«С американцами прошлого и настоящего»

С АМЕРИКАНЦАМИ ПРОШЛЫХ И НАСТОЯЩИХ ДНЕЙ

С АМЕРИКАНЦАМИ ПРОШЛЫХ И НАСТОЯЩИХ ДНЕЙ

АВТОР

Ж. Ж. ЮССЕРАН

ПОСОЛ ФРАНЦИИ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ

НЬЮ-ЙОРК ЧАРЛЬЗ СКРИБНЕРС СЫНЬЯ 1916

Авторское право, 1916, Чарльз Скрибнерс СынЬЯ

Published May, 1916

ПОСВЯЩЕНИЕ

Ровно тринадцать лет назад новый посол Франции вручил свои верительные грамоты. Посол был не слишком стар для посла. Президент был очень молод для президента, фактически самый молодой за всю историю Соединенных Штатов. Оба, по обычаю, зачитали официальные речи, после чего последовала первая беседа, за которой было множество других, затрагивавших самые разные темы, далеко не все из которых касались дипломатии. В этой беседе принимал участие добродушный, эрудированный и сердечный автор «Баллад округа Пайк» и «Жизни Линкольна», присутствовавший на встрече в качестве государственного секретаря Соединенных Штатов.

Это было первое непосредственное впечатление новичка о широкой душой, деятельной Америке; самые же ранние его детские впечатления были почерпнуты из иллюстрированного еженедельника, который выписывала его семья и на страницах которого красовались фантастические картины сражений между бородатыми солдатами Гранта и Ли, тогдашними «пулу»; другое впечатление оставили сказки Купера, где «Зверобой» наряду с «Иваномхо» разделял восторги молодежи у семейного очага. Еще одно американское впечатление они получили чуть позже: когда была провозглашена Республика, улица, на которой у семьи располагался зимний дом, перестала называться «Улица Королевы» и стала «Улицей Франклина».

Тринадцать лет — долгий срок в жизни посла; он не мал и в жизни столь юной нации, как Соединенные Штаты; сейчас я стал свидетелем уже одиннадцатой части этой жизни. С тех пор как я начал здесь службу, население увеличилось примерно на четверть или пятую часть. Тогда штатов было сорок пять, а не сорок восемь; товарооборот с Францией составлял половину нынешнего; тоннаж американского военно-морского флота был менее чем наполовину меньше нынешнего; Панамский канал еще не стал американским; аэроплан был неизвестен; автомобиль практически не использовался. Среди художников, мыслителей, юмористов, критиков, ученых сияли Ла Фарж, МакКим, Сент-Годенс, Уильям Джеймс, Марк Твен, Фернесс, Ньюком, Уир Митчелл — все они ушли из жизни, оставив по себе непреходящую славу.

За речью в Белом доме последовало множество других. До тех пор почти не привыкший выступать перед какой-либо аудиторией и в какое бы то ни было время, я не рассчитывал, что мне придется много заниматься этим делом, но пришлось. Я вскоре обнаружил, что вопрос здесь не в личных склонностях и вкусах, а в вежливости и дружелюбии. Быстро соображающая, благожелательная, сердечная американская аудитория, всегда готовая проявить признательность за любые усилия, значительно облегчала дело.

Таким образом, постепенно я стал выступать перед самыми разными аудиториями, в самых разных местах и на самые разные темы: от истоков Войны за независимость до лесовосстановления в Америке и от Гражданской войны до детской смертности. Многие такие речи приходилось произносить экспромтом; другие, к счастью как для оратора, так и для слушателей, касались тем, которые первый изучил со всей тщательностью, насколько позволяло выполнение самых разнообразных задач и обязанностей.

Анализ развития двух стран, полагаю, приведет любой беспристрастный ум к выводу, что при наличии стольких сходных черт между ними в прошлом, схожей цели впереди и, в значительной степени, схожих сложных проблем, которые предстоит решить, — для них самих и для всего либерального мира будет только на пользу, если две Республики, смотрящие друг на друга через широкий океан (одной почти полвека, другой втрое больше), всегда будут жить в условиях дружбы, если не сказать близости, обмениваться опытом и помогать друг другу, когда это позволяют обстоятельства. Именно так они поступали не раз и, несомненно, поступят вновь в будущем. Во время наших нынешних испытаний активная щедрость американских мужчин и женщин проявилась так, что это никогда не будет забыто.

Будучи ныне дуайеном не только дипломатического корпуса в Вашингтоне, но и всех моих предшественников со старых времен, когда на возвышении в Индепенденс-холле мой дипломатический предок Жерар де Райневаль вручил Конгрессу первые верительные грамоты, доставленные сюда из-за рубежа (причем Жерар составлял тогда весь дипломатический корпус в единственном числе), я осмелился собрать воедино несколько очерков о некоторых людях и событиях, наиболее интересных с точки зрения франко-американских отношений. Три речи добавлены в том виде, в каком они были произнесены. Да найдут эти страницы среди читателей столь же снисходительный прием, какой их автор нашел среди слушателей.

И потому, прожив в Америке тринадцать лет и обращаясь с наилучшими пожеланиями к сегодняшним сорока восьми штатам, я посвящаю — в память о былых временах — следующие страницы

ТРИНАДЦАТИ ПЕРВОНАЧАЛЬНЫМ ШТАТАМ.

Ж. Ж. Юссеран. Вашингтон, 7 февраля 1916 г.

CONTENTS

PAGE Dedication v Rochambeau and the French in America, from unpublished Documents 3 Major L'Enfant and the Federal City 137 Washington and the French 199 Abraham Lincoln 277 The Franklin Medal 309 Horace Howard Furness 319 From War to Peace 333

I РОШАМБО И ФРАНЦУЗЫ В АМЕРИКЕ ПО НЕИЗДАННЫМ ДОКУМЕНТАМ

РОШАМБО И ФРАНЦУЗЫ В АМЕРИКЕ ПО НЕИЗДАННЫМ ДОКУМЕНТАМ

Американская война продолжалась уже пять лет; на протяжении двух лет договор о союзе, имевший единственной целью «эффективно поддерживать свободу, суверенитет и независимость, абсолютную и ничем не ограниченную, Соединенных Штатов», связывал нас, французов, с «инсургентами»; успехи и неудачи сменяли друг друга: Бруклин, Трентон, Брэндивайн, Саратога. Совсем недавно пришли вести о двойной победе д’Эстена на море и на суше при Гранаде, и Париж был иллюминирован. Огни едва успели погаснуть, как пришло известие о бедствии того же д’Эстена при Саванне. Вся Франция тревожилась за исход войны, которая длилась столь долго и конец которой по-прежнему оставался туманным.

