«История четырех Георгов и Вильгельма IV. Том III»

Сколь бы дурными и ожесточающими ни казались эти законы в теории, на практике они долгое время не оказывались столь пагубными по той простой причине, что их было очень легко обходить и не очень легко исполнять. Колонисты противопоставили тому, что многие из них считали продуманной системой ограничения колониальной торговли, не менее продуманную систему контрабанды. Контрабанда была легким делом из-за большой протяженности морского побережья. Контрабанда была прибыльной, так как мало кто считал преступлением уклонение от законов, которые повсеместно воспринимались как несправедливые. Когда Закон о сахаре 1733 года запретил ввоз сахара и патоки из французской части Вест-Индии иначе как при уплате заградительной пошлины, колонисты Новой Англии, вевшие процветающую торговлю плодом союза сахара и патоки — ромом, оказались перед лицом серьезной проблемы. Следовало ли им принять этот закон и сопутствующее ему разорение их торговли или проигнорировать его и, прибегнув к контрабанде, преуспевать по-прежнему? Не колеблясь, они решили, что их права как англичан ущемляются этим отвратительным налогом, и обратились к контрабанде с тем легким сердцем, которое сознает тяжесть своего кошелька. Контрабандная торговля шла живо, контрабандисты пребывали в бодром настроении, и до тех пор, пока Англия не предпринимала серьезных попыток претворить в жизнь законы, которые добродушные и практичные контрабандисты атлантического побережья считали нелепыми, никто не жаловался, а международные отношения оставались сердечными. Однако эта ситуация не столь радостно воспринималась британским купцом. Он с возмущением наблюдал за провалом попытки монополизировать торговлю колоний в собственных интересах и требовал восстановления своей тучной монополии. Его требования оставались без внимания, пока шла великая война {84}. Но с окончанием войны и наступлением новых условий, последовавших за появлением нового Короля с совершенно новой теорией королевской власти и прерогатив, ситуация начала меняться.

Колониальную политику администрации Джорджа Гренвилла можно удобно рассмотреть по трем направлениям. Во-первых, министерство было полно решимости обеспечить соблюдение законов о торговле, которые контрабанда давно лишила всякого смысла в американских колониях. Во-вторых, министерство было полно решимости разместить в Америке постоянный гарнизон численностью около десяти тысяч человек. В-третьих, министерство было полно решимости заставить колонистов оплачивать треть расходов на содержание этого гарнизона посредством прямого налогообложения. Гренвиллу было довольно легко сформулировать эти три правительственные цели, но придать им хоть какой-то реальный эффект оказалось не так-то просто. Колонисты возмущались всеми тремя предложениями и оказывали им сопротивление. Если они и были технически неправы в своем возмущении соблюдением законов о торговле, то их нежелание принимать предлагаемый гарнизон было разумным, а сопротивление предлагаемой налоговой схеме со всей доступной им силой было оправдано каждым законом свободы и патриотизма.

[Поляризация: 1765 — Джеймс Отис и Джон Адамс]

Английское правительство начало свою задачу с суровой попытки обеспечить соблюдение законов о торговле. Гренвилл в своем узком кругозоре твердо решил, что колонии должны быть принуждены следовать условиям, обязывавшим их торговать исключительно с Англией ради ее главных мануфактур. Больше не должно быть никакой контрабанды из Испанской Америки, никакой контрабанды из Вест-Индии. Для проведения в жизнь этого решения, которое одним ударом лишало колонистов наиболее прибыльной части их торговли, правительство применило специальные общие ордера на обыск; будучи, возможно, строго законными по букве, они были задуманы в духе, в высшей степени способном подтолкнуть гордый народ к незаконному неповиновению. Они подтолкнули к активному протесту одного гордого человека. Выдающийся служащий правительства Джеймс Отис, королевский адвокат, подал в отставку, дабы получить свободу выступить с осуждением судебных приказов о помощи. {85} Отис, возможно, и был технически неправ, сопротивляясь приказам о помощи, но едва ли подлежит сомнению, что как философствующий политик, преданный интересам своих соотечественников, он был этически прав. Отису было тридцать шесть лет; соотечественники знали его как выпускника Гарварда, способного юриста, ревностного исследователя классической литературы и известного автора сочинений по латинской просодии. Выдача ордеров на обыск превратила уважаемого и респектабельного государственного служащего в видного государственного деятеля, которого одна сторона горячо приветствовала, а другая проклинала. Единственная речь вознесла его из почтенной неизвестности на лидирующие позиции среди поборников колониальных прав против имперских посягательств. Собрание, к которому обратился Отис и в котором он верховодил, навсегда осталось памятным в истории Америки. «Отис был языком пламени». Эти слова принадлежат человеку, который был молодым человеком, когда Отис произносил речь, слушал ее и делал заметки, пока слова слетали с губ Отиса. «Благодаря быстроте классических аллюзий, глубине изысканий, беглому резюме исторических событий и дат, изобилию юридических авторитетов, пророческому взгляду его глаз в будущее и стремительному потоку бурной красноречивости он увлек за собой всех. Тогда и там состоялась первая сцена первого акта сопротивления произвольным притязаниям Великобритании. Тогда и там родился ребенок по имени Независимость. Каждый человек из огромной теснившейся аудитории, казалось мне, уходил оттуда так же, как и я, готовый взяться за оружие против приказов о помощи».

Юноша, записывавший слова Отиса и вдохновленный ими на восстание и бунт, был предназначен сыграть еще большую роль в истории своей страны. Если Отис был одним из первых, кто на деле, а не только на словах активно заявил о решимости колоний противостоять владычеству Англии и, если потребуется, бросить ему вызов, то Джон Адамс был первым, кто приветствовал его поступок и оценил его важность. В 1763 году Джон Адамс был не более чем подающим надежды молодым юристом, пробившимся из нищеты и лишений к признанию и авторитету, который вырвал у железной Судьи огромный {86} запас знаний ценой весьма скромного мирского богатства. Невысокого роста, сангвинического темперамента, румяный, упрямый, страстный коротышка шаг за шагом пробивал себе путь от самых скромных, если не самых ничтожных истоков — столь же ревностно, будто он знал о славе, которой еще предстояло стать его достоянием, и о чести, которой он одарит свое имя и передаст долгому ряду достойных потомков. Если бы министры, слабовольно поощрявшие короля Георга в его безумстве против Америки или низко перед ним преклонявшиеся, смогли хотя бы смутно понять характер расы, изобилившей сыновьями, среди которых Джон Адамс был лишь одним (и далеко не самым выдающимся даже по их меркам), до них должно было смутно дойти осознание тех сил, с которыми им предстояло столкнуться, и опасности их политики. Однако министерство ничего не знало об Адамсе, а об Отисе ведало лишь как о мятежном и докучливом чиновнике. Отис и его протест ничего для них не значили, и они бы улыбнулись, узнав, что молодой мистер Адамс, юрист, верил, будто американская независимость родилась тогда, когда речь мистера Отиса против судебных приказов о помощи вдохнула в колонии жизненное дыхание, призванное сделать их нацией.

