия. И тем не менее сам факт того, что уэслианское движение столь стремительно завоевало популярность среди бедных и низы общества, неопровержимо доказывает, что сердце английского народа не было развращено. Совесть спала, но она была жива. Первые же слова Уэсли словно пробудили ее к новой жизни.

Мы несколько забежали вперед относительно реального хода событий, чтобы сразу показать, к чему пришло уэслианское движение. При жизни его основателя оно превратилось в великий национальный и международный институт. С тех пор оно росло и распространялось по всему миру везде, где пускает корни христианство. Будучи самой суровой по своей дисциплине среди всех протестантских церквей, оно тем не менее обладает чаркой, способной покорять даже кроткие и нежные натуры, превращая их в своих преданных слуг, одновременно обучая более дикие и свирепые нравы обуздывать свой нрав и усмирять дикие страсти. [Маргиналия: 1738 — Деятельность Уэсли] В Соединенных Штатах Америки уэслианство ныне является одним из самых популярных и мощных христианских вероисповеданий. Впоследствии оно распалось на множество течений — как здесь, так и там, — из-за вопросов дисциплины и даже вероучения; но в своих главных чертах оно осталось верным основной цели своего основателя. Его успех заключался главным образом не в том, чего оно добилось для собственных прихожан; оно совершило великое дело и благодаря тому импульсу, который придало Церкви Англии. Последняя на какое-то время словно исполнилась возрождающейся духовной и пастырской активности. Она как будто устыдилась того, что так долго оставалась апатичной и поверхностной, и ринулась в соперничество с более молодой и энергичной миссией. Впрочем, Английская Церковь сохраняла это состояние пыла и рвения не очень долго. Спустя время она вернулась к сравнительной бездеятельности; и в гораздо более близкую к нам эпоху потребовалось новое и совершенно иное движение, чтобы вновь сделать ее пастырской силой для народа, для бедняков. Но на время возрождение Церкви было подлинным и благотворным. Вместе с ожившей религиозной витальностью уэслианского движения пробудился и филантропический дух; усердие к просвещению, очищению и улучшению жизни мужчин и женщин. Общий инстинкт человечества всегда заключается в том, чтобы стремиться к более высоким и лучшим способам жизни, стоить лишь подать слово наставления и пробудить к делу душу истинного мужа. Поистине, в этот период английской истории едва ли найдется многое, чем современный англичанин может по-настоящему гордиться, за исключением того великого религиозного пробуждения, которое началось с мыслей и учений Джона Уэсли. Человек с облегчением отворачивается от партийных распрей в Парламенте и за его пределами, от интриг и контринтриг эгоистичных и вероломных политиков, от альковных заговоров ничтожных женщин — к Уэсли и его религиозным видениям, к Уитфилду и его шахтерам, к Чарльзу Уэсли и его сладостным молитвенным гимнам. Многие из нас не способны разделять точные догматы и формы веры, которые проповедовал Уэсли. Но тот человек лишен всякого сочувствия к вере или религиозному чувству любого рода, кто не осознает неизмеримой ценности той великой реформы, которую Уэсли и Уитфилд явили английскому народу. Они учили моральным догмам, которые мы все принимаем совместно, но они учили им не холодным и бесплодным способом усердного, механического начетника. Они вбивали их громовыми раскатами в открытые уши тысяч людей, дотоле не пробуждавшихся к нравственному чувству. Они вдохнули в души бедняков и заурядных обывателей весь огонь фанатика и всю выносливость мученика. Они исторгли слезы из глаз кающихся грешников, доселе орошавшихся лишь эгоистичным чувством личной боли или горя. Они пробились сквозь тупую, пошлую, смрадную безобразность низменной и порочной жизни, направив в нее сияние высшего мира и лучшего закона. Каждый новый уэслианец становился миссионером уэслианства. Сын обращал отца, дочь покоряла сердце матери. В учении и дисциплине методизма было немало сурового, немало свирепого, но та эпоха не благоприятствовала преобладанию более мягких учений. Мужчин и женщин нужно было встряхнуть, чтобы пробудить в них осознание необходимости духовного преображения. Уэсли и товарищи, трудившиеся с ним вначале и с некоторыми из которых, подобно Уитфилду, он спустя время перестал работать, были именно теми людьми, которые требовались, чтобы в полный голос воззвать к народу так, чтобы их голоса были непременно услышаны. Им приходилось говорить криком, если они хотели добиться какой-то цели. В их стиле красноречия было немало того, против чего естественным образом протестовала чистая и утонченная критика. Но они выступали не перед чистой и утонченной критикой. Они пришли призвать к покаянию невежественных грешников. За ними остается одна великая непреходящая заслуга, одна неувядаемая слава — то, что они увидели свое истинное дело в жизни; что они держались за него вопреки любым невзгодам, боли и опасности; и что они совершили то, ради чего отправились в путь. Их памятник живет сегодня в живой истории Англии и Америки.