Когда в первые месяцы 1780 года прошел слух о том, что предстоит великая решительная попытка, что на сей раз речь идет не об отправке кораблей американцам, а об отправке армии, и что конец великой драмы близок, энтузиазм был безграничен. Все хотели принять участие. Перспектива пересечь моря, прийти на помощь народу, сражающемуся за священное дело — народу, чьи добродетели восхваляли все наши добровольцы, народу, ведомому Вашингтоном и представленному в Париже Франклином, — манила многих. Пыл крестоносцев воспламенял сердца французской молодежи, и задуманная экспедиция была, по сути, самой масштабной из тех, что Франция отправляла за моря со времен далеких крестовых походов. Дело было поистине священным, делом свободы — волшебного слова, которое в те дни взволновало сердца многих. «Почему свобода так редка? — говорил Вольтер. — Потому что это самое ценное из достояний».

Все те, кому посчастливилось получить разрешение участвовать в экспедиции, были убеждены, что станут свидетелями памятных, возможно, уникальных событий; и действительно, им довелось стать участниками кампании, которая наряду с битвой при Гастингсе, где в 1066 году решилась судьба Англии, и битвой при Бувине, превратившей Францию в 1214 году в великую державу, должна была стать одной из трех военных кампаний с наиболее масштабными последствиями, в которых французы участвовали за последнее тысячелетие.

Ярким следствием такого настроения умов стало то, что необычайно большое число участников похода записывало свои впечатления, вело дневники, делало зарисовки. Едва ли во время какой-либо другой военной кампании было исписано столько бумаги и заполнено столько альбомов рисунками.

Заметки, письма, дневники, зарисовки дошли до нас в огромном количестве и от самых разных людей, ибо страсть к наблюдению и повествованию была свойственна людям всех сословий: дневники и мемуары военачальников, таких как Рошамбо, или начальников штабов, таких как Шастл, член Французской академии, переработчик Шекспира и автор сочинения «О публичном благосостоянии», которое, по словам Франклина, показало его «истинным другом человечества»; рассказы полкового капеллкана, вроде аббата Робена, или скептичного повесы — герцога де Лазуна, нового Дон Жуана, у которого истории о сражениях перемежаются с любовными воспоминаниями, красивого, дерзкого, распутного, но при этом отменного солдата, храброго и стойкого, которому, как и некоторым его товарищам, суждено было взойти на эшафот революции; дневники офицеров различных чинов, таких как граф де Цвейбрюккен, принц де Брольи (ему тоже суждено было оказаться на эшафот), граф де Сегюр (сын маршала, сам впоследствии академик и посол), Матье-Дюма (будущий военный министр будущего короля Неаполя, носившего тогда неизвестное еще имя Жозефа Бонапарта); шведский граф Аксель де Ферсен, один из адъютантов Рошамбо, которому предстояло организовать побег французской королевской семьи в Варенн и погибнуть растерзанным толпой на собственной родине; заметки, карты и зарисовки барона Кромо-Дюбурга, другого адъютанта Рошамбо; а также дневник скромного квартирмейстера Бланшара (среди многих прочих), который отличается особой тональностью, подмечает то, чего не замечают другие, и чей тон подчиненного контрастирует с величавыми манерами его товарищей-«сеньоров».

Листая страницы за страницей, помимо Лафайета, Костюшко и первых энтузиастов, видишь множество имен, только что выходивших из тени, чтобы уже никогда в нее не погрузиться: Бертье, Лаперуз, Латуш-Тревиль, братья Ламет, Бугенвиль, Кюстин, Буйе (тот самый, что участвовал в бегстве в Варенн), Ла Клоштери (герой боя «Белокурой Мальвины»), Дюпортей (которому предстояло стать военным министром при Учредительном собрании), молодой Талейран (брат будущего государственного деятеля), молодой Мирабо (брат оратора, сам известный из-за своей дородности как Мирабо-бочонок, всегда готовый и к кубку, и к шпаге), молодой Сен-Симон (еще не пацифист и еще не сен-симонист), Сюффрен, в эскадре которого плавал будущий член Директории Баррас, служивший тогда офицером в Пондишерском полку. Вся Франция была поистине представлена здесь — в некоторой степени ее прошлое, в гораздо большей — ее будущее.

Многие из этих дневников опубликованы (труд Кромо-Дюбурга — только в английском переводе, напечатанном в Америке); другие утеряны; третьи остаются неизданными, так что, несмотря на все сказанное — и сказанное хорошо, — остается возможность с помощью новых проводников и новых документов еще раз проследить за Вашингтоном и Рошамбо в ином обществе во время их эпопеи, приведшей их от Гудзона к реке Йорк. Бумаги Вашингтона и Рошамбо, использованные лишь частично, хранятся в Библиотеке Конгресса. Юношеские нотки, контрастирующие со спокойным достоинством официальных донесений руководителей армии, звучат в неизданном дневнике (его копия также хранится в этой библиотеке), который вел еще один адъютант Рошамбо — Луи, барон де Клозен, превосходный наблюдатель, веселый, сердечный, относившийся со всей серьезностью ко всему, что касалось долга, и с юмором — ко всему остальному, особенно к невзгодам. Полезную информацию несут и некоторые неизданные письма Джорджа Вашингтона, на некоторых из них до сих пор сохранился адрес: «На государственной службе — его превосходительству графу де Рошамбо, Вильямсбург, Вирджиния», причем весь текст часто написан характерным почерком великого полководца: четким и твердым, не медленным и не спешным, без помарок и пропусков, без трепета и сокращений, почерком человека с чистой совестью и ясным видением, стоящего выше превратностей судьбы и убежденного приверженца прямой линии во всех обстоятельствах своей жизни.

Британское правительство, к тому же, весьма великодушно открыло свои архивы, так что как благодаря обличительным памфлетам, напечатанным в Лондоне после катастрофы, так и ныне доступным депешам можно узнать, что изо дня в день говорилось в Нью-Йорке и за его пределами, в редутах Йорктауна и во французских и американских траншеях вокруг этого города.

I

Генерал-лейтенант Жан-Батист Донатьен де Вимюр, граф де Рошамбо, которому тогда было пятьдесят пять лет (он был старше Вашингтона на семь лет), в начале марта 1780 года находился в своем доме на улице Шерш-Миди в Париже (этот дом существует и поныне); он был болен и собирался уехать в свое поместье Рошамбо в Вандомоа; почтовые лошади уже были наготове, когда посреди ночи он получил, как сам пишет в мемуарах, «курьера, привезшего ему приказ отправиться в Версаль и принять инструкции от его Величества». Некоторое время в воздухе витали слухи о том, что скоро будет предпринята великая попытка. Ему сообщили, что слухи эти верны и что он будет поставлен во главе армии, отправляемой на помощь американцам.

Задача была необычайной. Ему предстояло добраться до Нового Света с корпусом войск, погруженным на тихоходные транспортные суда, уклониться от английских флотов, сражаться в практически незнакомой стране бок о бок с людьми, о которых мы тоже ничего не знали и с которыми до сих пор привыкли скорее воевать, чем дружить, — и все это ради дела, которое никогда прежде не вызывало энтузиазма в Версале: дела республиканской свободы.