[Поляризация: 1765 — Налогообложение без представительства]

Если Отис выражал, а Адамс повторял настроения колонистов против приказов о помощи и обеспечения соблюдения законов о торговле, то они столь же красноречиво могли бы истолковать всеобщее раздражение в связи с планируемым учреждением постоянного гарнизона на континенте. Колонисты не видели никакой необходимости в таком гарнизоне в столь поздний час. Когда французы держали поле, когда краснокожие выходили на тропу войны, тогда присутствие дополнительных британских солдат действительно могло бы стать желанным. Но флаг Франции больше не развевался над крепостями, больше не трепетал во главе вторжения. Сила дикарей была подорвана, если не сокрушена. Колонистам нечего было бояться первого и мало чего бояться второго врага. Они полагали, что им следует опасаться присутствия британского гарнизона численностью в десять тысяч человек. Этот британский гарнизон при случае мог быть использован не для защиты их свобод, а для их умаления. Раздражение против предполагаемого гарнизона могло бы {87} тлеть и угаснуть, если бы его не раздули в яркое пламя те средства, которые предлагались для содержания этого гарнизона. Гренвилл предложил собирать одну треть расходов на содержание с помощью налогообложения колоний. Никакое предложение не могло быть лучше рассчитано на то, чтобы подтолкнуть каждую колонию и каждого колониста к сопротивлению и сплавить разрозненные элементы сопротивления в единое целое. Более чем за два поколения до этого и Массачусетс, и Нью-Йорк официально отрицали право метрополии взимать какие бы то ни было налоги с американских колоний. Колонисты не были представлены в Вестминстере и при сложившихся условиях не могли быть там представлены. Теория о том, что не должно быть налогообложения без представительства, была так же дорога американцу ради Америки, как она была дорога англичанину ради Англии. Сменявшие друг друга английские правительства, вынужденные в периоды финансовых затруднений тоскливо вглядываться в американское благополучие, мечтали — и только мечтали — о том, чтобы раздобыть денег путем налогообложения зажиточных колоний. Правительству во главе с Гренвиллом выпало в своем безумии попытаться претворить эту мечту в реальность. Правда заключается в том, что даже Гренвилл не предлагал и не отваживался предполагать, будто американские колонии должны облагаться налогами в прямых интересах английского правительства. Он выдвинул свою налоговую схему как благо для Америки, как вклад в расходы по содержанию гарнизона, учрежденного исключительно в интересах Америки и ради ее благополучия. В этом благожелательном духе и с видимой уверенностью в успехе Гренвилл выдвинул свой знаменитый Закон о гербовом сборе.

В Англии находились государственные деятели, которые наблюдали за развертыванием колониальной политики правительства с не меньшим возмущением, чем сами американцы, и с еще большим трепетом. Они протестовали против невыносимой тяжести введенных пошлин и клеймили безумие, которое заставляло выплачивать эти пошлины звонкой монетой, вымывая последние остатки наличных денег из колоний, «будто лучший способ вылечить истощенное тело, соки которого оказались отравленными, — это оставить его вовсе без соков». Они нападали на несправедливость, отказывавшуюся {88} признавать законным платежным средством любые бумажные кредитные билеты, выпускаемые колониями. Политики, ведомые разумом и вдохновением Берка, приветствовали американцев за их твердость в решении жить по мере возможности за счет собственного производства и изделий. Они настаивали на том, что нельзя ожидать от колонистов — просто из любезности к метрополии — покорности умирать от жажды при наличии воды в собственных колодцах. И эти дальновидные политики ясно видели, что такие удары, которые правительство наносило по Америке, в конце концов рикошетом отразятся на самой Великобритании. Они осознавали тот ущерб, который будет нанесен британской торговле даже временным прерыванием связей между двумя странами. Но сколь ни дурными были ограничительные меры в своих ближайших и отдаленных последствиях, худшее оставалось впереди. Предлагаемый Закон о гербовом сборе едва ли шокировал Отиса или Адамса сильнее и жестче, чем он шокировал самых здравомыслящих мыслителей по ту сторону Атлантики. Слова, несомненно выражавшие мысли Берка, провозглашали, что одобрение — пусть даже с возражениями — такой меры, как Закон о гербовом сборе, одно лишь предложение которого вызвало столь сильное негодование, свидетельствует о таком отсутствии рассудительности, которому едва ли найдется равный пример в государственных советах какой бы то ни было страны.

Тронная речь короля на открытии парламента 10 января 1765 года дала недвусмысленное свидетельство настроений монарха и министерства. В ней официально выражалось упование на мудрость и твердость парламента в деле утверждения надлежащего уважения и послушания, приличествующих законодательной власти Великобритании. Правительство было полно решимости проявить то, что оно считало твердостью, и несомненно верило, что подобающая демонстрация твердости с легкостью подавит любое сопротивление, которое колонисты могли оказать предлагаемой мере. Закон о гербовом сборе был внесен, по Закону о гербовом сборе прошли дебаты; в надлежащее время Закон о гербовом сборе прошел через обе палаты и вследствие слабого здоровья короля получил королевское одобрение через комиссию 28 марта 1765 года. Первый безумный вызов американской лояльности был официально брошен, и {89} Америка не замедлила его принять. Можно признать, что сам по себе Закон о гербовом сборе не являлся откровенно несправедливой или даже откровенно неразумной мерой. Это был законный и совершенно честный способ сбора денег с налогооблагаемого населения. Он был неправомерным и нечестным лишь тогда, когда навязывался непредставленным колониям. Но даже если бы это был самый здравомыслящий и исполненный государственного ума план сбора денег, когда-либо задуманный финансистом, он заслужил бы и встретил не меньшую враждебность со стороны американского народа. Вопрос принципа был всем. Признать в какой бы то ни было степени право Великобритании по своему усмотрению налагать налог на колонистов означало с позором предать привилегии и изменить долгу свободных людей. Любые ожидания колониального протеста, которые министерство могло позволить себе питать, оправдались с избытком. Колония за колонией, крупный город за крупным городом, видный муж за видным мужем спешили заявить протест с выразительностью, которая должна была стать знаменательной, против новой меры. Бостон шел впереди. Самый выдающийся гражданин Бостона, самый уважаемый сын Бостона стал голосом не только своего города, своего штата, но и всего колониального континента. Десять лет спустя имя Сэмюэла Адамса было известно, ненавистно и почитаемо на английской стороне Атлантики.

