«Дочь самурая»

Большинство интеллектуалов того времени, хоть и будучи сами людьми широких взглядов, позволяли женщинам своих семей оставаться узколобатыми и невежественными; и потому постоянное трение между старыми и новыми идеями в конце концов завершилось трагедией. Гордая старая бабушка дома Тода, остро переживая то, что в ее глазах являлось позором для фамильного имени, выбрала единственный известный беспомощному японцу способ исправить несправедливость — самопожертвование. Если суждено умереть за принцип, найти способ не трудно; и вот однажды бабушка была предана земле рядом с предками, чью честь она умерла защищать.

Господин Тода был несгибаемым человеком, который искренне верил, что поступает правильно, претворяя в жизнь свои прогрессивные идеи, но молчаливому протесту матери он уступил. Он продал свой бизнес богатому торговцу рыбой, который неуклонно богател, поскольку потребление мяса и молока постоянно возрастало.

Просторные угодья, где неторопливо паслись коровы господина Тоды, долгое время пустовали. Мы, дети, по дороге из школы украдкой заглядывали сквозь щели в черном дощатом заборе и шептались, глядя на заброшенную землю, покрытую жесткой травой и высокими сорняками. Мы всегда так или иначе связывали это пустынное место с блуждающей душой госпожи Тоды, которая, отправившись в неизвестный путь, совершила то, к чему здесь была бессильна.

Однажды мой отец пришел домой и рассказал, что господин Тода теперь служит охранником у землевладельца-фермера в соседней провинции. Его удача объяснялась тем, что в течение нескольких лет после Реставрации у нового правительства возникало множество проблем с управлением многочисленными, прежде раздельно управляемыми провинциями, и повсюду царило беззаконие. Для владельца множества мелких ферм Реставрация не стала такой трагедией, как для самураев, ибо Этиго славился изобильными рисовыми урожаями, а амбары фермеров часто ломились от сокровищ. Однако обычным делом были дерзкие набеги отчаянных грабителей на эти амбары, порой заканчивавшиеся даже убийством хозяев. Богатым фермерам требовалась охрана, и поскольку ограничения феодальных времен, жестко регламентировавшие уклад жизни различных классов, больше не существовали, эти фермеры могли наслаждаться своим богатством без вмешательства со стороны Правительства, и среди них вошло в моду нанимать экс-самураев — некогда их высших покровителей — в качестве охранников. Отчасти из-за достоинства их прежнего положения, которое уважал каждый человек менее благородного ранга, а отчасти благодаря их искусной военной подготовке самураи как нельзя лучше подходили для этой обязанности.

На новом поприще к господину Тоде относились как к своего рода почетному гостю-полицейскому. Он получал хорошее жалование, которое неизменно преподносилось в сложенном виде в белой бумаге с надписью: «Благодарственная дань». Разумеется, эта должность не могла быть постоянной, поскольку правительственная власть постепенно проникала даже в наши отдаленные районы и обеспечивала безопасность фермеров.

В следующий раз мы услышали, что господин Тода стал учителем в опытной школе вновь организованной системы народного образования. Его коллеги-учителя были в основном молодыми людьми, гордившимися тем, что их называют прогрессивными, и выказывавшими высокомерное презрение к старой культуре Японии. Старый самурай явно не был на своем месте, но, обладая философским складом ума и не лишенный чувства юмора, он неплохо ладил со всеми, пока Министерство просвещения не издало правило, согласно которому никто не мог быть допущен к преподаванию без диплома педагогического училища. Проходить обязательное обучение и сдавать экзамены перед теми, кого он считал лишь самовлюбленными юнцами с поверхностным умом, было бы слишком унизительно для человека возраста, знаний и культуры господина Тоды. Он отказался и обратил свое внимание на одно из своих изящнейших искусств — каллиграфию. Он создавал прекрасные идеограммы для торговых марок, столь часто видимых на занавесах, свисающих с карнизов японских лавок. Он также копировал китайские стихи для ширм и свитков и даже писал надписи для знамен синтоистских святилищ.

В нашей семье произошли перемены, разлучившие нас с Тодой, и прошло несколько лет, прежде чем я узнала, что они переехали в Токио, причем господин Тода с отважной уверенностью надеялся, что новая столица с ее передовыми идеями отнесется к нему справедливо. Но в конце концов он оставался джентльменом феодальных времен, а столица бурлила диким энтузиазмом ко всему новому и глубочайшим презрением ко всему старому. Для него там не нашлось места.

Годы спустя, будучи школьницей в Токио, я как-то шла по людной улице, когда мой взгляд привлекла красиво написанная вывеска: «Инструктор культурной игры го». Между рейками решетчатой двери я увидела господина Тоду: он сидел очень прямо, с самурайским достоинством обучая го — разновидности шахмат — группе разбогатевших нуворишей. Это были люди, которые, подобно нашим старикам, отошли от дел, оставив бизнес сыновьям или наследникам и посвящая время практике го, чайной церемонии или иным культурным занятиям. Господин Тода выглядел постаревшим и бедным, но у него сохранились непреклонный вид и полушутливая улыбка. Будь я мужчиной, я бы вошла, но для юной девушки вторгаться в его игру было бы слишком бестактно, поэтому я прошла мимо.

Еще раз я увидела его несколько лет спустя. Ранним утром, когда я ждала конку на углу возле офисного здания, мимо прошел старик с чуть заметным наклоном левого плеча, который всегда выдает человека, некогда носившего два меча. Он вошел в здание, мгновение спустя вновь появившись в фуражке и форменном пальте, и, встав у дверей, открывал и закрывал их для проходящих людей. Это был господин Тода. Несколько надменных молодых клерков в элегантных европейских костюмах поспешно протиснулись мимо, даже не кивнув в знак благодарности. Это был новый иностранный обычай, усвоенный так называемой прогрессивной молодежью.

Миру свойственно двигаться вперед, но я не могла не думать о том, как менее чем за поколение до этого отцы тех же самых юношей были бы вынуждены касаться лбами земли, когда господин Тода, держась прямо в седле, проезжал мимо галопом. Дверь качалась туда-сюда, а он стоял с высоко поднятой головой, и на его губах играла та же полушутливая улыбка. Отважный, непобежденный господин Тода! Он олицетворял тысячи людей прошлого, которые, не имея ничего предложить новому миру, кроме прекрасной, но ненужной культуры старого, с безмятежным достоинством приняли участь поражения — но все они были героями!

ГЛАВА V

ОПАДАЮЩИЕ ЛИСТЬЯ

За день до последнего «Праздника погружения замка» в Нагаоке Кину прогулялась со мной вдоль края старого крепостного рва. Много лет назад часть его засыпали, и теперь там располагались аккуратные маленькие рисовые фермы, но большая часть по-прежнему представляла собой лишь болотистую пустошь, которую постепенно заполнял городской мусор. В одном месте угол стены довольно далеко выступал вперед, образуя защищенный пруд, где теснилась густая масса бархатистых листьев лотоса. Кин рассказывала, что вода в рве некогда была очень глубокой и прозрачной, как зеркало; и что там и сям виднелись крупные участки листьев лотоса, которые в пору цветения походили на неровно сотканную парчу с рельефным узором из бело-розовых бутонов.