Этот последний пункт был самым странным из всех — настолько странным, что даже индейцы, бывшие некогда друзьями французов, спрашивали Рошамбо, когда увидели его в Америке, как это его король может считать правильным помогать другим людям против «их собственного отца», их короля. Рошамбо отвечал, что тот был слишком суров со своими подданными, что они были правы, сбросив ярмо, а мы — помогая им обеспечить «ту естественную свободу, которую Бог даровал человеку».

Этот ответ «месье дикарям» весьма показателен; он обнажает ту скрытую силу, которая преодолела все препятствия и заставила всю французскую нацию целиком, от начала и до конца, встать на сторону американцев, аплодировать договору о союзе, который, тая в себе величайшие риски, запрещал нам любые завоевания, и с восторгом радоваться миру, который после победоносной войны не прибавил к нашим владениям ни клочка земли. Силой этой было нарастающее среди французов стремление именно к «той естественной свободе, которую Бог даровал человеку».

Ненависть к Англии, подогретая суровыми условиями Парижского мирного договора 1763 года, лишившего нас Канады, имела к этому гораздо меньшее отношение, чем иногда утверждают. Такое чувство существовало, правду сказать, в сердцах некоторых лидеров, но далеко не всех; оно присутствовало и в умах некоторых офицеров, но опять-таки не всех. Преобладающим чувством в массе народа, независимо от любых других соображений, было сочувствие к людям, которые хотели бороться с несправедливостью и обрести свободу. Дело инсургентов было популярно, потому что ассоциировалось с понятием свободы; в глубь вещей люди не заглядывали.

Часто забывают, что то время во Франции было периодом вовсе не англофобии, а англомании. Неккер, обладаввший огромным влиянием и державший в те дни государственную казну, был англофилом; таковым был и военный министр принц де Монбарбе; таковым был и герцог де Лазун, который на время прервал свои любовные приключения и прибыл в Америку во главе своего знаменитого легиона. Все английское вызывало восхищение и, по возможности, подражание: манеры, философия, спорт, одежда, парламентские институты, Шекспир (только что переведенный Ле Турнером под покровительством короля и королевы); но прежде всего, как писал граф де Сегюр, «мы все грезили о той свободе, спокойной и возвышенной, которой пользуется всё британское общество».

Таково это постоянно повторяющееся слово. Свобода, филантропия, естественные права — вот те волшебные слоги, которыми заклинало время. «Вся Франция, — читаем мы в переписке Гримма и Дидро, — была преисполнена безграничной любовью к человечеству» и испытывала страсть к «тем преувеличенным общим максимам, которые вызывают энтузиазм у молодежи и заставляют ее бежать на край света, чтобы помочь лапландцу или готтентоту». Идеи Монтескьё (чей «Дух законов» выдержал двадцать два издания за один год), Вольтера, Д’Аламбера находились на подъеме, и либеральные мыслители видели в американцах пропагандистов своего учения. Когда генерал Хау занял в 1776 году Нью-Йорк, Вольтер писал Д’Аламберу: «Войска доктора Франклина разбиты войсками короля Англии. Увы! философов бьют повсюду. Разум и свобода не ко двору в этом мире».

Другой выдающийся ум той эпохи — экономист, мыслитель и реформатор Тюрго, чьим советам, если бы им последовали, возможно, удалось бы обеспечить для нас бескровную революцию, — придерживался того же мнения. В знаменитом письме, написанном им 22 марта 1778 года своему английскому другу доктору Прайсу, Тюрго предстал точно таким же, какова была вся французская нация: страстно проамериканским, но вовсе не антианглийским. Он сокрушался по поводу надвигающейся войны, которой следовало бы избежать, если бы Англия вовремя осознала «всю глупость своего абсурдного проекта подчинить американцев... Странно, что до сих пор не стало банальной истиной утверждение о том, что ни одна нация никогда не имеет права управлять другой нацией; что такое правление не имеет иного основания, кроме силы, которая в равной степени является основой разбоя и тирании; что тирания народа — самая жестокая, самая невыносимая из всех тираний, оставляющая угнетенным меньше всего надежд... ибо толпа не просчитывает ходы, не испытывает угрызений совести и дарует себе славу тогда, когда заслуживает лишь позора».

Американцы, по мнению Тюрго, должны быть свободными не только ради самих себя, но и ради всего человечества; начинается эксперимент важнейшего значения, и он должен увенчаться успехом. Он добавил следующее — достойное пророчество великодушного ума: «Невозможно не желать этому народу достичь предельного просоцветания, на какое он способен. Этот народ — надежда человечества. Он должен явить миру своим примером, что люди могут быть свободными и спокойными, что они могут обойтись без тех оков, которые тираны и обманщики всех мастей пытались на них наложить под предлогом общественного блага. Он должен дать пример политической свободы, религиозной свободы, торговой и промышленной свободы. Убежище, которое он собирается предложить угнетенным всех наций, утешит землю. Легкость, с которой люди смогут воспользоваться им и избежать последствий дурного правления, заставит правительственный аппарат открыть глаза и быть справедливым. Остальной мир постепенно осознает всю пустоту иллюзий, на которых паразитировали политики». К Англии Тюрго испытывает сожаление из-за ее политики, но ни следа враждебности; напротив, он разделяет убеждение, что, вопреки утверждениям некоторых видных персон, абсолютная и несомненная потеря ее американских колоний не приведет к уменьшению ее могущества. «Эта революция окажется, пожалуй, столь же прибыльной для вас, сколь и для Америки».

Не менее характерна для той эпохи и склада ума того же мыслителя краткая записка, составленная им для короля вскоре после этого, когда капитан Кук совершал свое третье путешествие, из которого ему было не суждено вернуться. «Капитан Кук, — писал Тюрго, — вероятно, возвращается в Европу. Поскольку его экспедиция не имеет иной цели, кроме прогресса человеческих знаний, и потому представляет интерес для всех наций, было бы достойно великодушия короля не допустить, чтобы ее результаты были поставлены под угрозу случайностями войны». Следует отдать приказы всем французским офицерам военно-морского флота «воздерживаться от любых враждебных действий против него или его корабля, позволить ему беспрепятственно продолжать плавание и во всех отношениях относиться к нему так, как принято относиться к офицерам и судам нейтральных и дружественных стран». Король дал свое согласие и распорядился уведомить наши крейсера о том священном статусе, который они должны признавать за этим вражеским кораблем: факт сам по себе небольшой, но ярко демонстрирующий разницу между войнами тех времен и нашими днями, когда нам довелось стать свидетелями бессмысленного уничтожения библиотеки Лувена, обстрела Реймского собора и ратуши Арраса.