[Поляризация: 1765 — Сэмюэл Адамс]

Сэмюэл Адамс был из тех людей, которых природа кует в качестве орудий революции. Его сорок три года многому научили его: ценности молчания, знанию людей, стремлению изменить мир и терпению выжидать свой час. Несколько поколений назад он мог бы стать правой рукой Кромвеля и занять место в сердце Хампдена. На самом пороге своей зрелости, получая степень магистра искусств в Гарварде, он заявил о своей дерзкой демократии в диссертации о праве народа государства объединяться против несправедливости со стороны главы государства. Этот плохо одетый человек со строгим твердым лицом отца-пилигрима был столь же готов и решителен противостоять королю Георгу, сколь любой Пим или Вейн были готовы и решительны противостоять Карлу Стюарту. В свое {90} время он посвятил себя коммерческой карьере, не добившись на этом поприще больших успехов. Он был создан для игры более крупного масштаба, чем торговля; он обладал характером и получил подготовку для общественной жизни, и час, когда он настал, застал человека во всеоружии. Когда граждане Бостона собрались, чтобы выразить протест против Закона о гербовом сборе, Сэмюэл Адамс сформулировал первые резолюции, отрицавшие за парламентом Великобритании право облагать налогами ее колонии.

[Поляризация: 1765 — Противодействие Закону о гербовом сборе]

Если Массачусетс первым без тени сомнения возвысил голос протеста против Закона о гербовом сборе, то другие колонии охотно последовали его примеру, доказав, что у них есть сыновья, ничуть не менее преданные родине. Вирджиния проявила в противостоянии такую же ярость и энергию. Одна речь в виргинской Палате бюргеров прославила имя Патрика Генри. Патрик Генри был молодым человеком, испробовавшим множество занятий и потерпевшим в них неудачу, пока не нашел в юридической практике подлинного призвания для своих редких дарований рассуждения и красноречия. Речь в суде округа Гановер в защиту народа против иска приходского духовенства принесла ему внезапную славу. Такой же суровый лицом, как Сэмюэл Адамс, столь же небрежный в одежде, высокий и тощий, отмеченный печатью оратора и мыслителя, Патрик Генри в свои двадцать девять лет уже разительно отличался от юноши, пятью годами ранее казавшегося обреченным быть мастером на все руки и ни к чему не пригодным дилетантом — неудачливым торговцем, неудачливым фермером, чьи главные жизненные навыки сводились к охоте и рыбалке, танцам и верховой езде. Дебаты по Закону о гербовом сборе предоставили ему великолепную возможность. Когда он обращал свои слова предостережения к упрямому монарху по ту сторону морей, его страсть, казалось, одолевала благоразумие и толкала его на угрозы. «У Цезаря, — сказал он, — был свой Брут, у Карла Первого — свой Кромвель». Он собирался добавить «и у Георга Третьего», но его прервали сердитые крики «Измена!» со стороны лоялистов среди слушателей. Патрик Генри выждал, пока стихнет шум, и тихо завершил фразу: «Георг Третий может извлечь урок из их примера. Если это измена, выжмите из этого максимум». Эти слова не были предательскими, {91} но они были революционными. Они разнесли имя Патрика Генри по всем уголкам континента и через Атлантику. Они сделали его героем и кумиром в глазах колонистов; они сделали его бунтовщиком в глазах двора в Сент-Джеймсе.

Массачусетс подал пример, который Вирджиния превзошла; теперь Массачусетсу предстояло превзойти Вирджинию. Если Вирджиния с подачи Патрика Генри заявила, что лишь она одна обладает правом облагать налогами собственных граждан, то Массачусетс по почину Джеймса Отиса созвал конгресс депутатов от всех колониальных ассамблей для совместного обсуждения общей опасности. Этот конгресс, первый, но не последний, памятный, но не самый незабываемый, заседал в Нью-Йорке в начале ноября 1765 года. Девять колоний были представлены за его столом: Массачусетс, Южная Каролина, Пенсильвания, Род-Айленд, Коннектикут, Делавэр, Мэриленд, Нью-Джерси и Нью-Йорк. Конгресс принял серию резолюций — столь же твердых по своему замыслу, сколь умеренных по языку, в которых излагались жалобы и утверждались права колоний.

Однако протесты против Закона о гербовом сборе не ограничивались красноречивыми речами или официальными резолюциями. Намерения американского народа проясняли дела, а не слова. В колонии за колонией вспыхивали бунты; наибольшие и наихудшие — в Массачусетсе. Бостон пылал открытым восстанием против власти. В Бостоне находились два правительственных чиновника, пользовавшихся особой непопулярностью у толпы — Эндрю Оливер, недавно назначенный сборщик гербового сбора, и главный судья Хатчинсон. Чучело, призванное изображать ненавистного Оливера, было публично повешено толпой на дереве, затем снято, триумфально пронесено по городу к дому Оливера и предано огню. Когда от фальшивого Оливера остался лишь пепел, толпа ворвалась в его дом и разграбила его, после чего проделала то же самое с жилищем главного судьи Хатчинсона. Оливер и Хатчинсон спаслись невредимыми, но все их имущество вылетело через разбитые окна и рухнуло в беспорядке на улицы Бостона. Хатчинсон был занят работой над «Историей Массачусетса»; рукопись разделила участь стульев и столов {92} своего автора и вместе с ними отправилась в канаву. Ее подобрали, сохранили, и она существует по сей день, а ее страницы почернели от бостонской грязи. Множество бумаг и провинциальных архивов, хранившихся у Хатчинсона для написания его истории, были безвозвратно утрачены.

На следующий день судьи и адвокаты, собравшиеся в мантиях в Бостонском суде, были поражены появлением изможденного человека в беспорядочном костюме, в котором их простительно было не признать привычного главного судью. Голосом, сорванным от волнения, Хатчинсон принес суду извинения за тот вид, в котором он перед ним предстал. Он и его семья остались нищими; у него самого не было ни другой сорочки, ни другой одежды, кроме той, что была на нем в ту минуту. Часть даже этого скудного облачения ему пришлось одолжить. Почти в лохмотьях, едва не плача, он торжественно призвал Создателя в свидетели своей невиновности в обвинениях, сделавших его объектом ярости простонародья. Он поклялся, что никогда — ни прямо, ни косвенно — не помогал, не содействовал, не поддерживал и ни в малейшей степени не поощрял и не одобрял Закон о гербовом сборе, но, напротив, делал все от него зависящее и старался изо всех сил предотвратить его. Суд выслушал его в мрачном молчании, после чего отложил заседание «ввиду буйных беспорядков прошлой ночи и всеобщего замешательства в городе» на срок почти в два месяца.