— Как выглядел замок, Кин? Я хочу услышать это снова, — произнесла я, глядя через дамбы на разрушенные стены и груды нагроможденных камней на вершине холма.

— Как все замки, Эцу-бо Сама, — ответила она, — за исключением того, что этот был нашим.

Нечасто случалось, что веселый нрав Кин омрачался, но она стояла, сосредоточенно вглядываясь в руины, и больше ничего не говорила.

Я повернулась лицом к холму и закрыла глаза, пытаясь мысленно увидеть картину, которую мне столь часто рисовали преданные уста Дзии или Иси. Огромная квадратная масса камня и штукатурки с узкими окнами в белых решетках и ярусами изогнутых крыш, художественно зигзагообразно нависающих друг над другом так, что предмет, брошенный с любого угла, нашел бы беспрепятственный путь к земле; а высоко над глубокими карнизами и многоконечными крышами, на каждом конце изогнутого конька крыши, бронзовая рыба с вздернутым хвостом сияла густо и темно в лучах солнца. Внизу, у основания поросших соснами дамб, спали в мрачной тишине воды рва — называемого «бездонным» простодушными людьми, — чьи чистые воды отражали шестиугольные камни стены «черепашья спина».

— Идем, Эцу-бо Сама, нам пора.

Я резко открыла глаза. Ничего от этой картины не осталось, кроме дамб, которые некогда служили защитой от летящих стрел и метких копий, а теперь представляли собой лишь холмистые, мирные огороды.

— Вся эта земля за ними, — произнесла Кин широким взмахом руки, когда мы направились домой, — когда-то была усажена прекрасными садами знатных вассалов, чьи особняки теснились вокруг внешней стены замка. Теперь вся эта красота спрессована в сотни убогих мелких ферм; и некоторые из них, подобно нашей, возделываются непривычными руками вассалов «древней славы»!

Кин молчала всю дорогу домой, и я шла рядом с ней тихим шагом, чувствуя, как мои светлые предвкушения завтрашнего праздника немного потускнели.

«Погружение замка» — термин, используемый в японской литературе для описания возвышенного запустения бесполезного замка побежденного народа. Новое правительство проявило и мудрость, и великодушие в стремлении помочь своим подданным приспособиться к сложной ситуации, с которой они столкнулись после окончания войны, но жители Нагаоки медленно забывали обиды. Многие по-прежнему верили, что тащить сошедшего с небес Императора из его дворца святости и покоя лишь затем, чтобы ввергнуть в материальный мир грязных обязанностей — кощунство; и что неспособность власти сёгуна неуклонно следовать своим законным путем была печальным событием для Японии.

Я была намного моложе времен Реставрации, но ее воспоминания сопровождали меня все мое детство, ибо я родилась вскоре после тех лет опустошения и горечи, так что в городе только и говорили об ужасных днях, оставивших столько домов без хозяина. В младенчестве я слышала военные песни столь же часто, сколь и колыбельные, а половина моих детских историй состояла из рассказов о героях на поле брани. С порога моего дома были видны разрушенные стены и наполовину засыпанный ров замка, наши кладовые ломились под крышу от оружия и пожитков вассалов моего отца, и я едва ли выходила на улицу, не встретив какого-нибудь старика, который при моем появлении почтительно отступал в сторону, низко кланяясь с уважительными и полными слез бормотаниями о «былой славе». О увы! Смерть немало раз пролегала между напряжением тех дней и робким прогрессом моего детства, и все же прежний дух преданной верности сюзерену еще не угас.

7 мая 1869 года — день, когда новая власть лишила замок Нагаока всех полномочий, и после того, как горечь первых нескольких лет улеглась, годовщину этого дня неизменно отмечали самурайские семьи города. Для новоприбывших и торговцев это торжество было лишь любопытным эпизодом, но для тех, кто в нем участвовал, оно являлось данью уважения угасающему духу рыцарства. Утром после моей прогулки с Кин у крепостного рва я проснулась с возбужденным ощущением, что что-то должно произойти. И поистине, это был день хлопотливых событий! На завтрак все ели черный рис — неочищенный, но не отбеленный, какой используют солдаты во время спешных военных маршей, — а во второй половине дня на равнине Юкудзан позади храма, посвященного даймо Нагаоки, состоялся учебный бой.

Какое веселое собрание собралось в тот день! Большинство аристократов обеднели, и значительная часть их ценных доспехов была распродана, но каждый сохранил хоть что-то и явился в том, что имел. Я до сих пор вижу процессию в момент ее отправления, с моим отцом во главе. Он сидел очень прямо в седле и, на мой детский взгляд, выглядел очень величественно в тканевой одежде с узкими рукавами у запястий и шаровароподобной юбкой, поверх которой гремел и звенел лакированный чешуйчатый панцирь с крестообразной прошивкой из шелкового шнура и большим золотым гербом. Разумеется, его собственный конь отсутствовал, как и его замысловатая упряжь, но материнская изобретательность украсила простую сбрую шнурами и кистями, скрученными из полосок шелка, превратив тем самым арендаторский фермерский скот подобие боевого скана; а вместо мечей, которые отцу больше не разрешалось носить, он пропустил сквозь пояс два заточенных бамбуковых стебля. Огромная толпа людей собралась у каменного моста на окраине города, чтобы посмотреть на выступление маленькой армии. Зрители по возможности облачились в старинные одежды, и пока они ждали, сидя со скрещенными ногами на манер воинов, они составляли весьма мужественную компанию.

Затем зазвучал барабан, и мой отец поднял сайхай — жезл с развевающимися бумажными полосками, который носили его предки, чтобы вести за собой последователей, — и ускакал, за длинной вереницей облаченных в доспехи воинов, словно на войну. Они пересекли поля, поднялись в гору, и после того, как каждый воин отдал дань уважения в храме, они собрались на равнине для боя, за которым последовало показательное выступление по стрельбе из лука, фехтованию, метанию копьй и различным спортивным состязаниям.

Наши слуги-мужчины отправились на равнину Юкудзан посмотреть на состязания, женщины же были заняты весь день подготовкой к возвращению домой. На траве расстелили соломенные циновки и развели в саду множество костров, над которыми, подвешенные к треноге из прочных ветвей, покачивались большие железные котлы с дичью, приправленной мисо, которая вместе с отрубным рисом составляет пищу солдат в лагере. Около сумерек маленькая армия вернулась верхом. Мы, дети, одетые в лучшие наряды, выбежали к большим воротам и ждали между двумя высокими фонарными столбами с приветственными огнями. Когда отец увидел нас, он раскрыл свой железный боевой веер и стал размахивать им туда-сюда, словно приветствуя платком, а мы кланялись и кланялись в ответ.

— Твой почтенный отец выглядит нынче так же, как в благополучные времена, — произнесла мать полупечально, — и я благодарна за то, что ты, его дочь, видела его таким.