Во Франции крепло гигантское стремление к большему равенству, сокращению привилегий, более простой жизни верхов и менее тяжелой — низов, к большей доступности знаний, к свободному обсуждению общих интересов всеми гражданами. Факт глубочайшего значения поражал даже наименее внимательных: французские массы становились всё более мыслящими массами. Не следует забывать, что между окончанием Американской революции и началом Французской прошло всего шесть лет, а между американской и французской конституциями — каких-то четыре года. Как раз во время Йорктаунской кампании Неккер выпустил свой знаменитый «Отчет» (Compte Rendu), который он адресовал «для формы» — королю, а в действительности — всей нации. Этот знаменитый отчет о состоянии Франции, самый читаемый печатный труд тех дней, начинался со слов: «Сир», но заканчивался так: «Создавая этот труд, я с гордостью полагался на то общественное мнение, которое недобросовестные люди могут пытаться подавить или исказить, но которое вопреки всем их усилиям Правда и Справедливость увлекают за собой в кильватере».

К этому можно добавить в качестве еще одного свидетельства того же настроения умов тот факт, что знаменитый тогда граф де Гибер незадолго до этого опубликовал свое «Эссе о тактике», столь полное передовых идей (в частности, о необходимости ограничения власти королей), что оно было запрещено властями; и посвятил он его не принцу или какому-либо конкретному человеку, а своей родине: «A ma Patrie».

Шесть лет спустя после окончания американской войны, 24 января 1789 года, король Франции распорядился составить знаменитые наказы (Cahiers), пожелав, как он выразился, чтобы «из самых отдаленных уголков его королевства и самых безвестных селений у каждого была гарантированная возможность передать ему свои пожелания и жалобы». И наказы, требовавшие свобод, весьма схожих с американскими, действительно поступали из самых отдаленных уголков Франции — плод труда каждого, порой даже полукрестьян, которые извинялись за свою хромающую орфографию и грамматику. Записки и письма добровольцев нашей Революции, сыновей крестьян или ремесленников, поражают изобилием общих идей и глубоких взглядов. Следовательно, Франклин сообщил в Конгресс далеко не рядовое известие, когда писал из Франции: «Единодушный настрой нации явно на нашей стороне». В другом месте он сокрушался, что некоторые способны считать апелляцию к собственной выгоде Франции удачной политикой: «Говорить им, что их торговля выиграет от нашего успеха и что в их интересах помочь нам, — всё равно что заявить: „Помогите нам, и мы не будем вам обязаны“. Подобные неблагоразумные и неуместные речи порой звучали здесь от некоторых наших людей и не принесли ничего хорошего». Истина же заключалась в том, утверждал он также, что «эта нация любит славу, в особенности славу защитника угнетенных».

Торговый договор, сопровождавший договор о союзе 1778 года, сам по себе служил оправданием этого суждения. Помощь извне была столь отчаянно необходима в Америке, что Франции были бы предоставлены практически любые преференции, потребуй она их в качестве условия; однако разворачивалась странная картина: преференции предлагались одной стороной без всяких просьб и отвергались другой. Франция сразу же решила ничего не принимать в качестве вознаграждения — даже Канаду, если бы та была отнята у англичан, несмотря на то, что Канада изначально была французской и перестала быть таковой лишь недавно. Борьба шла не за награду, а за свободу, и Франклин мог написать в Конгресс, что договор о союзе составлен так, что весь остальной мир, в полном согласии с пожеланиями самой Франции, волен присоединиться к нему в любое время на тех же условиях, что и она сама, включая саму Англию.

Это было столь необычно, что многие питавшие сомнения; Джон Адамс не избыл их до конца; были они и у самого Вашингтона, когда ему представили планы военных действий в Канаде, и он писал, задаваясь вопросом, не кроется ли в них «больше, чем бескорыстное усердие союзников». Что произойдет при заключении мира, если союзники победят? Не потребует ли Франция в той или иной форме каких-то выгод для себя? Но она не потребовала; ее мир должен был стать, подобно ее войне, скорее проамериканским, чем антианглийским.

Еще одна поразительная черта многочисленных французских отчетов об этой кампании против англичан, дошедших до нас, заключается в том, сколь мало места в них занимают англичане как нация. Доминирующей нотой является энтузиазм по отношению к американцам, а вовсе не ненависть к их врагам. «Во Франции, — писал Сегюр в своих мемуарах, — несмотря на привычку к долгому повиновению произвольной власти, дело американских инсургентов приковало к себе внимание и возбудило интерес всех. Общественное мнение со всех сторон подталкивало королевское правительство объявить себя в пользу республиканской свободы и словно упрекало его за медлительность и робость». О каком-либо реванше над врагом не было сказано ни слова. «Никто среди нас, — добавлял он далее, — не помышлял о революции во Франции, но она стремительно совершалась в наших умах. Монтескьё вывел на свет долго погребенные грамоты, освящающие права народа. Зрелые мужи изучали законы Англии и завидовали им».

Суммируя мотивы новых крестоносцев, которые «отправлялись на войну во имя филантропии», он выделил два: «Один вполне разумный и совестливый — желание хорошо послужить королю и отечеству... другой более уникальный — подлинный энтузиазм по поводу дела американской свободы». Министры колебались из-за масштаба риска, «но они мало-помалу были увлечены этим потоком». Во время морского путешествия лишь военачальники точно знали, куда они направляются; некоторые офицеры временами думали, что им придется сражаться где-то еще, а не в Америке. Один из офицеров Рошамбо, вышеупомянутый Матье-Дюма, доверил свои сомнения дневнику: «Прежде всего, — писал он, — я всем сердцем принял дело независимости американцев и испытал бы крайнее сожаление, лишившись чести сражаться за их свободу». Опять-таки ни слова об англичанах; больше всего он жаждал — как и многие другие — не столько воевать против англичан, сколько сражаться за американцев.

Что еще поразительнее: вскоре после того, как мы решили вступить в войну, вопрос о наших мотивах и возможном уничтожении Англии как великой державы был прямо поставлен в ходе дружеской беседы президентом Йельского университета будущему подписанту Луизианского договора Барбе-Марбуа, в то время секретарю нашей легации в Соединенных Штатах. «Месье Марбуа, — записал Эзра Стайлз в своем дневнике по случаю визита французского министра Ла Люзерна и его секретаря в Йель, — ученый юрист, советник парламента Меца, на вид лет 35; говорит по-английски весьма сносно, много лучше его превосходительства министра. Он очень живо интересовался книгами и американской историей... Среди прочего я спросил месье Марбуа, будут ли державы Европы спокойно смотреть на уничтожение Великобритании».

«Он ответил, что нет; в интересах Европы, чтобы Британия имела вес на весах сил... Франция не желает расширять свои владения путем завоеваний или иным образом».

