Ни один уважающий себя полицейский детектив и не подумал бы искать в пульмановском спальном или вагоне-ресторане беглого йегга-наркомана с двадцатилетним сроком за душой.
Благополучно прибыв в Ванкувер, я огляделся и обнаружил, что болен, вешу сто десять фунтов, имею дикую опиумную зависимость, около десяти долларов в кармане и большой пистолет — все приобретения за сорок лет.
Затем выдалась туманная ночь. Нужда встретилась с Возможностью, и я скрылся с пачкой банкнот и несколькими заверенными чеками. Чеки отправились в ближайший почтовый ящик в качестве извинения от Нужды к Возможности.
Тогда началась самая тяжелая битва в моей жизни. Опиум, этот Иуда среди наркотиков, который целует и предает, крепко держал меня в своих лапах, и я приготовился покончить с ним. В ушах звенели прощальные слова моего спасителя, когда он сажал меня в поезд:
«Прощай и удачи, Блэки. И лучше завязывай с этой дурью, а то она сделает из тебя бродягу».
ГЛАВА XXIV
У меня было достаточно денег на какое-то время, пожалуй, на то, чтобы вернуть силы. Я заплатил хозяйке за месяц вперед и сказал, что я больной человек и все время буду сидеть в своей комнате, а беспокоить меня не нужно.
Таким образом я надеялся оправдать то, что никуда не выхожу на улицу, чего я делать не смел. Я действительно был больным человеком, и это было заметно.
Эта хозяйка была очень добрасердечной и, сочувствуя моей болезни, не оставляла меня в покое и на два часа кряду. Каждые час-два она присылала китайского мальчика узнать, как я себя чувствую, а по утрам приносила кофе с тостами и заходила сама справиться о моем здоровье.
После того как мальчик поутру застилал постель, она непременно должна была зайти проверить, перевернул ли он матрас и взбил ли мне подушки. Она так усердно помогала мне, что чуть не вернула меня в тюрьму.
Однажды утром я вернулся в комнату из ванной, а она стоит и пялится на пистолет, который я прятал под матрасом. Она настояла на том, чтобы самой перевернуть матрас, и обнаружила его. Она стояла там и уставилась на него так, будто перед ней гремучая змея, и спросила, что я делаю с этой «ужасной штуковиной».
Я присел и сказал ей: «Миссис Александер, я купил этот пистолет, чтобы покончить с собой, если стану инвалидом. Видите ли, я больной человек. Я говорил вам, что я больной человек, и у меня есть подозрение, что я чахоточный. Я не хочу ходить по врачам и собираюсь пустить все на самотек, но если обнаружу, что расклеился и пропал, я застрелю себя. Вот зачем он мне».
Она вся расстроилась от сочувствия. Она сказала: «Никакой вы не чахоточный. Вы просто истощены. Через пару месяцев с нормальной едой и уходом вы будете в полном порядке. Давайте я заберу эту штуку. Я возьму ее и припрячу. Не падайте духом, все будет хорошо».
Конечно, мне пришлось позволить ей забрать его. В тот же вечер я вышел и купил другой. Я также купил чемодан и кое-какую одежду и после этого следил за тем, чтобы запирать новый пистолет в чемодан, когда она была рядом.
Так я обосновался, чтобы покончить с опиумной зависимостью, и в то же время не переставая высматривать полицию.
Я употреблял опиум непрерывно в течение десяти лет. За десять лет я ни разу не заснул, не приняв его. Я был обязан ему всем сном, всем отдыхом, забытьем и покоем, которые у меня были за это время.
Теперь я твердо решил завязать. Сразу же выяснилось, что мне придется вернуть каждую секунду сна, каждый тихий, спокойный момент, полученный от опиума за все десять лет.
Я принимал около пяти гран в день. Я начал постепенно снижать дозу. Поначалу я урезал по грану в неделю, затем пару месяцев принимал всего по три грана в день.