Мужчины сложили свои тяжелые регалии в углу сада и уселись вокруг котлов, трапезничая и смеясь с непринужденностью лагерной жизни. Отец не стал переодеваться, если не считать того, что откинул назад свой боевой шлем, где тот висел на шелковом шнуре, окружая его спереди и сзади двумя гербами Инагаки; «тем самым смело обозначая себя как для друзей, так и для врагов», — говорил он, смеясь. Затем, усевшись на высокий садовый камень, он рассказывал военные истории нам, детям, пока мы теснились на соломенной циновке перед ним.

То было наше последнее празднество в память о погружении замка Нагаока. На следующее 7 мая равнину затопило проливным ливнем, а в последующий год отец хворал. Мужчинам не хотелось устраивать состязания без своего старого господина во главе, так что празднование отложили на день, который так и не наступил.

Отец так до конца и не оправился от последствий тяжелых лет Реставрации. Каждый проходящий год делал его все менее похожим на крепкого, амбициозного юношу — ведь тогда ему было всего тридцать, — который держал в руках бразды правления взволнованной Нагаокой в те отчаянные дни, но его отважный, жизнерадостный дух остался неизменным. Даже в первые беспокойные годы борьбы Японии за то, чтобы закрепиться в новом мире, когда люди безрассудно сбрасывали старое и безумно тянулись к новому, отец шел своим путем, спокойный и невозмутимый. Он разделял с самыми прогрессивными людьми своего времени твердую веру в конечный успех будущего Японии, но — и в этом он встретил мало сочувствия — сохранял также глубокое уважение к прошлому. Тем не менее отца очень любили, и он обычно умел отвести нежелательные комментарии или долгие споры с помощью тонкого чувства юмора, которое умело прорываться сквозь его величественность и осанку подобно лучу неожиданного солнца; и потому, не имея ни титула, ни власти, он, как и прежде, сохранял свое место лидера.

Осенним днем лекарь отца, бывший человеком крайне прогрессивным и в равной степени другом и врагом (простите: врачом), посоветовал отцу отправиться в Токио и проконсультироваться с врачами новой больницы, славившейся успешным применением западных методов. Отец решил ехать и, разумеется, взял с собой Дзию.

С отъездом и отца, и Дзии я осталась в полном одиночестве. Я до сих пор чувствую щемящую боль в сердце от тех одиноких дней. Сестра готовилась к замужеству, назначенному на осень, и ее время было занято множеством хлопот. Я не знаю, что бы я делала, если бы не мой верный Сиро, который тосковал точно так же, как и я. Сиро по-настоящему принадлежал мне, но я, конечно, никогда не называла его своим, ибо считалось грудым и неженственным для девочки иметь собаку. Однако мне разрешалось играть с ним, и каждый день, как только уроки заканчивались, мы вместе бродили окрест. Однажды мы заглянули на площадку для стрельбы из лука и шли по аллее, где отец любил прогуливаться туда-сюда для здоровья, как вдруг Сиро бросился от меня прочь к домику прямо у ворот, где жил один Дзия. Жена Дзии умерла еще до того, как я себя помню, но он был умелым хозяином, и в любой летний день, когда мне случалось зайти на его аккуратную веранду, я находила квадратную лакированную коробочку с самыми восхитительными вещами, которые маленькая девочка только могла пожелать съесть между приемами пищи: батат, испеченный в золе и посыпанный солью, либо несколько крупных коричневых каштанов, запеченных до тех пор, пока их кожица не лопалась, обнажая кремовое богатство лакомства, ожидавшего моих пальцев.

Я поспешила вслед за Сиро и обнаружила его прижатым вплотную к веранде, виляющего хвостом и жадно принюхивающегося к углу, где прежде стояла лакированная коробка.

— О нет, нет, Сиро! — горестно произнесла я. — Лакированной коробочки больше нет. Дзии нет. Все ушли.

Я присела на край веранды, и Сиро уткнулся холодным носом в мой длинный рукав. Мы представляли собой пару столь же безутешных созданий, скольких только можно было сыскать, и когда я зарыла руку в его жесткую белую шерсть, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы помнить: дочь самурая не плачет.

Внезапно я вспомнила изречение: «Безрассудно расслабляться — значит быть трусом». Я вскочила. Я заговорила с Сиро. Я играла с ним. Я даже устраивала с ним забеги в саду. Когда я наконец вернулась в дом, у меня были основания подозревать, что домашние не одобряют моего буйного поведения, но поскольку я была бесконечно дорога отцу, ради него я избежала упреков. У всех в те дни было мягкое сердце, ибо тяжесть страха тяготела над нами всеми.

Однажды Сиро заболел и ничего не ел из того, что я клала в его миску. У меня было детское чувство: если он поест, то поправится, но тот день приходился на годовщину смерти предка, а потому был днем поста. На обед у нас были только овощи, и потому для Сиро не нашлось хороших объедков. Как всегда в беде, я обратилась к Иси. Она знала, что нам не следует брать рыбу в постный день, но сжалилась над моим беспокойством и откуда-то раздобыла мне рыбных костей. Я отнесла их в дальний угол сада и растолкла между двумя плоскими камнями. Затем я смешала их с фасолевым супом с кухни и отнесла в дровяной сарай, где Сиро лежал на своей соломенной циновке. Бедный Сиро выглядел благодарным, но вставать не стал; и подумав, что он, возможно, замерз, я побежала в комнату и принесла свою шелковую подушку, чтобы укрыть его.

Когда об этом стало известно моей бабушке, она велела мне явиться в ее комнату. В ту самую секунду, как я подняла лицо после поклона, я поняла: это не тот случай, когда меня будут потчевать сладким фасолевым пирожным.

— Малышка Эцу-ко, — произнесла она (она всегда звала меня «Эцу-ко», когда говорила сурово), — я должна поговорить с тобой об очень важном. Мне доложили, что ты укутала Сиро своей шелковой подушкой.

Пораженная ее тоном, я покорно поклонилась.

— Разве ты не знаешь, — продолжала она, — что виновна в величайшей недоброте по отношению к Сиро, когда совершаешь для него неподобающие поступки?

Я, должно быть, выглядела потрясенной и озадаченной, ибо после этого она заговорила очень мягко, объясняя, что поскольку белые собаки принадлежат к разряду, стоящему на ступень ниже человеческого, моя доброта может отсрочить для Сиро рождение в человеческом облике в следующей жизни.

Согласно вере в переселение душ, границу между ступенями творения необходимо строго соблюдать. Если мы возвысим животное над его надлежащим положением, мы можем помешать его продвижению в следующей инкарнации. Каждый набожный буддист абсолютно покорен Судьбе, ибо его учат, что невзгоды в нынешней жизни являются либо искуплением грехов, совершенных в прошлом существовании, либо воспитанием, необходимым для подготовки его к более высокому месту в грядущей жизни. Эта вера удерживала рабочий класс Японии в радостной покорности сквозь века лишений, но она же приучила нас смотреть со столь полным равнодушием на страдания существ, стоящих ниже нас в иерархии творения, что мы стали нацией, почти слепой к состраданию.