Для французского дипломата — человека выдающихся способностей и отлично осведомленного, беседовавшего с тем, для кого услышать «да» вместо «нет» не составило бы труда, совсем наоборот, — мотивом наших действий были ни потенциальная утрата Англией своего статуса, ни приращение наших собственных владений, а исключительно американская независимость.

II

Сознавая всю важность и сложность задуманного шага, французское правительство искало опытного военного, человека решительного и здравомыслящего, способного понять Вашингтон и быть понятым им, умеющего держать в руках находившихся под его началом энтузиастов и избегать плохо подготовленных, рискованных авантюр. Время д’Эстенов прошло; требовались окончательные результаты. Правительство сочло, что не сможет найти никого лучше Рошамбо. И оно действительно не могло найти никого лучше.

Будущему маршалу Франции изначально пророчили духовную карьеру лишь по той причине, что он был вторым сыном, и он уже собирался принять тонзуру, когда его старший брат умер. Епископ де Крюссоль, курировавший церковные штудии Донатьена, пришел однажды к нему и сказал: «Вы должны забыть всё, о чем я говорил вам до сих пор; вы стали старшим в своем роде и теперь обязаны служить родине с таким же усердием, с каким служили бы Богу в духовном звании».

Рошамбо так и поступил. Он получил офицерский патент и боевое крещение в Германии в шестнадцать лет, сражался под началом маршала де Сакса, в двадцать два года стал полковником (Вашингтону тоже суждено было стать им в двадцать два), получил при Лауфельде свои первые два ранения, от которых чуть не умер. Во главе знаменитого Овернского полка, прозванного «Безупречная Овернь» (Auvergne sans tache), он принимал участие в главных сражениях Семилетней войны, в частности в победном бою при Клостеркампе, где безупречная Овернь потеряла убитыми и ранеными 58 офицеров и 800 солдат. Это сражение стало памятным благодаря эпизоду с шевалье д’Ассасом, который шел навстречу своей героической гибели, выполняя приказ Рошамбо. Сам Рошамбо вновь был тяжело ранен, но, опираясь на двух солдат, оставался на посту до тех пор, пока день не был выигран.

На противоположной стороне тех же полей сражений бились многие из тех, кому, как и самому Рошамбо, предстояло принять участие в американской войне; это было словно предварительная репетиция грядущей драмы. Во второй битве при Миндене в 1759 году, где погиб отец Лафайета, Рошамбо прикрывал отступление, в то время как в рядах англичан постигал военную науку лорд Корнуоллис, а также — хотя и менее блестяще — лорд Джордж Жермен, будущий министр по делам колоний в период Йорктауна. При Йоханнисберге в той же войне был ранен Клинтон, будущий главнокомандующий в Нью-Йорке, тогда как тут и там во французской армии отличились такие офицеры, как Бугенвиль (вернувшийся из Т икондероги и еще не ставший моряком), Шастл (уже полковник, уже не секретарь посольства и еще не академик) и мой предшественник Ла Люзерн (кавалерийский офицер, еще не дипломат, которому предстояло стать вторым в истории посланником, аккредитованным в Америке, где его имя не забыто).

Еще в очень молодом возрасте Рошамбо заключил один из тех браков, что столь многочисленны как в XVIII, так и в любом другом столетии и о которых ничего не говорится в мемуарах и письмах той эпохи по той простой причине, что они были именно такими, какими и должны быть — счастливыми. Любой здравомыслящий и чистосердечный человек испытает меньшее удовольствие от самой пикантной анекдотичной истории Лазуна, чем от простых и кратких строк, написанных Рошамбо на склоне лет: «Моя счастливая звезда подарила мне такую жену, о какой я мог только мечтать; она была для меня источником неизменного счастья на протяжении всей жизни, и я надеюсь, со своей стороны, сделать ее счастливой нежнейшей дружбой, которая не ослабевала ни на мгновение на протяжении почти шестидесяти лет». Плодом этого союза стал виконт Рошамбо, с юных лет бывший соратником своего отца в походах, офицер с четырнадцати лет. Он сопровождал его в Штаты и после карьеры, посвященной служению родине, скончался в чине генерала под Лейпцигом, в «Битве народов».

Получив в Версале инструкции о задаче, которую ему предстояло выполнить (ее точный характер держался в секрете даже от самих войск, собравшихся тогда в Бресте), Рошамбо поспешил забыть свой «воспалительный ревматизм» и принялся за дело, чтобы привести всё в полную готовность: собирал информацию, беседовал с людьми, знавшими Америку, и записывал в свои зеленые гроссбухи, которым предстояло сопровождать его в походе, главные добытые таким образом сведения. Он также составил для себя памятку из множества полезных рекомендаций вроде следующих: «Взять с собой запас кремней... много муки и сухарей; припасти кирпичи в качестве балласта для кораблей, чтобы использовать их для печей; постараться привезти с собой всё необходимое, чтобы не просить об этом американцев, которые сами нуждаются во всем... иметь копию атласа, привезенного из Филадельфии господином де Лафайетом... держать под рукой портативный печатный станок, подобный тому, что был у господина д’Эстена, для прокламаций... осадная артиллерия обязательна». Некоторые из этих записей имеют важнейшее значение и не забывались на протяжении всей кампании: «Ничто невозможно без превосходства на море».

Тем, кому было поручено руководить погрузкой судов, он рекомендовал не размещать все однотипные предметы на одном корабле, «чтобы в случае неприятностей с каким-либо судном весь запас провизии определенного рода не оказался полностью утраченным».

Что касается жалования для себя и своих офицеров, он писал министру, что оставляет это на его усмотрение: «Ни я, ни мои близкие не желаем ничего экстравагантного; мы хотели бы отправиться на эту войну за собственный счет». Однако правительство не желало, чтобы он был стеснен нехваткой средств, и выделило ему по тем временам значительную сумму в двенадцать тысяч франков в месяц, а подчиненным ему генералам — по четыре тысячи в месяц.

Прибыв в Брест, Рошамбо обнаружил, что кораблей оказалось меньше, чем ожидалось, поэтому погрузиться на суда под началом адмирала шевалье де Терне смогла лишь первая дивизия его армии: тяжелый удар для главнокомандующего. Он распорядился по крайней мере отобрать для перехода самых крепких людей, а ради экономии места оставить всех лошадей, подав при этом личный пример. «Я вынужден, — писал Рошамбо военному министру принцу де Монбарбе, — расстаться с двумя боевыми конями, которых никогда не смогу заменить. Я делаю это с величайшей скорбью, но не хочу упрекать себя в том, что они заняли место двадцати людей, которые могли бы подняться на борт вместо них». Офицеры, солдаты, боеприпасы, артиллерия, сменная одежда для войск и даже печатный станок наконец поднимаются на борт. Люди и грузы набиты тесно, но в конце концов укладываются должным образом; всё пройдет хорошо, пишет Рошамбо министру, «без какого-либо стеснения войск; соблюдено правило для дальних переходов, а именно: один солдат на каждые две тонны водоизмещения».