Бросить было бы куда труднее, если бы у меня перед глазами постоянно не маячил тот страх перед тюрьмой. Это отвлекало мои мысли от опиума. Самая сильная хватка, с помощью которой наркотик держит человека, — это психологическая хватка. Она становится душевной привычкой. Человек должен крепко держать себя в руках; он должен сперва захотеть бросить и хотеть этого постоянно, тогда у него получится.
Дневное время я мог вытерпеть. Я находил себе занятие: читал, ел или ходил из угла в угол по комнате. Я не смел выходить днем из страха быть узнанным полицией или каким-нибудь стукачом. Это беспокойство всегда сидело у меня в голове, и в каком-то смысле оно помогало, потому что, пока я думал об этом, я не думал об опиуме.
Меня донимали тихие предрассветные часы. Мне нужно было немного сна и сил на следующий день. Каждая доля опиума, которую я отнимал от ежедневной дозы, отнимала ровно столько же сна. Годами в тюрьме я отсыпался все свободное время; я спал по десять, двенадцать или четырнадцать часов в сутки. Теперь мне приходилось возвращать весь тот сон, который я украл у самого себя.
Я проводил двадцать три часа в сутки в ожидании двадцать четвертого часа, когда смогу принять свою крошечную дозу дури. Каждый день, когда наступал этот час, меня подмывало принять еще одну хорошую дозу, чтобы можно было нормально выспаться ночью и на несколько часов обо всем забыть.
Но в ушах неизменно звучали прощальные слова моего друга, который меня спас. «Завязывай с этой дрянью. Она сделает из тебя бродягу».
Сотни раз именно это воспоминание склоняло чашу весов, и я принимал только то, что сам себе разрешил, ни капли больше. Теперь я верю, что завязал именно потому, что он сказал мне эти слова. Я чувствовал, что если не смогу сделать хотя бы это — а это было единственное, о чем он меня попросил, — я не стою дружбы такого человека, каким он себя показал.
Затем я ложился в постель и пытался уснуть. Спустя несколько часов я вставал и отправлялся на прогулку, чтобы размяться. Я шел так быстро, как только мог, часа три или четыре в темноте, не переставая высматривать полицейского или кого-нибудь из тех, кто меня знал.
Я ходил до полного изнурения, поскольку все еще был довольно слаб, а утомить меня ничего не стоило. Тогда я надеялся немного поспать.
Но в долгие тихие часы мои нервы требовали опиума. И я сопротивлялся и боролся до тех пор, пока мои силы не иссякали до предела.
Тогда я вставал и заливался виски, запивая его абсентом. Моя комната напоминала нечто среднее между аптекой и ликеро-водочным заводом. У меня стояли бутылки тоников, портвейна для больных, виски и абсент.
Я делал глоток из каждой бутылки в комнате и валился на кровать или на пол в оцепенении, засыпая на несколько часов.
Таким образом я держался. Каждый вечер я принимал небольшую порцию опиума, ежедневно уменьшая ее по задуманной системе. Наконец я дошел до стадии, когда мог пропустить порцию одного дня и получить два часа естественного сна.
Затем я попытался пропускать по два дня, и это мне сошло с рук, но на третий день меня скрутило судорогами и болями так, что поставить меня на ноги мог только опиум.
Все это время миссис Александер, моя добрая хозяйка, уговаривала меня выходить днем на солнышко. Она говорила, что мне пойдет на пользу большее количество воздуха, и не видела причин, почему бы мне этого не сделать.
Так что в конце концов однажды днем я вышел.
Я отправился в небольшой тихий сквер и прилег на траву. Было так приятно снова касаться травы и чувствовать ее запах, что я не мог надышаться. Мне казалось, что трава — это самое прекрасное создание на свете. Мне казалось, что я готов ее съесть.