Насколько позволяли правила приличия, я поблагодарила бабушку и поспешила выпросить у Сиро прощение. Я обнаружила его уютно укутанным в циновку из мягкой рисовой соломы, подобающую его положению. Во дворе двое кули были заняты сжиганием шелковой подушки. Лица их были весьма суровы.

Бедный Сиро! Мы окружили его наилучшей заботой, какая была нам по силам, но на следующее утро его тело спало под соломенной циновкой, а дух перешел в следующее состояние, которое, я молюсь, не оказалось ниже из-за моей благими намерениями вызванной ошибки. Его похоронили в самом солнечном углу сада под большим каштановым деревом, где во многие осенние утра мы с ним радостно подбрасывали и ловили упавшие бурые орехи. Могилу Сиро никак нельзя было открыто пометить, но по возвращении отец тихо установил над ней небольшой серый камень в память о самом преданном вассале своей маленькой девочки.

Увы! Прежде чем каштановая скорлупа начала рассыпать свои коричневые орехи по могиле Сиро, моего дорогого отца предали земле на семейном кладбище в Чокодзи, и еще одна табличка появилась в позолоченном алтаре, перед которым каждое утро и вечер мы склонялись в любви и почтении.

ГЛАВА VI

СОЛНЕЧНЫЙ НОВЫЙ ГОД

Наш дом был одиноким ту зиму после смерти отца. Первые сорок девять дней, когда «душа парит близ карнизов», не казались мне печальными, ибо непрерывно горящие свечи и клубящийся дым благовоний алтаря заставляли чувствовать, что отец рядом. К тому же все с любовью были заняты делами во имя дорогого человека; ведь для буддистов смерть — это путешествие, и в течение этих семи недель мама и Дзия спешили исполнить заброшенные обязанности, отплатить долги всех видов и уладить семейные дела, дабы на сорок девятый день душа, освобожденная от земных оков, могла радостно продолжить свой путь в Страну Покоя.

Но когда волнения хлопотливых дней утихли и, за исключением времени ежедневных служб, алтарь погрузился во тьму, наступило одиночество. По-детски прямолинейно я представляла себе отца бредущим по приятной дороге вместе с множеством других паломников в белых одеждах, исписанных священными текстами, в паломнических шляпах и соломенных сандалиях, в которых их хоронили, — и с каждым днем он удалялся от меня все дальше и дальше.

В те месяцы моим величайшим удовольствием было ходить с мамой в храм. Служанка Тоси всегда шла сзади, неся цветы для могилы.

С течением времени мы вернулись к прежнему укладу, но казалось, что изменились все и всё. Дзия больше не напевал старые народные песни за работой, а жизнерадостный голос Иси стал настолько безжизненным, что сказки меня больше не привлекали. Бабушка проводила за полировкой латунной утвари алтаря больше времени, чем когда-либо. Мама занималась своими многочисленными делами так же спокойно и тихо, как всегда, но ее улыбка была грустной. Мы с сестрой шили и читали вместе, но больше не тратили время на хихиканье и поедание сладостей. И когда по вечерам мы все собирались вокруг очага в бабушкиной комнате, наш разговор неизменно скатывался к унылым темам. Даже в комнате слуг, хотя разговоры и смех по-прежнему смешивались со звуками прядения и помола риса, дух веселья исчез.

В те месяцы моим величайшим удовольствием было ходить в храм с мамой или Иси. Личная служанка мамы, Тоси, всегда шла сзади, неся цветы для могил. Сперва мы направлялись в храм, чтобы поклониться в знак уважения жрецу, моему глубокоуважаемому учителю. Он угощал нас чаем и сладостями, а затем шел с нами к могилам; следом шел юный монах, неся белодеревянное ведерко с водой, в котором плавал тонкий бамбуковый ковшик. Мы отвешивали поклоны могилам, а затем в знак уважения к усопшим поливали водой из ковшика основание высоких серых камней. Настолько преткновения преданы прошлому жители Нагаоки, что спустя много лет после смерти отца я слышала, как мама говорила, будто не навещала его могилу ни разу без того, чтобы не обнаружить ее влажной от «поминальных возлияний» друзей и старых вассалов.

15 февраля, в праздник «Вступления в мир покоя» по случаю кончины Будды, я отправилась в храм с Тоси, неся в подарок жрецу лакированную коробочку с маленькими клецками. Они были слеплены в форме всех животных на свете, изображая скорбящих у смертного одра Будды, где присутствовали все живые существа, кроме кошки. Добрый старый жрец, выразив благодарность, взял палочки для еды и, переложив несколько клецек на тарелку, на пару минут поместил их перед алтарем, прежде чем убрать на обед. В тот день он с глубоким чувством поведал мне, что должен попрощаться, поскольку вскоре навсегда покинет Чокодзи. Я не могла тогда понять, почему он должен оставлять храм, где провел столько времени и который так горячо любил; но позже я узнала, что, будучи благочестивым и верным всем храмовым формам, его ум перерос свою веру, и он примкнул к «Армии немногих», которые выбирают нищету и презрение ради того, что считают правдой.

Однажды вечером, после сильного снегопада, мы с бабушкой уютно устроились вместе у очага в ее комнате. Я делала конопляный клубок для противомоскитной сетки, которую предстояло соткать в качестве части свадебного приданого моей сестры, а бабушка показывала мне, как ловко пропускать пальцы сквозь пушистую пеньку.

— Почтенная Бабушка, — воскликнула я, внезапно вспомнив то, что хотела сказать, — я забыла сказать вам, что завтра у нас в школе будет битва снежками. Хана-сан выбрана лидером с одной стороны, а я — с другой. Мы должны…

Я была так увлечена, что снова упустила нить, и она спуталась. Я резко дернула ее и мгновенно попала в неприятности.

— Погоди! — произнесла бабушка, протягивая руку, чтобы помочь мне. — Тебе следует петь «Песню прядения пеньки». Пока она распутывала мою спутавшуюся нить, ее дрожащий старый голос запел:

«Следи за рукой, когда вьется пенька; Коль спуталсь — жди терпеливо; Небрежный мазок иль натужный рывок Малый узел раздует кичливо» (Простите, неточные стихи, но пусть так: «Большой узел сделает важным» -> «Малым узелкам грозит стать великим»). Пусть точнее по смыслу:

— Не забывай впредь! — добавила она, возвращая распутанный пучок пеньки.

— Я думала о битве снежками, — виновато ответила я.

Бабушка посмотрела неодобрительно. — Эцу-бо, — сказала она, — твоя старшая сестра перед замужеством напрядла достаточно конопляной нити на обе противомоскитные сетки для своего будущего дома. Тебе пошёл одиннадцатый год, и тебе следовало бы стремиться к тому, чтобы твои вкусы были более женственными.

— Да, почтенная бабушка, — ответила я, с унижением чувствуя, как справедливы ее слова. — Этой зимой я насучу много конопляной нити. Я сделаю много клубочков, чтобы Иси успела соткать две сетки для сестриного приданого до Нового года.