Было неблагодарной привилегией оставаться сборщиком гербовых пошлин в те бурные времена. Большинство сборщиков налогов были вынуждены уйти в отставку под давлением, которое они вполне имели основания счесть достаточно убедительным. Желая сделать новый закон мертвой буквой, колонисты постановили, что пока он действует, они будут избегать использования марок, заменяя любую судебную процедуру арбитражем. При таком настроении народа оставалось сделать лишь две вещи: пойти навстречу его пожеланиям или подавить его сопротивление. Возможно, Гренвилл предпочел бы попытаться осуществить вторую альтернативу, но к тому времени власть Гренвилла подошла к концу.

{93}

ГЛАВА XLVII. ЭДМУНД БОРК. [Поляризация: 1730-82 — Рокингем и его министерство]

Трения между Гренвиллом и королем быстро становились невыносимыми для Георга, если не для его министра. Георг был полон решимости избавиться от своего невыносимого тирана ценой почти любых уступок. Теперь он жаждал возвращения Питта к власти столь же горячо, сколь когда-то стремился изгнать его. Вновь был призван Камберленд; вновь Камберленд обратился к Питту; вновь готовность Питта возобновить владение печатями была преодолена упрямством Темпла. Король пребывал в отчаянии. Он больше не мог терпеть Гренвилла и его поучения с позиции силы, и в то же время было поистине трудно найти человека, способного занять место Гренвилла с хоть каким-то шансом продолжить его дело. У Камберленда было предложение, отчаянное средство для отчаянного положения. Если Питт и старые виги были недоступны королю, почему бы королю не испробовать новых вигов и Рокингема?

Старая партия вигов, в том виде, в каком она существовала и правила столь долго, фактически перестала существовать. Именно этого добился король. Ганноверский святой Георгий ударил по дракону лишь для того, чтобы обнаружить — подобно чудовищу из классической басни, тот обретает под его ударами новую форму и свежую жизнеспособность. Существовала партия вигов, не являвшаяся в своей основе партией Питта, — партия, пополнявшая свои ряды серьезными, вдумчивыми, благородными, честными людьми, для которых принципы или отсутствие принципов, допускавшие старое господство вигов, были столь же невыносимы, сколь они кажутся государственному деятелю наших дней. Во главе этого нового направления деятельности вигов стоял человек, к которому Камберленд обратился теперь в час испытаний короля, — Чарльз Уотсон Вентворт, маркиз Рокингем.

{94}

Лорд Рокингем был одним из тех украшений английского сената, ради пользы биографов которых прилагательное «любезный» словно бы специально изобретено. Хотя он располагал большим состоянием и еще будучи двадцатилетним юношей заслуженно славился серьезностью и невозмутимостью своей юности, за тридцать один год политической карьеры он, не проявив ни выдающегося красноречия, ни выдающегося государственного ума, сделал честь партии вигов своим искренним патриотизмом и безупречной честностью характера. Если небеса отказали Рокингему в блистательных дарах, увековечивших Чатема, они наделили его в полной мере добродетелями патриотизма, честности, порядочности и рвения. Чистота его жизни, прямота поступков и превосходство всех его общественных помыслов снискали ему нежную привязанность всех тех, кто считал мораль более существенным качеством для государственного деятеля, чем красноречие, и полагал, будто лучше потерпеть неудачу с таким человеком, чем преуспеть с теми, кому по большей части доставались успехи той эпохи. Двумя годами ранее, в 1763 году, его неприязнь к политике лорда Бьюта побудила его сложить с себя скромную должность лорда опочивальни, причем он зашел в своей щепетильности столь же далеко, что одновременно сложил полномочия лорда-лейтенанта Йоркшира.

К восторгу герцога Камберлендского и к восторгу короля Рокингем согласился сформировать министерство. При всем желании Рокингем не мог сделать свое министерство весьма внушительным. Это была лишь временная мера, причем не самый блестящий паллиатив, но она по крайней мере послужила избавлению от Гренвилла и его филиппик. До тех пор пока Гренвилл не имел возможности терроризировать королевский кабинет упреками и выговорами в адрес короля и угрозами, направленными против Бьюта, Георг был вполне готов согласиться с тем, чтобы Ньюкаслу доверили Тайную печать, Конуэю отдали министерство внутренних дел, а герцогу Графтону — иностранных дел. Но министерство, которое король принял потому, что не мог получить ничего лучшего, и потому, что приветствовал бы куда худшее, лишь бы оно избавило его от {95} Гренвилла, — министерство, вызывавшее насмешливую жалость большинства своих критиков, было суждено обрести почтенное бессмертие. Разнородная группа людей, называвших себя или именуемых вигами, считавших или почитавшихся таковыми, приобрела одного новобранца, чьему имени еще предстояло прославить служащее ему дело. Лорд Рокингем имел множество заслуг перед уважением современников; несомненно, главная его заслуга перед потомками заключается в том проницательном уме, который позволил ему разглядеть восходящий гений молодого литератора, и в той мудрости, которая нашла для Эдмунда Берка место рядом с ним и кресло в Палате общин.

[Поляризация: 1765 — Приход Эдмунда Берка]

История нации во многом сводится к истории определенных знаменитых людей. Великие эпохи, порождающие великих лидеров, делают этих лидеров по сути выразителями определенных фаз мысли их времени. Жизнь Уолпола — это жизнь Англии его эпохи, поскольку он был столь тесно связан с великим движением, которое завершилось освобождением парламентского правления от возможного владычества монарха. Жизнь Чатема, жизнь Питта, жизнь Фокса — каждая по очереди служит резюме истории Англии в те периоды, когда они помогали направлять ее судьбы. Но для некоторых людей, в исключительной степени обладающих любовью к человечеству и жаждой прогресса, эта способность олицетворять в своей жизни суть и цель собственной эпохи является ярко выраженной характеристикой. Подобно тому как Мирабо вплоть до своей кончины фактически представлял Французскую революцию, некоторые английские государственные деятели время от времени становились олицетворением лучшей жизни, лучших мыслей, лучших целей, стремлений и амбиций страны, ради которой они играли свои роли. Ни к одному человеку эта теория не применима столь счастливо, как к Эдмунду Берку.

Едва ли будет преувеличением сказать, что история Англии в течение среднего третья XVIII столетия в значительной степени является историей жизненного пути Эдмунда Берка. С того момента, как Берк вступил на политическое поприще, и до конца своей великой карьеры его имя ассоциировалось с каждым важным событием, его голос возвышался {96} на той или иной стороне каждого вопроса, затрагивавшего благосостояние английского народа и английской конституции. Впрочем, подобное можно было бы сказать о более чем одном участнике политической истории периода, охваченного общественной деятельностью Берка. Но влияние, которое Берк оказал на свое время, и сила, примененная им к своему политическому поколению, были большим влиянием и более мощной силой, чем те, что исходили от любого другого государственного деятеля той эпохи. К худу ли или к бругу — по меркам, коими его могут судить критики, — Берк подчинял себе умы народных масс в степени, не имевшей равных среди современников. С двумя величайшими событиями столетия — восстанием американских колоний и Французской революцией — его имя было связано теснейшим образом, а его влияние было наиболее мощным. С тем, что в своей степени должно быть названо второстепенными событиями царствования — с процессом Уилкса, с процессом Уоррена Гастингса, — он был связан не менее тесно, и в каждом случае его причастность являлась важнейшей чертой события. Где бы он ни был прав или неправ, и независимо от того, был ли он прав или неправ, он неизменно оставался самым интересным, самым доминирующим деятелем в эпохальных политических спорах своего дня. Гренвилл красиво написал о нем много лет спустя после его смерти, что в политическом мире он был тем же, чем Шекспир в моральном.