Когда все оказались на борту, составив в общей сложности 5000 человек, предел вместимости был достигнут настолько буквально, что множеству молодых людей (некоторые из них принадлежали к самым известным французским фамилиям), прибывавших в Брест изо дня в день в надежде присоединиться к экспедиции, пришлось отказать. Флот был уже в открытом море, когда катер доставил Рошамбо последние инструкции правительства. На судне находились два брата по фамилии Бертье, умолявшие разрешить им добровольческое участие. «Они присоединились к нам вчера, — пишет генерал министру, — и передали ваши письма... Они были одеты в полотняные жилеты и кюлоты и просили зачислить их простыми матросами». Но разместить их было действительно негде. «Эти бедные молодые люди вызывают сочувствие и находятся в отчаянии». Тем не менее их пришлось отправить назад, но они сумели присоединиться к армии позже, и так для Александра Бертье началась в Йорктаунской кампании военная карьера, которую он завершил в ранге маршала Франции, князя Ваграмского и Невшательского.

Отплытие, которое необходимо было ускорить, пока англичане еще не готовы, сопровождалось трудностями. Штормы, встречные ветры и прочие невзгоды вызвали досадные задержки; «Комтесса де Ноай» и «Конкеран» столкнулись и нуждались в ремонте. «К счастью, — писал Рошамбо Монбарбе со своим неизменным юмором, — в Портсмуте тоже идет дождь». Наконец, 2 мая 1780 года флот из семи линейных кораблей и двух фрегатов, конвоировавших тридцать шесть транспортов, снялся с якоря окончательно. «Мы опередим Грейвза, — снова писал генерал, — ибо ему придется использовать тот же ветер, чтобы выйти из Портсмута», и добавил с оттенком волнения в этот торжественный момент: «Я вверяю эту экспедицию дружбе моего дорогого старого товарища и его усердию на благо государства».

Теперь их ждал долгий морской путь — месяца два или три, с перспективой штилей, штормов, нежелательных встреч и цинги для солдат. На борту большого восьмидесятипушечного корабля «Дюк де Бургонь» вместе с адмиралом де Терне Рошамбо время от времени добавлял абзацы в длинный отчет, представляющий собой нечто вроде дневника, заверяя министра по истечении первых двух недель, что на борту всё в порядке: «У нас нет больных, кроме тех, кого укачивает на море, причем маркиз де Лаваль и мой сын играют здесь самую заметную роль». Он готовит общие инструкции для войск.

На судах поменьше жизнь была суровее, и до нас дошло множество нелицеприятных описаний в дневниках, которые вели многие офицеры армии, особенно вышеупомянутый молодой капитан Луи, барон де Клозен, ставший впоследствии одним из адъютантов Рошамбо.

Он признается — впрочем, без излишней сентиментальности, — что поначалу был несколько опечален перспективой долгого расставания, особенно когда думал «о очаровательной юной невесте, полной остроумия и грации... Впрочем, моя профессия не позволяет мне слишком поддаваться чувствам; так что я теперь совершенно смирился». Ему досталось судно «Комтесса де Ноай» водоизмещением в триста тонн (сопровождавший ее «Экюрей» имел всего сто восемьдесят). Каждый офицер получил по пятьдесят франков на дополнительные покупки; им показалось, что это мало, но когда они совершили покупки, то сочли, что это было много — столь велика оказалась трудность с размещением их имущества на корабле. Наконец, «после множества хлопот и долгих слов — тут и там перепало по нескольку экю — каждому из нас удалось втиснуть себя и свой скарб в эти столь ненавистные сабо». Клозен со своей стороны запасся вдоволь «сахаром, лимонами и сиропами».

Экипаж состоял из сорока пяти человек («половина бретонцы, половина провансальцы»), говоривших на собственных наречиях и «мало привыкших к языку, которым морские офицеры отдавали приказания», из-за чего они нередко понимали их неправильно. Отсюда и неудачный маневр, приведший к тому, что «Комтесса де Ноай» врезалась прямо в «Конкеран». Печальный случай; неужели они останутся позади и пропустят участие в экспедиции? К великой удаче, «сломались лишь бушприт, блинда-стеньги и носовая фигура очаровательной графиини». Ремонт начался со всей поспешностью. Господин де Цвейбрюккен обещает рабочим пятнадцать луидоров, если корабль будет готов на следующий день к полудню. «Еще одним обнадеживающим обстоятельством было то, что руководство работами поручили господину де Керсабьеку — весьма опытному морскому офицеру». Он неотлучно находился при них и «ободрял их дополнительными порциями вина. Я был знаком со всей его семьей, проведя зиму в Сен-Поль-де-Леоне; воспоминания об этом до сих пор доставляют мне удовольствие». На следующий день всё было снова в порядке: «После одиннадцати часов прелестную графиню — правда, без головы, как и многие другие графини — вывели за портовую цепь». Можно было отправляться в путь вместе с остальными силами флота: высокие укрепления, возвышающиеся над гаванью, деревни вдоль побережья, множество надутых свежим ветром («joli-frais») парусов, ясное небо — «всё это вместе создавало прекраснейшую картину в момент нашего отплытия... Столько судов на ходу представляли поистине величественное зрелище».

Теперь начинается повседневная жизнь на небольшом судне; к тесноте поначалу привыкать трудно, но к ней привыкаешь, несмотря на «гул столь многочисленного общества», нехватку воздуха для дыхания и то обстоятельство, что сам воздух отягощен всевозможными «испарениями» от самого корабля, скопления человеческих тел на борту «и нескольких собак». Клозену посчастливилось не страдать от морской болезни, он устраивается в своем углу и с этого момента и до самого конца с удовольствием наблюдает за жизнью вокруг. Он учится делать навигационные наблюдения, описывает в дневнике своих товарищей и особенно капитана — типичного старого морского волка, который с одинаковой верой относится и к молитвам, и к ругательствам. «Молитва читается на палубе дважды в день, что не мешает морякам быть крайне нерелигиозными. Я часто слышал, как наш капитан бранился, проклинал всех и сыпал худшими матросскими словечками в то время, как молился и пел псалмы:

Je mets ma confiance,

Vierge, en votre secours,

Et quand ma dernière heure

Viendra, guidez mon sort;

Obtenez que je meure

De la plus sainte mort."

Различные происшествия нарушают монотонность путешествия. 18 июня «Сюрвейант» захватывает английского капера, что приносит радость, но от него узнают о падении Чарлстона и капитуляции Линкольна, что дает пищу для размышлений. Ничто так не иллюстрирует разницу между старинным и нынешним мореплаванием, как тот мелкий факт, что по пути они развлекаются рыбалкой. На борту «Комтессы де Ноай» они ловят летучих рыб, которые «очень нежны и восхитительны на вкус, если поджарить их на свежем масле, как пескарей».