— Такой спешки не требуется, — ответила бабушка, улыбаясь моему рвению, но говоря серьезно. — Наши дни печали не должны повлиять на судьбу твоей сестры. Ее свадьба отложена до благоприятного сезона, когда рисовые поля сгибаются под тяжестью урожая.

Я замечала, что лавочники стали реже заходить в дом, и скучала по частым визитам высокого господина Нагаи и его бойкой, говорливой женушки — свахи моей сестры. Так вот что это значило! Нашему неизвестному жениху придется ждать невесту до осени. Сестре было все равно. Вокруг хватало интересных вещей, и мы обе вскоре совсем забыли об отложенной свадьбе в хлопотах по подготовке к приближающемуся Новому году.

Первые семь дней первого месяца были главными праздниками японского года. Мужчины в плиссированных юбках и куртках с родовыми гербами наносили поздравительные визиты в семьи своих друзей, где их принимали хозяйки в парадных одеждах, угощавшие их самыми изысканными и особенными новогодними блюдами; мальчишки устраивали захватывающие воздушные сражения с чудесными расписными змеями, к веревкам которых были привязаны ножи; девочки в новых поясах перебрасывали друг другу веселые перьевые воланы или играли в поэтические карточки со своими братьями и друзьями братьев — на единственных за весь год общественных сборах, где мальчики и девочки собирались вместе. Даже младенцы участвовали в этом праздничном времени, ведь у каждого малыша в Новый год наступал еще один день рождения, и он внезапно перешагивал во второй год жизни, едва успев начать первый.

Семейных торжеств в тот год у нас было немного; но мы не позволяли нашей печали слишком омрачать новогоднюю атмосферу, и впервые со дня смерти отца из кухни донеслись звуки веселья. С горячим запахом парящего риса и стуком «Тон-г — клик! Тон-г — клик!», с которым толкали моти, смешивались голоса Дзия и Иси, запевавших старинную песню «Мышь в доме изобилия», которая всегда сопровождает приготовление древнейшей еды Японии — рисового теста, называемого моти.

— Мы посланцы бога удачи, Веселые посланцы. Нам сто лет, но мы никогда не слыхали Страшного кошачьего крика; Ибо мы посланцы бога удачи, Веселые посланцы.

Примерно за два дня до Нового года Иси пришла на кухню в поисках меня. Я сидела на циновке с Таки, которая пришла помочь в новогоднюю пору, и мы выбирали круглые бобы из кучки в низской плоской корзине. Это были «камни здоровья», которыми предстояло забрасывать и прогонять демонов зла в канун Нового года. Дзия в парадном костюме должен был разбросать их по всему дому, а за ним следовали Таки, Иси и Тоси, а также бегущие следом сестра и Эцу-бо — все они энергично мели, толкали, подбрасывали и бросали; и пока катящиеся бобы летели через веранды в сад или на дорожки, наши высокие голоса весело и без конца пели:

— Удача внутри! Зло, уходи прочь! Прочь!

У Иси были дела, и мама разрешила мне пойти с ней посмотреть на праздничное убранство. Как хорошо я помню тот чудесный солнечный зимний день! Мы переходили улицы по тропинкам, прорубленным между трехфутовыми стенами замерзшего снега; ведь раннего снега той зимой выпало мало, и туннели начали рыть только после Нового года. Тротуарные щиты местами были сняты, совсем как летом, и магазины казались очень светлыми, так как сквозь них было видно небо. По обеим сторонам каждого входа стояло сосновое дерево, а выше была натянута синтоистская веревка с обрывками кистей и покачивающимися бумажными зигзагами. Большинство магазинов на той улице были маленькими, с открытыми витринами, и мы отчетливо видели наклонные ряды полок, уставленных всеми яркими приманками сезона. Перед каждым магазином толпился народ, причем многие приехали из близлежащих деревень, так как погода стояла необычная, и Нагаока с надеждой запаслась новогодними товарами, способными привлечь простой вкус наших деревенских жителей.

Для меня многие виды, какими бы привычными они ни были, в новизне окружающей обстановки приобретали волнение и очарование спектакля. В одном месте, пока Иси остановилась что-то купить, я наблюдала за группой десяти- или двенадцатилетних мальчиков, некоторые из которых носили за спиной младенцев; они стучали своими высокими дождливыми гэта. Они остановились купить сладкий шар из воздушного риса и черного сахара, разломили его, взяв по кусочку и не забывая засунуть обрывки в рты бодрствовавших малышей. Это были дети из низших слоев общества, конечно, раз уж они ели на улице, но я сама почти чувствовала вкус этого восхитительного лакомства, пока мои глаза следовали за ними к следующему магазину, где они протискивались и толкались сквозь толпу к витрине с большими бумажными змеями, разрисованными драконами и актерскими масками, которые выглядели бы поистине устрашающе, глядя на землю с небес. В некоторых местах молодые девушки толпились вокруг лавок, на полках которых рядами стояли деревянные гэта с яркими лямками для пальцев ног; или там, где под низкими карнизами покачивались длинные соломенные конусы, усеянные новогодними шпильками, украшенными сосновыми ветками и цветами сливы. Разумеется, было много лавок, продававших расписные ракетки и длинные расщепленные палочки с рядами из пяти или десяти перьевых воланов всех цветов. Больше всего народу толпилось именно перед этими магазинами, ведь никто не был слишком беден или занят, чтобы не поиграть в ханэ в новогодние дни.

Это была чудесная прогулка, и я всегда радовалась, что совершила ее, ведь это был единственный случай в моем детстве, когда на Новый год улицы были залиты солнцем.

Несмотря на тишину в нашем доме, первые три дня Нового года мама была весьма занята приемом визитов от наших родственников-мужчин и друзей семьи. Их угощали супом из всевозможных овощей, лососем, фаршированным мисо, жареным соевым творогом, особой водорослью и замороженным желе. Само собой разумеется, моти присутствовало во всем, ибо моти означало «счастливые поздравления» и было незаменимо в каждом доме во время новогодних праздников. К еде подавали рисовое вино, называемое тосо-сакэ, которое редко использовалось где-либо еще, кроме особых семейных дат и новогоднего времени. Тосо означает «источник молодости», и его смысл заключается в том, что с новым годом начинается новая жизнь.

Последующие дни носили более непринужденный характер. Старые вассалы и старые слуги заходили засвидетельствовать свое почтение, и непременно в один из дней сезона мама устраивала прием для всех слуг дома. Они собирались в большой гостиной, одетые в свои лучшие наряды. Затем вносили маленькие лакированные столики с нашими блюдами, уставленными новогодними яствами, а рис подавали мы с сестрой. Даже мама помогала. Там были Таки, Иси, Тоси и Кин, а также Дзия и два слуги-мужчины, и все вели себя с величайшей церемонностью. Кин, обладавшая веселым нравом, порой забавляла всех тем, что робко имитировала величественные манеры мамы. Мама всегда улыбалась с исполненным достоинства добродушием, но нам с сестрой приходилось сдерживать веселье, так как мы старались подражать Кин и Тоси в наших глубоких поклонах и почтительных манерах. Все это было необычайно церемонно и в то же время непринужденно, а главное — восхитительно.