[Поляризация: 1729-59 — Ранние годы Берка]

Берк вступил в политическую жизнь — или вступил в активную политическую жизнь — будучи избран в парламент в декабре 1765 года. До того времени его жизнь в основном протекала без происшествий; большую ее часть, насколько мы можем судить, следует назвать бессобытийной, ибо о громадном пробеле в его жизни, пробеле длиною не менее чем в девять лет, мы знаем, если не абсолютно ничего, то во всяком случае почти ничего. До конца не известно даже где и когда он родился. Наиболее признанная версия гласит, что он родился в Дублине 12 января 1729 года по новому стилю. Место его рождения до сих пор показывают любопытствующим в Дублине: один из скромных домов, выстраивающихся вдоль левого берега Лиффи. Считалось, что его семья происходила из Лимерика, {97} от однофамильцев, писавших свою фамилию иначе — Бурк (Bourke). Родня его матери была католической; мать Берка всегда оставалась верна своей исконной вере, и хотя Берк и его братья воспитывались как протестантские сыновья протестантского отца, влияние матери должно было иметь огромное значение для зарождения той нежной и великодушной симпатии к преследуемому вероисповеданию, которая является одной из благороднейших характеристик карьеры Берка.

Первое и в некотором смысле лучшее образование Берк получил между двенадцатым и четырнадцатым годами в школе йоркширского квакера по имени Абрахам Шаклтон, содержавшего школу в Баллиторе. Берк впоследствии часто заявлял, что всем приобретенным в жизни он обязан обучению и примеру тех двух лет с Абрахамом Шаклтоном. Нежную привязанность, которую Берк испытывал к своему школьному учителю — привязанность, длившуюся до кончины Шаклтона тридцать лет спустя, в 1771 году, — он перенес и на сына учителя, Ричарда Шаклтона. Большую часть того, что нам известно о жизни Берка в Тринити-колледже с 1743 по 1748 год, мы почерпнули из его писем к Ричарду Шаклтону, писем, представляющих захватывающий интерес для любого исследователя становления великого ума. Менее живые, менее блестящие, чем юношеские письма Гете, они напоминают их своей алчной жаждой познания всех родов, страстным энтузиазмом ко всем богатейшим проявлениям человеческих знаний, неутомимыми поисками во всех направлениях. В те молодые годы Берк воображал себя — как и должен воображать себя каждый великодушный и амбициозный юноша — поэтом, и верному другу отправлялось множество стихов, смягчавших эффект серьезных богословских споров и сложных сопоставлений античных авторов.

Разногласия с отцом и решение изучать юриспруденцию привели Берка в Англию в начале 1750 года, и там на долгие девять лет он практически исчезает из поля нашего зрения. Все, что нам известно, сводится к тому, что он изучал право, однако, подобно многим другим студентам-юристам, уделял больше времени и мыслей литературе, нежели юридическим штудиям; это обстоятельство усилило неприязнь его отца, который {98} урезал содержание Берка до грошового мизера, а ежедневная нужда вкупе с личными стремлениями заставила Берка искать средства к существованию литературным трудом.

[Поляризация: 1759 — Творчество Эдмунда Берка]

Ему, по-видимому, пришлось вести тяжелую борьбу за существование. Отрывочные эпизоды, которые доходят до нас из того периода юношеской борьбы, рисуют его страстным любителем книг, но не менее страстным исследователем жизни — не только на улицах, в клубах и театрах великого города, но и в уединении тихих деревенских селений, на большаках и проселках сельской Англии. Романтика не преминула попытаться осветить своим призматическим фонарем мрак этих девяти загадочных лет. Яркому воображению было угодно представить Берка одним из многочисленных поклонников чудесной Маргарет Воффингтон, претендентом на кафедру нравственной философии в Глазго, обращенным в католическую веру и, пожалуй, самым удивительным из этих оживленных преданий — путешественником по Америке. Все это вымыслы. Достоверные факты заключаются в том, что примерно в 1756 году он женился на мисс Ньюджент, дочери поселившегося в Англии ирландского врача. Мисс Ньюджент была католичкой, и таким образом католическая религия во второй раз стала для Берка близкой благодаря одному из ближайших человеческих союзов. Примерно в то же время, что и женитьба, Берк впервые выступил в роли автора: «Виндикацией естественного общества» — сатирой на Болингброка, которую многие приняли за подлинное сочинение самого Болингброка, — и «Эссе о возвышенном и прекрасном», ценность которого, пожалуй, в наибольшей степени определяется тем, что мы в некоторой степени обязаны им более позднему шедевру эстетической критики — «Лаокоону» Лессинга. С той поры и до начала его связи с общественной деятельностью его карьера была неразрывно связана с Флит-стрит и ее литературным братством, а перо его трудилось безостановочно. С присущей большинству авторов XVIII века любовью к разнообразию тем он разрабатывал множество кардинально отличавшихся друг от друга сюжетов. Он написал «Заметки к очерку о драме» — труд, который вряд ли удержал свое место в библиотеке драматурга рядом с «Падоксом об актере» Дидро или «Гамбургской драматургией» {99} Лессинга. Он составил отчет о европейских поселениях в Америке, который до сих пор представляет интерес как свидетельство ранней и тесной связи его мыслей с величайшими из английских колоний. Он создал «Сокращение английской истории», которое, к сожалению, доводит повествование лишь до царствования Иоанна, но само по себе вполне достойно своего автора. Он основал «Ежегодный регистр» и на его страницах на долгие годы вперед выступал в роли летописца современной Европы. Из всех многочисленных долгов, которыми англичане обязаны Берку, задумку и создание «Ежегодного регистра» едва ли стоит числить среди наименее важных.