Я лежал там на солнце, запускал в нее руки, вырывал травинку-другую и жевал ее. Я не был на солнце и не мог прикоснуться ни к чему зеленому и растущему больше шести лет. Я ни за что на свете не испортил бы этот газон, не бросил бы на него окурок или апельсиновую кожуру.
После этого я выходил на три-четыре часа после полудня несколько раз в неделю и ложился на траву в парке. Я чувствовал, что крепну, у меня появился хороший аппетит, и каждую ночь я уменьшал дозу опиума по своему расписанию. Наконец я довел дозу до одной восьмой грана.
Даже такое количество, даже самая малая крупица, которую я мог подцепить на кончик зубочистки, решала, буду ли я спать всю ночь или нет.
Я не верю в эти радикальные методы лечения. Само собой разумеется, нельзя вылечить за три дня привычку, на приобретение которой у вас ушло пять или десять лет. Я считаю, что любой человек может исцелиться сам. Сначала он должен излечиться психологически, он должен захотеть излечиться. Если он не хочет лечиться, никакие процедуры в мире не помогут. Можно запереть людей в тюрьмах и лишить их дурмана, и они вернутся к нему снова, потому что не хотят излечиваться. Но тот, кто хочет бросить, сможет.
У меня ушло полгода на то, чтобы довести дозу до нуля. И даже после этого в течение многих месяцев эта дрянь могла в любую минуту выскочить на меня, как дикий зверь, и разорвать на куски. На какое-то время я чуть не сходил с ума, мне до безумия хотелось раздобыть хоть немного дурмана. Но это длилось всего несколько часов, и каждый раз, когда я благополучно преодолевал это, я знал, что в следующий раз будет легче.
Днем, выходя на улицу, я каждую минуту высматривал людей, которые меня знали. Множество людей прошло через тюрьму Инглсайд за те шесть лет, что я там сидел, и Ванкувер был полон ими. Ни один из них так меня и не увидел, потому что я замечал их первым. Я старался разглядеть каждого человека в квартале впереди меня, стоило мне только ступить на тротуар.
Избавившись наконец от этой привычки, я снова отправился «на дорогу», твердо решив остаться в Канаде, держаться подальше от крупных городов и ушлых легавых и попытаться отбыть свой двадцатипятилетний срок на воле, а не в Фолсоме. Я поехал на восток по Канадской тихоокеанской железной дороге в бурно развивающуюся провинцию Альберта. Однажды утром, проехав всю ночь в товарном вагоне, я вылез из него в городке Страткона — усталый, голодный и грязный. Нужды в деньгах я не испытывал и стал подыскивать тихое место, где смог бы залечь на неделю и отдохнуть. Позавтракав, приняв ванну и побрившись, я немного побродил вокруг и приметил тихое, респектабельное на вид заведение с вывеской «Комнаты и пансион». Место показалось мне полуприватным и глухим, и я вошел.
Какой-то китайский паренек наводил порядок в гостиной, и я спросил у него «главного». Тот скрылся в коридоре. Через несколько минут я услышал тяжелые шаги и, обернувшись, лицом к лицу столкнулся с Солт Чанк Мэри, подругой бродяг и йеггов из Покателло. Прошло больше пятнадцати лет с тех пор, как она исчезла, но я узнал ее мгновенно. Тот же прямой взгляд «в упор» из холодных голубых глаз; тот же строгий пробор в ее рыжевато-красных волосах; то же аккуратное, чистое, накрахмаленное домашнее платье и те же несколько коротких, резких, исполненных смысла слов подсказали мне, что это она взломала городскую тюрьму и освободила меня тогда, когда никто и пальцем не пошевелил.
— О, Мэри! — воскликнул я и протянул к ней руку. Я сказал что-то о Покателло и той ночи, когда видел ее в последний раз, и о Фут-энд-а-хаф Джордже, давно уже покойном, но она оборвала меня на полуслове. Глядя мне прямо в глаза, она произнесла с такой непреклонностью, которая не оставляла места для ответа:
— Вы ошибаетесь; вы меня не знаете. Меня зовут не Мэри, и я отродясь не бывала в Покателло.