В таких случаях мама иногда приглашала плотника, старика, к которому в нашей семье всегда относились как к своего рода младшему вассалу. В старой Японии хороший плотник сочетал в себе профессии архитектора, дизайнера и декоратора интерьеров, а также мастера по дереву, и поскольку этого человека знали в Нагаоке как «Мастера Горо Бэма» — почетный титул исключительно умного и искусного мастера-плотника, — к тому же он был потомком многих поколений носителей своего имени, его весьма уважали. Я очень любила Горо. Он завоевал мое сердце тем, что смастерил для меня красивый маленький кукольный домик с лестницей, похожей на стремянку. Он был гордостью моего сердца на протяжении всех лет, когда я играла в бумажных кукол. В первый новогодний день, когда Горо пришел после смерти отца, он казался тихим и грустным, пока мама не налила ему тосо-сакэ; тогда он повеселел и стал разговорчив. В разгар угощения он внезапно умолк и, очень уважительно подняв чашечку тосо-сакэ до уровня лба, вежливо поклонился маме, сидевшей на своей подушке прямо в открытом проеме двери соседней комнаты.

— Почтенная госпожа, — начал он, — когда у ваших ворот в последний раз стояло сосновое украшение и вы милостиво угощали меня вот так же, здесь был мой Почтенный Господин.

— Да, так и было, — с грустной улыбкой ответила мама. — Всё изменилось, Горо.

— Почтенный Господин всегда обладал остроумием, — продолжал Горо. — Никакое нездоровье и никакая беда не могли притупить его ум или язык. Именно в разгар вашего милостивого гостеприимства, почтенная госпожа, Почтенный Господин вошел в комнату и заверил нас всех, что нас принимают с радостным радушием. Я сочинил скромное стихотворение из тех, что требуют ответа, чтобы считаться завершенными, и имел дерзость повторить его Почтенному Господину с просьбой удостоить меня заключительных строк. Мое стихотворение, подобающее новогоднему приветствию, выражало пожелание удачи, крепкого здоровья и благоволения этому почтенному дому.

— Семерка — боги счастья — Окольцовывают этот дом крепко сцепленными руками; И ничто не сможет миновать их.

— Тогда Почтенный Господин, — и Горо глубоко поклонился, — со смешинкой на губах и искоркой веселья в глазах ответил быстрее вспышки света:

— Увы и ах! Тогда из этого дома Бог бедности никогда не сможет сбежать; А должен вечно оставаться внутри.

Горо так наслаждался своим шутливым стихотворением, что мама соединила свою мягкую улыбку с веселым смехом его спутников, всегда готовых рукоплескать любому слову, сказанному в похвалу господина, которого они все любили и почитали.

Но черноглазая Кин шепнула что-то Иси, и Иси улыбнулась и кивнула. Затем Таки и Тоси расслышали слова и тоже улыбнулись. Лишь впоследствии я узнала, что шепот Кин гласил:

— Боги бедности порой бывают добры. Они сцепили руки с богами удачи И заточили радость в наших воротах.

Так жил дух демократии в старой Японии.

ГЛАВА VII

СВАДЬБА, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

Приятные дни Нового года едва продлились до конца праздников. Обычно мы оставляли лепешки мочи на токономе до пятнадцатого числа, но повсюду существовал обычай убирать сосны у ворот утром восьмого дня. Существовало поверье (впрочем, никто в него не верил), что в седьмую ночь деревья уходят в землю, так что над поверхностью видны лишь самые верхушки. Буквально так оно и вышло в тот год: проснувшись утром восьмого числа, я обнаружила, что трехфутовые дорожки занесены, а весь наш сад представляет собой ровную снежную равнину глубиной около четырех футов. Наши невысокие сосны у ворот были занесены снегом, и мы больше не видели их до самой весны.

Каждый кули в Нагаоке был занят в тот день, ибо снег выпал неожиданно и был очень тяжелым. За ним последовал новый снегопад, и через несколько недель мы, дети, ходили в школу под навесами тротуаров и сквозь снежные туннели, а наш прекрасный Новый год остался лишь залитым солнцем воспоминанием.

Однажды днем, когда я возвращалась из школы, почтальон в соломенном плаще и больших соломенных снегоступах соскользнул вниз через отверстие туннеля с заснеженной равнины наверху.

— Маа! Маленькая госпожа, — весело окликнул он меня, увидев, — у меня для вашего дома почта из Америки.

— Из Америки! — воскликнула я в величайшем удивлении; ведь письма из чужеземных краев никогда прежде к нам не приходили. Это было волнующее событие. Я старалась не упускать почтальона из виду, пока он спешил по узкой дорожке между снежной стеной и рядами лавок с открытыми фасадами. Время от времени он выкрикивал: «Весточка!» — «Весточка!» и останавливался, чтобы вложить письмо в протянутую руку. Дорожка была узкой, прохожие то и дело толкали меня, но я отставала от почтальона совсем ненамного, когда он свернул на нашу улицу. Я знала, что с почтой он пойдет к боковому входу, поэтому очень поспешила, добралась до комнаты бабушки и уже сделала поклон со словами «Я вернулась», прежде чем служанка вошла с почтой. Чудесное письмо было адресовано маме, и бабушка попросила меня отнести его ей.

Мое сердце упало от разочарования: возможность увидеть, как его вскроют, была упущена. Я знала, что, как только мама получит письмо, она тут же отнесет его бабушке, а меня там не будет. Тогда бабушка очень внимательно осмотрит его сквозь свои большие роговые очки и вернет маме, медленно и церемонно произнося: «Пожалуйста, открой!» Разумеется, она будет взволнована, ведь письмо было иностранным, но это сделало бы ее лишь еще более медлительной и церемонной. Я отчетливо представляла себе всю картину в уме, пока шла по коридору, неся большой конверт необычной формы в мамину комнату.

В тот вечер после семейной службы перед алтарем бабушка держала голову склоненной дольше обычного. Подняв ее, она выпрямилась и торжественно, с величайшей формальной важностью, почти как на храмовой службе, объявила, что молодой господин, проведший в Америке несколько лет, возвращается домой. Это были потрясающие новости, ведь моего брата не было почти с тех пор, как я себя помнила, и его имя никогда не упоминалось. Назвать его «молодым господином» было достаточным объяснением того, что неведомая трагедия осталась позади и он восстановлен в своих правах сына. Слуги, сидевшие в дальнем конце комнаты, в молчаливом поздравлении поклонились до пола, но казалось, что они борются с подавленным волнением. Я не стала раздумывать почему. Мне было достаточно знать, что брат возвращается домой. Я едва сдерживала радость в сердце.