Представляется случай вступить в бой с шестью английскими кораблями, причем с преимуществом в численности; происходит небольшой обмен выстрелами, но Терне — проявив величайшую мудрость и вопреки ропоту всех своих людей — отказывается от настоящего боя и продолжает плавание. «Он слишком близко к сердцу принимал свой конвой, — говорит Клозен, — и слишком хорошо понимал всю важность нашей экспедиции, а его прямой приказ обязывал доставить нашу армию как можно быстрее, чтобы не поддаваться на уговоры молодых морских офицеров, которые, как мне говорили, очень резко высказывались на этот счет, равно как и большинства армейских офицеров, которые ничего не смыслят в морских делах».

События полностью оправдали терняйских моряков, поскольку Грейвз, чьей задачей было перехватить его медленный и тяжелый конвой, упустил свой шанс всего на двадцать четыре часа, прибыв в Нью-Йорк, где он соединил силы с Арбатнотом как раз в тот момент, когда наши собственные корабли благополучно прибыли в Ньюпорт. Самая малейшая задержка со стороны Тернея могла оказаться роковой.

Тем более что при приближении к побережью наш флот попал в туманы. «Ничего нет столь печального и опасного на море, как туманы, — с важным видом пишет Клозен; — помимо трудности избежать столкновений при столь многочисленном флоте, каждое судно, чтобы уклониться от них, старается выиграть простор; таким образом, кто-то может случайно оказаться слишком далеко от центра. Постоянным приказом для нашего конвоя было ради предотвращения этих неудобств бить в барабаны каждые четверть часа или палить из петард. Военные корабли палили из пушек или запускали ракеты. Ограничение скорости во время тумана составляло три узла, чтобы каждое судно могло по возможности продолжать держаться вместе со своим соседом». Несмотря на всё это, „Иль-де-Франс“ затерялся, и было сильное беспокойство; его не видели до конца перехода, но позже он благополучно объявился в Бостоне.

Приказ Рошамбо о высадке, доводивший теперь до сведения всех заинтересованных лиц намерения правительства, был ясен и категоричен. Составленный им на борту корабля „Дюк-де-Бургонь“, он велел разослать копии командирам различных родов войск на борту остальных судов:

«Войска, которые его Величество направляет в Америку, являются вспомогательными по отношению к войскам Соединенных Штатов, его союзников, и поступают в подчинение генерала Вашингтона, которому будут оказываться почести маршала Франции. То же относится и к председателю Конгресса», что позволяло избежать любых возможных трений по поводу старшинства, поскольку никто во французской армии не обладал таким званием. «В случае равенства звания и выслуги лет американское командование берет верх... Королевские войска уступают союзникам правую сторону; французские войска добавят к своим кокардам черный цвет, поскольку черный — это цвет Соединенных Штатов», и некоторые такие шляпы с черно-белыми кокардами до сих пор хранятся в таверне Фрэнсиса в Нью-Йорке. «Намерение его Величества, — продолжает генерал, — состоит в том, чтобы между генералами и офицерами двух наций царили полное согласие и гармония. Будет соблюдаться строжайшая дисциплина... Запрещается брать хоть кучок дерева, хоть охапку соломы, любые овощи, иначе как полюбовно и за плату... Все проявления непослушания, неповиновения, субординации, недоброжелательства, грубого и оглушительного пьянства... будут караться согласно уставам ударами плашмя по шпаге». Даже «легкие проступки вроде нечистоплотности или рассеянности» будут наказуемы. «Чтобы сделать наказание более суровым для французского солдата, на время ареста он будет отстранен от военной службы».

Под командование Вашингтона была передана армия, но не флот. В инструкциях Тернея однако оговаривалось, что, хотя его эскадра не имела иного командира, кроме него самого, от него ожидалось, что он «окажет всемерное содействие, способное облегчить операции Соединенных Штатов», и что он позволит использовать наши корабли «каждый раз, когда будет запрошена их помощь». Доброжелательность явно была главным чувством, и все стремились доставить как можно меньше хлопот и оказать как можно больше полезной помощи.

III

11 июля флот прибыл в Ньюпорт после семидесяти дней в море, что было дольше, чем Колумб затратил на свое первое плавание, но не представляло собой ничего из ряда вон выходящего. Аббат Робен, армейский капеллан, прибыл позже, после путешествия продолжительностью в восемьдесят пять дней, тем не менее преисполненный восхищения перед теми «огромными машинами, с помощью которых люди подчиняют себе стихию волн» — весьма скромная гигантскость с нашей современной точки зрения. «Среди сухопутных войск, — говорит Клозен, — царили бесконечные крики радости» при мысли о том, что они снова окажутся на твердой земле. Войска сильно пострадали из-за того, что питались солониной и сушеными овощами при малом количестве питьевой воды (на борту «Контесс-де-Ноай» вода испортилась; ее время от времени заменяли вином, «но от этого сильно бросает в жар»). Цинга произвела свои обычные опустошения; ею страдали от 600 до 700 солдат и 1000 матросов, некоторые умерли.

Теперь они столкнулись с неизвестностью. Каковой окажется эта неизвестность? С Рошамбо было лишь его первое подразделение; не подвергнутся ли они немедленному нападению со стороны англичан, располагавших превосходящими военно-морскими и сухопутными силами в районе Нью-Йорка? И каково будет отношение самих американцев? Во Франции все были за них, но немногие действительно знали их. Лафайет знал, но он был молод и полон энтузиазма. Откликнутся ли жители, их лидер Вашингтон, их армия на его описание? По прибытии флота в Ньюпорт было запущено «тринадцать грандиозных ракет» и иллюминированы окна, но это могло быть простым делом привычки: об этих иллюминациях тогдашний президент Йеля Эзра Стайлз оставил примечательную запись: «Колокол в Ньюпорта звонил за полночь, и вечером 12-го числа в Ньюпорте была иллюминация; виги выставили в окнах по тринадцать огоньков, тори или сомневающиеся — по четыре или шесть. Квакеры не пожелали, чтобы их свет сиял перед людьми, и их окна были выбиты».