Именно на этом этапе его карьеры началась связь Берка с общественной жизнью, не прерывавшаяся вплоть до конца его собственных дней. Гамильтон Одноречный — прозванный так потому, что из множества выступлений произнес одну великолепную речь, — был привлечен к Берку славой «Виндикации естественного общества», добился его знакомства, и когда Гамильтон отправился в Ирландию секретарем лорда Галифакса, Берк сопровождал его. Два года Берк оставался с Гамильтоном в Ирландии, изучая ирландский вопрос того времени со всей тщательностью проницательнейшего ума той эпохи и с присущей уроженцу расовой сопричастностью. Затем он рассорился — и поделом — с Гамильтоном, поскольку Гамильтон, для которого помощь Берка была бесконечно драгоценной, попытался навсегда привязать Берка к своей службе пенсионом в триста фунтов стерлингов в год. Берк потребовал некоторой свободы для литературы, прославившей его имя. Гамильтон оправдал данное ему Лиландом описание себя как эгоистичного, желчного, завистливого пресмыкающегося, ответив отказом. Берк, всегда прямо высказывавший свое мнение, охарактеризовал Гамильтона как гнусного негодяя, швырнул ему назад пенсион и вернулся к свободе, независимости и нищете. Но ему вскоре предстояло поступить на службу к другому государственному деятелю на куда менее унизительных условиях, при куда более разумных обстоятельствах.

Имя Берка было представлено лорду Рокингему, вероятно, другом и тезкой Берка (хотя, по всей видимости, и не родственником) Уильямом Берком. Лорд Рокингем {100} назначил Берка своим личным секретарем и простой честностью своего характера привязал Берка — используя собственные слова последнего — «нерушимой преданностью к себе с той самой поры и навсегда». Но начавшемуся таким образом союзу угрожала опасность при самом рождении. Загадочная враждебность, приписываемая Берком «адскому коршуну» Гамильтону, довела до сведения герцога Ньюкасла определенные обвинения. Герцог Ньюкасл поспешил к лорду Рокингему с предупреждением, будто его новоназначенный секретарь — замаскированный иезуит, замаскированный якобите. Лорд Рокингем незамедлительно передал эти обвинения Берку, который отверг их с такой твердостью и достоинством, что это привело лишь к усилению восхищения Берком со стороны лорда Рокингема и сплочению дружбы между двумя мужчинами. Берк был незамедлительно проведен в парламент в качестве депутата от Уэндовера, и в течение единственного года, что длилось министерство лорда Рокингема, его лидер имел все основания радоваться счастливой случайности, подарившей ему столь последователя и союзника.

Берк произнес свою первую речь в Палате общин 27 января 1766 года, спустя несколько дней после открытия сессии, на тему недовольства в американских колониях. Его выступление заслужило похвалу Великого Общинника; последующие речи снискали ему восторженное одобрение друзей и почитателей как за пределами Палаты общин, так и внутри нее. Преуспевающий литератор быстро доказал, что он является успешным оратором и политиком, с которым придется считаться.

[Поляризация: 1766 — Влияние карьеры Берка]

Утверждали — и не без оснований — будто как оратор Берк принадлежит не просто к первому ряду, но стоит на первом месте, одинок, без соперников и ровни, и ни один из ораторов древности не может даже оспаривать его несомненное верховенство. Однако славе Берка совершенно ни к чему хоть как-то оспаривать или умалять славу других. Достаточно похвалы в том, что Берк — один из величайших ораторов, каких когда-либо знал мир. Рассуждать о том, будто он превосходит Демосфена {101} с одной стороны или Цицерона с другой, означает отстаивать позицию, весьма схожую с той, которую забавляло отстаивать самого Берка, когда он спорил о превосходстве «Энеиды» над «Илиадой». Вполне достаточно с полным правом утверждать практически без страха встретить возражения, что Берк, вероятно, величайший оратор из всех, когда-либо говоривших на английском языке.

Политическая карьера Берка началась блестяще: с отстаивания свободы, защиты угнетенных, вызова несправедливости. Его радушно приняли на великой политической арене, где ему предстояло сражаться так долго и упорно. Его способности были признаны незамедлительно; можно сказать, он ворвался в известность, которую ход времени не просто подтвердил, но приумножил. Ни один автор не оказал более глубокого влияния на мысль своей эпохи; ни один писатель того времени вряд ли способен произвести столь же непреходящее воздействие на последующие поколения. Из всех людей той хлопотливой и блестящей эпохи Берк продвинулся вперед в общих познаниях и благоволении наиболее неуклонно. В то время как другие люди — его соперники в красноречии, его ровня в глазах современников — год за годом используются все реже в качестве влиятельных сил и обращаются к ним все реже как к авторитетам, к мудрости Берка обращаются все чаще и ценят ее шире, чем прежде. Мир видит теперь — даже яснее, чем тогда, — что был ли Берк прав или неправ в своих выводах относительно любого вопроса, необходимо признать: отправная точка, с которой он начинал поиски этого вывода, была абсолютно верной.

{102}

ГЛАВА XLVIII. ЗАКОН О ГЕРБОВОМ СБОРЕ. [Поляризация: 1766 — Бенджамин Франклин]

То, что в Англии плохо понимали колонии, происходило вовсе не по вине колонистов. В тот самый час в Англии находился человек, специально уполномоченный выступать от имени колонии Пенсильвания и косвенно имевший право — коль скоро он обладал для этого превосходными данными — представлять остальные колонии. В ту пору Бенджамин Франклин был самым выдающимся американцем из живших и самым выдающимся американцем за всю историю Америки. Это был не первый его визит в Англию. Он пересек Атлантику сорок лет назад, будучи восемнадцатилетним юношей, горевшим желанием обосноваться в качестве самостоятельного мастера-печатника и жаждавшим заполучить материалы для своего ремесла на старой родине. За эти восемьнадцать лет он многому научился. Он научился печатать; он научился переносить нищету с мужеством, а амбиции — с терпением; он не мог припомнить времени, когда не умел читать, но он научился читать с неисчерпаемым удовольствием и непреходящей пользой, а также научился писать. В семнадцать лет он бежал из своего родного Бостона, из дома дурного брата, и добрался как мог до Филадельфии. Когда он шагал в город с батоном под каждой мышкой на пропитание, молодая женщина в дверном проеме рассмеялась над его странным видом. Шесть лет спустя она вышла замуж за Франклина, который в промежутке успел побывать подмастерьем-печатником в Филадельфии, подмастерьем-печатником в Лондоне и наконец сумел завести собственное дело в Филадельфии. С 1729 года история жизни Франклина представляет собой повествование о неуклонном и великолепном продвижении к популярности и богатству, а также к более великим дарам знания, мудрости и человечности. Он издавал газету {103} «Филадельфия газетт» (Philadelphia Gazette); он сеял бережливость, расчетливость, трудолюбие и жизнерадостные добродетели в «Альманахе бедного Ричарда», он был благотворителем и благословением города своего приюта. Он основал его знаменитую библиотеку; он посвятил результаты своих научных штудий его комфорту, благополучию и благолепию; он поддерживал его оборону в качестве военного инженера и был готов доблестно служить ему в поле против индейцев в звании полковника ополчения собственного формирования. Ни один человек не прожил более насыщенной жизни и не совершил стольких дел с более непреклонным усердием и более почтенной основательностью. Колония Пенсильвания очень гордилась своим прославленным гражданином и с радостью оказывала ему почести. Когда он во второй раз посетил Англию в 1757 году, он являлся агентом Генеральной ассамблеи Пенсильвании, занимал пост заместителя генерального почтмейстера британских колоний и был известен во всем цивилизованном мире своим открытием тождества молнии с электрической жидкостью. Он находился в Лондоне в третий раз, когда Рокингем вступил в должность. Он прожил почти шестьдесят лет насыщенной, памятной, восхитительной жизни; он был увенчан лаврами, умудрен книжной ученостью и познаниями из книги мира. Даже он, кого мало что могло удивить или застать врасплох, изумился бы, если бы ему сказали, что прожитая им жизнь бессобытийная, бескровная и бесцельная по сравнению с той жизнью, которую ему еще предстояло прожить, и что все сделанное им для страны — лишь пыль на весах в сравнении с трудом, который ему еще предстоит совершить ради нее. Он стоял на пороге своей новой карьеры в том году, когда Эдмунд Берк вошел в парламент.