Когда Мэри говорила нет, она имела это в виду. Я вышел и пошел прочь, завидуя этой мужественной женщине, у которой хватило сил покинуть Покателло и свою прежнюю жизнь и затеряться в далеком глухом углу Севера.
Хорошенько все обдумав, я решил, что Солт Чанк Мэри поставила крест на прошлой жизни и старых знакомых и пытается провести остаток дней в тишине и покое. Больше я ее не видел и пошел своей одинокой дорогой, обирая людей с помощью пистолета — дорогой грабителя с большой дороги.
Один выдающийся начальник полиции в крупном городе дал публике такой совет:
— Если вас останавливает грабитель, хватайте его и вопите изо всех сил.
Таков был совет полицейского; более того, совет полицейского, на которого никогда не нападали. Я кое-что смыслю в грабежах на улице. На меня самого нападали. Я рассказываю об этом впервые и в последний раз. Я не даю никому из читателей советов, как поступать при нападении. Я лишь рассказываю, как поступил сам.
Когда я тихим полуночным часом возвращался домой по Хейт-стрит, мне навстречу спустился молодой человек. Он насвистывал какую-то мелодию, шляпа его сдвинулась на затылок, и он шел бодро, размахивая руками.
«Ага, — думаю про себя, — этот парень только что проводил девчонку до двери. Она его поцеловала, и он счастливый. Теперь он спешит домой, и...» — на этом мои размышления оборвались. Футах в десяти от меня его руки сошлись вместе, и правая рука выхватила длинный ствол из левого рукава.
— По-настоящему, — сказал я про себя, останавливаясь.
— Руки вверх.
Я поднял.
— Повернись лицом к этому забору.
Я повернулся.
Он подошел сзади и приставил к моему позвоночнику что-то твердое.
— Ладно, браток, — покорно сказал я. — Все твое. Оно в левом кармане брюк.
Он нашел его.
— Браток, у меня есть часы, которые для меня очень дороги; прошу тебя, позволь мне их оставить. С тебя за них возьмут четыре доллара, а тебе могут дать сорок лет.
— Хм! — буркнул он. Он нащупал часы, вытащил их из кармана, взвесил на руке и сунул обратно. — Смотри у меня, стоишь лицом к забору, пока я не уйду из квартала, а не то нашпигую тебя свинцом из этого автоматического.
Я так и сделал.
Вот так я расправлюсь с грабителем.
Я не знаю способа защитить себя от голодного дегенерата, который выскакивает на вас из темного подъезда, бьет по голове «тупым предметом» и шарит по карманам, когда вы уже лежите на тротуаре. Такая «работа» непрофессиональна, неестественна, отвратительна и меня не касается. Психиатр может это объяснить и классифицировать; я — нет.
Покрутившись со своим пистолетом пару месяцев, я был арестован и почти случайно опознан как беглец от правосудия Калифорнии. В кратчайшие сроки меня этатировали обратно в Сан-Франциско.
Первым человеком, который навестил меня в городской тюрьме, был Сэм Ньюберг, адвокат, который вел мое дело, когда я бежал из-под стражи.
За два дня до моего побега подошел срок последнего платежа в пятьдесят долларов за его услуги. В то время я был почти уверен, что сбегу и выберусь без всяких проблем, и меня подмывало отложить этот платеж и потянуть время, поскольку я видел, что эти пятьдесят долларов понадобятся мне самому.
Но когда он пришел в тюрьму, я отдал их ему.
Он запомнил это, и когда меня вернули, он был первым, кто пришел навестить меня. К моему удивлению и восторгу, он сообщил, что мой юридический статус остался почти таким же, как до моего ухода. Моя апелляция все еще находилась на рассмотрении.