Должно быть, я была совсем маленькой, когда брат уехал, ибо, хотя я отчетливо помнила день его отъезда, все воспоминания о том, что было до или сразу после него, были смутными. Я помню солнечное утро, когда наш дом был украшен с удивительной красотой, а все слуги были одеты в парадные костюмы с гербом Инагаки. Это был день свадьбы моего брата. В токономе нашей лучшей комнаты находилось одно из наших сокровищ — свиток-триптих с изображением сосны, бамбука и сливы, написанный древним художником. На возвышении внизу стоял прекрасный столик Такасаго, где седовласые старики с граблями и метлой собирали сосновые иголки на берегу. Другие символы счастливой супружеской жизни были повсюду, ибо каждый подарок — а ими были заставлены целые комнаты — украшался маленькими фигурками белоснежных аистов, золотисто-коричневых черепах или изящными ветвями переплетенных сосны, бамбука и сливы. Две новые комнаты, которые были построены недавно, были заполнены красивыми лакированными туалетными наборами и сундуками из белого дерева с железными застежками. Они прибыли накануне в процессии огромных подносов, покачивавшихся на шестах на плечах кули. Каждый был накрыт тканью с чужим гербом.

Мы с Иси бродили из комнаты в комнату, и она объясняла, что невеста молодого господина скоро будет здесь. Она позволила мне одним глазком заглянуть в свадебную комнату. Она была вся белой, простой и пустой, за исключением подношений богам на токономе и маленького столика с тремя красными чашечками для священного обета.

Иси то и дело бегала выглядывать к большим входным воротам, и, конечно, куда бы она ни шла, я следовала за ней по пятам, держась за ее рукав. Весь дом был открыт. Раздвижные двери каждой комнаты были сдвинуты, и мы видели насквозь до самых больших открытых ворот в конце каменной дорожки. Прямо под их узкой соломенной крышей была подвешена темно-синяя занавесь с гербом Инагаки, а по обеим сторонам стояли высокие стройные подставки с поздравительными фонарями. Возле одного из каменных столбов находился посланник «семи с половиной раз» в одеянии с жесткими рукавами. Он вернулся из седьмой поездки, чтобы проверить, приближается ли свадебный кортеж, и, хотя день был залит солнцем, как раз зажигал свой большой фонарь для последней поездки навстречу ему на полпути, — показывая тем самым наше нетерпение поприветствовать будущую невесту.

Вскоре Иси сказала, что кортеж почти прибыл, и я увидела, как слуги спешат к входу, все улыбаются, но двигаются с такой почтительной тишиной, что я отчетливо слышала скрип паланкина невесты и мягкий стук ног рикш, поднимавшихся в гору.

Затем внезапно что-то пошло не так. Иси схватила меня за плечо и оттащила назад, а брат поспешно вышел из отцовской комнаты. Он прошел мимо нас размашистыми шагами, даже не взглянув на меня, обулся на садовой ступени и быстро направился к боковому входу. Больше я его в тот день не видела.

Девушка, на которой должен был жениться мой брат, не вернулась в свой прежний дом. Покинув его, чтобы стать невестой, она по закону перестала быть членом семьи своего отца. Эту необычную проблему мама решила, пригласив ее остаться в нашем доме в качестве дочери; так она и жила, пока мама наконец не устроила ее хорошее замужество.

По-детски я удивлялась всей этой странности, но прошли годы, прежде чем я связала это с внезапным отъездом в то время изящной маленькой служанки по имени Тама, которая составляла букеты и выполняла несложные обязанности. Ее вежливый смех и бойкий язык сделали ее любимицей всего дома. Тама не была служанкой. В те дни существовал обычай отправлять дочерей богатых торговцев пожить на короткое время в знатный дом, чтобы девица могла постичь строгий этикет самурайской домашней жизни. Это положение было далеко не унизительным. К девушке, жившей в семье для социального воспитания, всегда относились с уважительным вниманием.

Утром после отъезда брата я, как обычно, собиралась поприветствовать отца, когда встретила Таму, выходившую из его дверей, бледную и испуганную. Она поклонилась мне, пожелав доброго утра, и тихо прошла мимо. В тот день после полудня я хватилась ее, и Иси сказала мне, что она уехала домой.

Что бы ни происходило между моим братом и Тамой, я никогда не узнала; но я не могу не чувствовать, что, будь то вина или невиновность, где-то здесь прослеживалась доля мужества. Мой брат был слаб, конечно, раз затягивал душевную борьбу почти до самого последнего момента, но в нем должно было быть немало от сильного характера отца, раз он даже тогда решился порвать с традициями своего сурового воспитания и пойти против воли отца. В те времена у подобного романа мог быть лишь безнадежный конец, ибо ни один брак не был законным без согласия родителей, а мой отец с уязвленным сердцем и посрамленной гордостью объявил, что у него нет сына.

Лишь несколько лет спустя я снова услышала о своем брате. Однажды днем отец показывал мне фокусы с завязыванием узелков на веревочке. Я стояла на коленях рядом с его подушкой, наблюдая за его быстро двигающимися руками и пытаясь поймать его пальцы своими. Мама сидела неподалеку с шитьем, и мы все трое смеялись.

В дверь постучала служанка и передала, что пришел майор Сато, токийский джентльмен, которого мой отец очень хорошо знал. Я отступила назад к маме. Она собралась выйти из комнаты, но отец знаком велел ей остаться, и мы обе остались.

Я никогда не забуду ту сцену. Майор Сато с огромной серьезностью рассказал о том, как брат отправился в Токио и поступил в Армейский колледж. Исключительно собственными усилиями он с честью закончил курс и теперь был лейтенантом. На этом майор Сато умолк.

Отец сидел совершенно неподвижно, высоко подняв голову, и на его суровом лице не было ни малейшего выражения. Целую минуту в комнате стояла такая тишина, что я слышала собственное дыхание. Затем отец, по-прежнему не двигаясь, тихо спросил: — Ваша весть передана, майор Сато?

— Передана, — последовал ответ.

— Благодарю за участие, майор Сато. Вот мой ответ: у меня есть дочери, но нет сына.

Мама все это время сидела совершенно тихо, склонив голову и крепко сцепив руки на коленях. Когда заговорил отец, она слегка вздрогнула, но не шевельнулась.

Вскоре отец повернулся к ней. — Жена, — очень мягко произнес он, — попроси Иси принести доску для го и пошли вина почтенному гостю.

Что бы ни таилось в сердце каждого из мужчин, они спокойно доиграли партию до конца, а мы с мамой сидели в глубокой тишине, неподвижные, как статуи.

В ту ночь, когда Иси помогала мне раздеваться, я увидела слезы в ее глазах.

— Что тебя тревожит, Иси? — спросила я. — Почему ты чуть не плачешь?

Она опустилась на колени, уткнувшись лицом в рукава, и единственный раз в жизни я слышала, как Иси рыдает словно простая служанка. — О, маленькая госпожа, маленькая госпожа, — всхлипывала она, — я не грущу. Я рада. Я благодарна богам за то, что родилась простолюдинкой и могу плакать, когда мое сердце полно боли, и смеяться, когда оно поет. О, моя дорогая, дорогая госпожа! Мой бедный, бедный господин! — И она продолжала рыдать.

Все это было давно, и теперь, много лет спустя, мой брат возвращался домой.