Администрация Рокингема сделала все возможное, чтобы исправить безрассудство правительства Гренвилла. После долгих дебатов в обеих палатах, после допроса Франклина у барьера Палаты общин, после того как сила и проницательность Мэнсфилда были задействованы для защиты прерогативы против колоний, а голос Борк отстаивал колонии против прерогативы, после того как Гренвилл защищал себя с проницательностью, а Питт прибавил блеска своей славе, Закон о гербовом сборе был официально {104} отменен. К сожалению, новому кабинету министров было позволено творить добро лишь наполовину. На той же сессии, которая отменила Закон о гербовом сборе, был обнародован Декларативный акт, утверждавший всю полноту власти короля, по совету Парламента, издавать законы, связывающие американские колонии во всех без исключения случаях. Эта отчаянная попытка утвердить то, от чего отмена Закона о гербовом сборе фактически отказывалась, задумывалась как утешение для короля и как предупреждение — возможно, дружеское предупреждение — для колоний. Те, кто был наиболее решительно против него в Англии, вполне могли надеяться, что он будет принят без излишнего напряжения в атмосфере общего удовлетворения, вызванного отменой ненавистной меры. Даже Франклин казался убежденным, что Декларативный акт не доставит больших хлопот в Америке. Однако ход событий опроверг эту надежду, и негодование по поводу Декларативного акта пережило в Америке ликование по поводу крушения политики Гренвилла. Тем не менее ликование было огромным. 16 мая 1766 года общественные настроения в Бостоне были подогреты распространением листовки под заглавием «Славные новости». В этой листовке сообщалось о прибытии брига Джона Хэнкока «Харрисон» из Лондона за шесть недель и два дня с важным известием об отмене Закона о гербовом сборе. Листовка живописует энтузиазм в Вестминстере и ликование в Сити Лондона по поводу полной отмены этой меры. В ней говорилось о судах на реке, выставивших все свои флаги, об иллюминациях и кострах во многих местах; «словом, ликование было столь велико, какого еще не бывало ни по какому случаю». Эта листовка, «напечатанная в пользу общественности», завершалась в исступлении восторга. «Невозможно выразить ту радость, в которой пребывает ныне город по случаю получения вышеупомянутых великих, славных и важных новостей. Колокола во всех церквах немедленно зазвонили, и мы слышим, что днем всеобщего ликования будет начало следующей недели». У Бостона были все основания радоваться, звонить в колокола, вывешивать флаги и выпускать бедных должников из тюрем в честь этого события. Колонии выступили единым фронтом против метрополии и познали некоторую часть {105} силы своего союза благодаря отмене Закона о гербовом сборе.

[Сноска: 1766—Действия колониальных губернаторов]

Но когда колокола умолкли, флаги были спущены, а освобожденные должники перестали поздравлять себя с вновь обретенной свободой, Бостон и другие колониальные города обнаружили, что их удовлетворение не было омрачено. Листовка, провозгласившая отмену, также заверяла своих читателей, что торговые акты, касающиеся Америки, будут приняты во внимание и все жалобы будут устранены. «Друзья Америки весьма могущественны и расположены помочь нам в меру своих возможностей». Друзья Америки были могущественны, но они боролись с огромными препятствиями. Тупость и посредственность, злоба, которая всегда была глупой, и глупость, которая часто была злобной, союз невежества и высокомерия — вот силы, против которых они боролись тщетно. Торговые акты подлежали исполнению столь же строго, как и прежде. Декларативный акт напыщенно утверждал безупречную прерогативу британского величества издавать любые законы, какие ему угодно, для колоний. Содеянное благо казалось незначительным по сравнению с тем вредом, который еще мог быть причинен, который по всей вероятности будет причинен.

В то время больше следовало опасаться наместников провинций, нежели метрополии. Мистер секретарь Конвей разослал циркулярное письмо губернаторам различных колоний, упрекая колонистов в недавних беспорядках, но с размеренной мягкостью упрека, которая казалась тщательно рассчитанной на то, чтобы не нанести лишних обид и не вызвать ненужного раздражения. «Если посредством мягких, убедительных методов, — писал Конвей, — вы сможете способствовать восстановлению мира и спокойствия в провинциях, от которых зависят их благополучие и счастье, вы сослужите самую желанную и существенную службу своей стране». Столь мягкий призыв и столь разумный совет не казались менее осмотрительными и гуманными оттого, что секретарь настаивал на пресечении насилия и бесчинств и напоминал адресатам своего письма, что если им потребуется помощь в поддержании законности и порядка, {106} они должны требовать ее у командующих сухопутными и морскими силами его величества в Америке. Если бы все джентльмены, которым было адресовано циркулярное письмо секретаря, были столь же разумны и сдержанны в выражениях, как его автор, события могли бы повернуться совсем иначе. Нельзя было ожидать, и колонисты не ожидали, что бесчинства и насилие останутся без ответа и безнаказанными, и вполне вероятно, что немногие даже в Массачусетсе возражали бы против официального выражения благодарности за твердость и усердие, которое Конвей выразил губернатору этой колонии. Но та сдержанность, которая была доступна Конвею, была недоступна Бернарду. Бернард был одним из худших в длинной череде неподходящих колониальных губернаторов. Это был вспыльчивый, горячий человек, который, казалось, думал, что играть роль властного, задиристого хулигана означает проявлять осмотрительность и проницательность в исполнении своих обязанностей. Он всегда действовал из убеждения, что он непременно прав, а все остальные всегда неправы, и вспыхивал фантастической яростью при малейшем проявлении оппозиции. Поскольку это был вовсе не тот подход, с помощью которого следовало иметь дело с гордыми и независимыми жителями Массачусетса, губернатор Бернард провел большую часть своей жизни в ярости, вечно ссорясь со своим провинциальным законодательным собранием и вечно жалуясь метрополии на свою тяжелую участь и на ту озорную, мятежную компанию, с которой ему приходится иметь дело.