У меня промелькнула мысль, что мистер Олдер может счесть побег из тюрьмы злоупотреблением его доверием, раз уж он пытался мне помочь. Но тогда он знал, что от меня все отвернулись и у меня нет ни единого шанса обрести свободу, так что я надеялся — он поймет.
Он немедленно пришел ко мне, и я все ему объяснил. Я сказал, что ни за что не предпринял бы ничего подобного, будь у меня хоть какой-то шанс; что мне пришлось пойти на это, чтобы отстоять свои права. Я сказал, что знал: не прожить мне в той тюрьме еще и двух лет; все они признали, что ничем не могут мне помочь, и я посчитал, что имею право поступить так, как поступил.
Он сказал: «Я считаю, вы поступили единственно верно. Это был ваш единственный выход. Наверное, я на вашем месте поступил бы точно так же».
Он заметил, что я выгляжу крепче и здоровее. Я прибавил в весе около тридцати фунтов. Мистер Олдер с первого взгляда понял, что я завязал с опиумом. Он тут же заговорил об этом.
Он сказал, что постарается узнать, нельзя ли что-то для меня сделать. Он думал, что, возможно, прокуратура — ввиду всех сложностей дела — согласится запросить смягчения приговора, всего года или двух заключения, если я перестану сопротивляться и признаю себя виновным.
Я ответил: «Если бы я знал, что такое возможно, мистер Олдер, я бы сам оплатил себе дорогу сюда и сдался властям!»
Я мало надеялся на подобный исход. С подобным мне сталкиваться не доводилось. На следующий день ко мне побеседовать пришел Максвелл Макнатт из прокуратуры.
Он завел речь о моем побеге, и я изложил ему причины точно так же, как и остальным. Я пояснил, что мне не пришлось бы этого делать, если бы мои друзья смогли добиться для меня более мягкого приговора.
Он ответил, что, по мнению прокуратуры, я отсидел уже почти достаточный срок. Услышав это, я остолбенел. За весь свой опыт я еще не встречал прокуратуры, которая считала бы, что какой-либо преступник отсидел достаточно.
Это стало для меня откровением в порядках судов и полиции. Впервые в жизни мне перепало нечто большее, чем худшее из возможных. Я понял, что с моих плеч свалилось бремя двадцатипятилетнего приговора. Я увидел, что выйду через пару лет с чистой совестью.
Я понимал, что судья Данн сильно рискует, вынося мне приговор, который фактически равен нулю. Ему приходилось считаться со своим местом на скамье подсудимых и репутацией среди коллег-судей и публики. Если бы я вышел из тюрьмы и сразу же снова влип в неприятности, я бы подставил его.
Я понял, что теперь от меня зависит очистить свое имя и приняться за работу, когда я выйду.
После некоторой задержки прокурор и судья согласились изменить приговор, и был назначен день моего появления в суде. Мистер Олдер попросил меня выступить с заявлением, надеясь, что в моем опыте найдется что-то, проливающее свет на проблему преступности и способное помочь людям помогать преступникам.
Попав в суд, я решил не делать этого заявления до вынесения приговора, потому что не хотел, чтобы кто-то подумал, будто сказанное преследует корыстные цели, а если бы я сказал это до приговора, могло показаться, что я вымаливаю снисхождение.
Я решил, что получил всё положенное мне снисхождение, и даже гораздо больше, чем когда-либо рассчитывал.
Судья приговорил меня к одному году. Это было лучше, чем я смел надеяться. Прокурор предполагал, что срок составит не более двух лет, но судья уполовинил даже этот.
Насколько я могу их припомнить, мои слова звучали так:
«Я бы хотел сделать заявление, пока не поздно. Чувствую, что это мое последнее появление в любом суде в качестве подсудимого, и я хочу высказаться в надежде, что в моем опыте найдется нечто ценное для кого-то, возможно, для какого-то должностного лица, ведающего перевоспитанием и исправлением правонарушителей, особенно молодых.