Снег сошел, весна миновала, и наступило лето. Ожидание казалось долгим-долгим, но наконец настал день, когда двери домашнего алтаря открыли рано утром, и свечи горели ровно час за часом, поскольку бабушка желала присутствия предков при встрече странника, а поскольку поездка из Токио в те дни совершалась на рикше и в паланкине-каго, время прибытия было крайне неопределенным. Но наконец возглас «Почтенное возвращение!» у ворот вывел к входу всех, кроме бабушки. Мы все склонили лица к полу, но тем не менее я увидела, как человек в иноземном костюме выпрыгнул из рикши, быстро огляделся вокруг, а затем медленно зашагал по старой каменной дорожке к нам. В одном месте он остановился и улыбнулся, сорвав пучок мелких цветочков, росших между камнями. Но тут же выбросил его и пошел дальше.

Приветствия у дверей были очень короткими. Брат и мама поклонились друг другу: он говорил с ней ласково, а она смотрела на него с улыбкой, за которой близко таились слезы. Затем он со смехом назвал меня «той же кудрявой, круглолицей Эцу-бо».

Дзия снял с него чужеземную обувь, и мы вошли. Разумеется, в первую очередь он направился к алтарю. Он поклонился и сделал все абсолютно правильно, но слишком быстро, и почему-то я почувствовала тревогу. Затем он пошел в комнату бабушки.

Сразу же по окончании приветствий бабушка протянула ему отцовскую лакированную шкатулку для писем. Он поднял ее ко лбу с формальной учтивостью; затем, вынув письмо, медленно развернул его и со странным выражением лица принялся разглядывать письмена. Я с испугом поняла, что не могу разобрать, означал ли этот взгляд горечь, насмешку или безнадежность. Кажется, в нем сочеталось всё трое. Послание было очень коротким. Дрожащей рукой было написано: «Теперь ты глава Инагаки. Сынок, я доверяю тебе». Вот и все.

В тот вечер в нашей лучшей комнате был подан роскошный обед. Брат сидел рядом с токономой. Там собрались все близкие родственники, и нам подали ту еду, которую брат любил прежде. Разговоров было много, но сам он держался довольно тихо, хотя и рассказал нам кое-что об Америке. Я наблюдала за ним, пока он говорил. Его странная одежда с узкими рукавами и черные чулки наводили на мысли о кухонных людях, к тому же он сидел на подушке по-турецки. Голос у него был довольно громким, а манера быстро переводить взгляд с одного человека на другого почти пугала. Я чувствовала легкую тревогу и неуверенность — почти разочарование; ибо каким-то непонятным образом он отличался от того, каким я хотела его видеть. Но одно мне полюбилось сразу. У него была та же мягкая искорка в глазах при улыбке, что и у отца. Каждый раз, видя это, я чувствовала, что, как бы он ни отличался внешне — или по сути — от отца, в его сердце жила та самая любящая частица отца. И вопреки смутному страху я знала глубоко-глубоко в душе, что, что бы ни случилось в грядущие дни или годы, я всегда буду любить его и буду верна ему. И я всегда была таковой.

ГЛАВА VIII

ДВА ПРЕДПРИЯТИЯ

Приезд брата привнес в наш дом совершенно новый и волнующий элемент. Им стали письма, которые он время от времени получал от друзей из Америки. Письма были скучными, ибо в них не рассказывалось ни о чем, кроме людей и дел, так что после первых же нескольких я потеряла к ним всякий интерес. Но большие конверты необычной формы и короткие страницы плотной бумаги, исписанные бледными чернилами от пера, обладали удивительным очарованием. Никто из нас никогда не видел перо или какую-либо писчую бумагу, кроме наших свитков тонкой бумаги с узкими конвертами. На этой бумаге мы могли написать письмо любой длины, порой в несколько футов. Мы начинали с правой стороны и с помощью кисти писали вертикальными строками, разворачивая свиток слева по мере письма. Излучающие изящные черные иероглифы на совершенно белом фоне, оттененном разной толщиной бумаги до состояния массы нежных туманных цветов, выглядели очень художественно. В более поздние годы у нас появилась цветная бумага с рисунком, но в моем детстве достойным считался только белый цвет.

Для писем в Америку брат всегда использовал большие конверты нестандартной формы, поэтому я полагала, что именно такие и нужны. Однажды он попросил меня передать почтальону письмо в одном из наших узких конвертов с тисненой изящной веткой кленовых листьев. Я сильно удивилась, заметив на его углу дорогую марку и адрес назначения в Америке.

— Почтенный брат, — нерешительно спросила я, — разве правительство позволит этому письму уйти?

— Почему нет?

— Я думала, для писем в Америку можно использовать только большие конверты.

— Чепуха! — досадливо бросил он. А затем добавил мягким тоном: — У меня больше нет таких, а те, что я заказывал в Токио, еще не пришли.

И так нежные кленовые листья отправились в Америку, и мое девичье сердце было радо. Это была первая приятная связь между двумя странами, о которой я знала.

У меня не было никаких четких предрассудков против Америки, но я так часто слышала намеки на неприятный опыт почти всех людей, имевших дело с иностранцами, что испытывала смутное чувство неприязни к неведомому краю. Это впечатление подкреплялось странными рассказами слуг о «краснолицых светловолосых варварах, у которых нет пяток и которым приходится подпирать свою обувь искусственными колодками».

Говорили, что эти странные люди едят животных целиком и что хозяин богатого дома часто развлекает гостей, разделывая вареного орла в их присутствии. Также ходили слухи, что дешевые красные одеяла, в ту пору ввозившиеся в больших количествах, окрашены кровью похищенных младенцев. Согласно еще одному слуху, широко распространенному как в городах, так и в деревнях, специфический животный запах иностранцев объяснялся поеданием мяса. Вероятно, это происходило от непривычного запаха шерсти, ощущавшегося от влажной одежды иностранных матросов. Поскольку в Японии не было ни овец, ни шерстяной ткани, незнакомый запах естественным образом ассоциировался с человеком, который носил этот аромат на себе. Название прижилось, и до сих пор деревенские жители нередко спрашивают в магазинах шерстяную ткань под названием «товары с животным запахом».

Брат опровергал лишь немногие из этих историй. Думаю, во многие из них он верил даже после жизни в Америке. Судя по всему, за все время пребывания там он встречал очень мало людей, кроме тех, кто занимался купле-продажей. Однажды бабушка вздохнула: — Твой почтенный брат, похоже, перенял лишь повадки лавочников в далекой Америке. Но, — добавила она задумчиво, — пожалуй, это страна, где живут только торговцы.

Он побывал в Америке, но мы не осознавали, что он видел лишь крошечную часть одного прибрежного города в этой великой стране.

Время шло, брат, казалось, отстранялся от нашей семейной жизни, и в то же время не вливался в жизнь жителей Нагаоки. Он отличался от всех. Иногда он выглядел встревоженным и озабоченным, но чаще был просто беспокоен и недоволен. В такие минуты он часто приходил и садился рядом со мной, пока я шила или занималась, и, кажется, говорил со мной откровеннее, чем с кем-либо еще. Время от времени, хоть и нечасто, он рассказывал о себе, и постепенно я многое узнала о том, какой была его жизнь после ухода из дома.