Получив письма секретаря и прилагавшиеся к ним копии двух биллей, принятых британским парламентом, Бернард поспешил довести их до сведения Ассамблеи Массачусетса. Но он довел их до сведения в речи, в которой начисто отсутствовали как сдержанность, так и благоразумие. Если бы его желанием и обязанностью было настроить слушателей против себя и представляемого им правительства, он вряд ли смог бы выбрать слова, более мастерски приспособленные для этой цели. С совершенно необузданным высокомерием и совершенно безудержной заносчивостью губернатор провинции отчитывал или, скорее, распекал джентльменов Совета и {107} джентльменов Палаты представителей в манере, которая показалась бы сомнительным вкусом со стороны старомодного педагога по отношению к кучке непослушных школьников. Он пытался запугать их и приструнить ради их же собственного исправления и уверял тех, кто был готов загладить вину и пообещать вести себя хорошо в будущем, что их прошлые прегрешения будут преданы благотворительному забвению. — Слишком скорое забвение обид называют моей слабостью, — утверждал Бернард со странным невежеством. — Однако это порок, от которого я предпочту пострадать, чем остаться без него».

Палата представителей ответила на упреки своего губернатора обращением, которое отличалось твердостью в отстаивании собственной позиции и иронией при оценке притязаний губернатора. Чтобы доказать свою независимость в действиях, они на несколько месяцев отложили принятие Акта об амнистии, потребованного секретарем Конвеем, а затем сопроводили его всеобщим прощением всех лиц, замешанных в бунтах, спровоцированных Законом о гербовом сборе. Хотя этот акт был незамедлительно отклонен метрополией на том основании, что право помилования принадлежит исключительно короне, он тем не менее вступил в силу и пополнил копилку претензий Бернард и его сторонников в Англии.

[Сноска: 1766—Конец администрации Рокингема]

Медленно углубляющийся разрыв между американскими колониями и метрополией можно было бы даже сейчас уладить, если бы у короля была возможность полагаться на услуги и прислушиваться к советам министров, чьи благие намерения и здравый смысл подкреплялись и косвенно вдохновлялись гением Борк. Но, к несчастью, судьба партии, с которой он был связан, недолго оставалась судьбой официальных лиц. Просуществовав год пусть и несколько блеклой, но достойной жизнью, администрация Рокингема подошла к концу. Не было какой-то особой причины для ее конца, но король устал от нее. Если она и не вызвала у него глубокого недовольства, то не доставила ему и глубокого удовлетворения. Георгу III всегда казалось, что кабинет министров — это свеча, которую он может зажечь или погасить по своему {108} усмотрению. Поэтому он задул администрацию Рокингема и обратился к Питту за новой. По сути дела, правительство без Питта было невозможности. Герцог Графтон подал в отставку со своего поста в министерстве Рокингема, потому что считал невозможным продолжать работу без поддержки Питта, а Питт не собирался поддерживать министерство Рокингема. Теперь, получив полную свободу действий, он принялся за формирование одного из самых удивительных правительств, какими может похвастаться эпоха, знавшая немало странных правительств.

Болезнь, которая так долго мучила великого государственного деятеля, в последнее время сильно донимала его. Его эксцентричность возросла до такой степени, что ее уже едва ли можно было называть просто эксцентричностью. Но хотя он страдал душой и телом, он был готов и даже жаждал вернуться к власти, если только эта власть будет абсолютной. К тому времени он поссорился с Темплом, который столько раз мешал ему вернуться к власти и который теперь был столь же враждебен к нему, как и его брат Джордж Гренвилл. В результате Темпл не получил места в новом правительстве. Кабинет министров был специально задуман так, чтобы угодить королю. В государстве возникла партия, известная под названием «друзей короля». У друзей короля не было ни политического кредо, ни политических убеждений, ни желаний, ни амбиций, ни целей, кроме как угождать королю. То, что хотел король, они готовы были говорить; то, что хотел король, они готовы были делать; их голоса беспрекословно и без колебаний находились в распоряжении короля. И действовали они вовсе не из непреклонной преданности особе монарха. Ими руководил королевский кошелек. Король был источником патронажа; от него проистекали богатство и почести, и именно богатство с почестями сплачивали друзей короля в гармоничное и грозное целое. Друзья короля обнаружили, что прекрасно представлены в министерстве, которое в остальном было столь же лоскутным, как арлекинов костюм. Питт пытался создать химическое соединение, но сумел лишь составить смесь, которая в любой момент могла распасться на составные части. Она состояла {109} из людей всех партий и всех принципов. Доброжелательный Конвей и недоброжелательный Графтон остались от министерства Рокингема. Как остались герцог Портлендский и лорд Бессборо, Сандерс и Кеппел. Питт не забыл и собственных сторонников. Он вручил Великую печать лорду Кемдену, который в бытность судьей Праттом освободил Уилкса от неоправданного ареста. Он сделал лорда Шелберна одним из государственных секретарй. Должность канцлера казначейства была отдана политику со страстью к популярности, делавшей его постоянным, как флюгер, — Чарльзу Тауншенду.

[Сноска: 1766—Питт в качестве графа Чатема]

К тому времени Питт перестал быть Великим общинником. Палата общин больше не знала его. Под именем графа Чатема он вошел в верхнюю палату. Такое возвышение тогда еще не означало того, чем оно стало позже — чего-то немногим лучшего, чем политическое забвение. Но для Питта возвышение означало столь же немедленную, сколь и неожиданную потерю популярности. Хотя он был уже немолод, хотя он мучился душой и телом, хотя он отчаянно нуждался в покое, на который мог надеяться в верхней палате, его подвергли столь яростным нападкам, словно он предал государство. Страна, готовившаяся радоваться его возвращению к власти, впала в ярость негодования от его возвышения в пэры. В мгновение ока люди, еще вчера преданные Питту, были готовы поверить во всякое зло относительно Чатема. Его правление началось в бурях и мраке, мрачным и бурным оно и оставалось. Первый акт его администрации вызвал жесточайшие споры. Неурожай поднял цены на продовольствие почти до уровня голода. Чатем пошел на смелый шаг, наложив эмбарго на вывоз зерна. Шум дебатов по поводу этого акта еще не утих, как болезнь вновь одолела Питта, и он снова исчез из общественной жизни в таинственное, меланхоличное молчание и уединение. Это был печальный час для страны, лишивший ее услуг Чатема и оставивший государственный руль в руках Чарльза Тауншенда.