К тому же игра была сложной и вести ее приходилось на огромной шахматной доске, включавшей Север и Юг — Бостон, Нью-Йорк, Чарлстон и Чесапик, — включая даже «острова», то есть Вест-Индию; а о том, что происходило там и что могло иметь столь важное значение для континентальных операций, из-за нехватки новостей приходилось постоянно догадываться или воображать. Хуже всего было то, что репутация французов в Америке к тому времени сложилась такой, какой ее создали враждебные английские книги и карикатуры, а также легкомысленные французские. Мы знали об этом, причем настолько хорошо, что одно время рассматривалась целесообразность зимовки наших войск в наших вест-индских колониях. Наш министр Жерар придерживался этого мнения: «Американцы мало привыкли жить с французами, к которым они пока еще не могут испытывать сколько-нибудь выраженной симпатии». «Старинные предрассудки, поддерживаемые англичанами, — писал Матье-Дюма в своих „Мемуарах“, — относительно французского характера были столь сильны, что в начале Революции самые пылкие умы и некоторые из тех, кто наиболее горячо желал независимости, отвергали саму мысль о союзе с Францией». «Трудно вообразить, — говорил аббат Робен, — какие представления имели американцы о французах до войны. Они считали их изнывающими под игом деспотизма, жертвами суеверий и предрассудков, едва ли не идолопоклонниками в своей религии и некокого рода легкими, хрупкими, причудливыми механизмами, которые только и заняты тем, что завивают волосы и красят лица, без веры и морали». Как будут приняты тысячи подобных механизмов?

Обладая своей обычной ясностью ума, Рошамбо делал то, что требовалось в каждом конкретном случае. Прежде всего, на случай нападения англичан, которого поначалу ожидали каждый день, он не терял времени на укрепление занимаемой позиции, «лично, — писал Матье-Дюма, — выбрав главные точки для обороны и распорядившись установить вдоль пролива батареи тяжелой артиллерии и мортир с печами для раскаления ядер». В течение «первых шести дней, — говорит Клозен, — мы чувствовали себя не совсем уютно, но, к счастью, месье англичане проявили к нам огромное внимание, и мы не испытывали ничего худшего, кроме тяжелой тревоги». После второй недели Рошамбо мог написать на родину, что если Клинтон появится, его встретят хорошо. Вскоре после этого он выражает сожаление, что визит затягивается; позже, когда его собственная вторая дивизия, которой так страстно желали, так и не появилась, он пишет военному министру: «Двумя словами, сэр Генри Клинтон и я — большие педанты, и вопрос между нами стоит так: кто первый нанесет визит другому. Если мы не встанем раньше англичан поутру и подкрепления, ожидаемые ими из Европы, прибудут к ним раньше, чем прибудет наша вторая дивизия, они нанесут нам здесь визит, который я предпочел бы нанести им в Нью-Йорке».

Что касается репутации французов, то Рошамбо и его офицеры были единодушны: она изменится, если на протяжении всей кампании будет поддерживаться образцовая дисциплина. Нет ничего, чему главнокомандующий уделял бы больше внимания, чем этому, и с таким полным успехом. Обращаясь к принцу де Монбарею через месяц после высадки, Рошамбо говорит: «Я могу ручаться за дисциплину армии; ни один человек не покинул свой лагерь, не было украдено ни одной капустной кочаны, не раздалось ни единой жалобы». Президенту Конгресса он написал за несколько дней до того: «Надеюсь, вашей Экселленции доложили о дисциплине, соблюдаемой французскими войсками; не было ни единой жалобы; ни один человек не пропустил перекличку. Мы ваши братья и будем вести себя с вами как таковые; мы будем сражаться с вашими врагами бок о бок, словно мы одна и та же нация». Упоминая в мемуарах о визите тех «дикарей», которые некогда находились под французским управлением и упорно сохраняли дружелюбие к нам, он добавляет: «Вид ружей, войск и военных учений не вызвал у них удивления; но они были крайне поражены, увидев яблони с яблоками на ветках, свисавшими над солдатскими палатками». «Этот результат, — заключает он, — объяснялся не только усердием офицеров, но более всего хорошим нравом солдат, который никогда не подводил».

Другим обстоятельством, сыгравшим нам на руку, было то, что теперь французов можно было увидеть в большом количестве и вблизи. Разница между портретом и оригиналом была слишком вопиющей, чтобы остаться незамеченной. Уильям Ченнинг, отец филантропа, в письме к тому же Эзре Стайлзу от 6 августа 1780 года делится своим восхищенным удивлением: «Французы — прекрасные люди, и похоже, что офицерский состав у них на высоте. Ни офицеры, ни рядовые не являются теми изнеженными существами, какими нас приучали их считать до сих пор. Это столь же рослые и видные мужчины, каких может произвести любая нация». На том и кончились разговоры о хрупких, причудливых механизмах.

С французскими офицерами в Вест-Индии, большинство из которых были его прежними боевыми товарищами и личными друзьями, Рошамбо начал переписку сразу же по прибытии. Письма, которыми они обменивались, по большей части неопубликованные, дают яркую картину тогдашней жизни на островах. Отрезанные от мира большую часть времени, не зная, что происходит во Франции, в Америке, на море или даже порой на соседнем острове, не ведая о местонахождении Родни, будучи вынужденными угадывать, какое место тот попытается взять штурмом и какой пункт они должны поэтому гарнизонировать, эти люди, страдающие от лихорадок, у которых то и дело циклоны разгоняли корабли, с честью и с абсолютным юмором вели свою сложную игру в прятки. Они шлют письма в двух и трех экземплярах со случайными шлюпками, сообщают новости о французском дворе, когда таковые имеются, и год спустя узнают, что их письма от октября 1780 года благополучно дошли до Рошамбо в июне 1781 года. Маркиз де Буйе, который покроет себя славой при Бримстоун-Хилле и ныне памятен главным образом по своей роли в бегстве Людовика XVI в Варенн, пишет с большой нежностью и не забывает передать приветы от своей храброй жены, которая сопровождала его на Мартинику. Маркиз де Сен-Симон пишет из Сан-Доминго, выражая горячее желание отправиться сражаться под началом Рошамбо на континент: «Я был бы рад оказаться в вашем подчинении и отказаться ради этого от главного командования, которым пользуюсь здесь». И в том же неопубликованном письме он сообщает ему весьма интересные сведения о Кубе, которую только что посетил: «Эта колония производит впечатление куда более значительное, чем любая из наших, будучи населена всеми землевладельцами, так что город (Гавана) выглядит скорее европейским, чем колониальным; общество здесь многочисленное и кажется зажиточным. Если бы Испания расширила и облегчила торговлю Кубы, остров в скором времени стал бы чрезвычайно богатым. Но запретительные законы настолько суровы, а наказания столь строги, что повсюду сковывают промышленность».

Постскриптум в том же письме лучше всего показывает, какими были общие чувства офицеров по отношению к Рошамбо: «Монбрун, — пишет Сен-Симон, — который долгое время страдает лихорадкой, просит заверить вас в своей почтительной привязанности и говорит, что писал вам дважды, что ваше молчание его очень огорчает и что знак дружбы и памяти от вас стал бы для него лучшим жаропонижающим. Все ваши бывшие подчиненные из Оверни думают так же и питают к вам ту же привязанность, и в этом отношении я никому не уступаю».

Непоколебимая преданность Рошамбо своему солдатскому долгу, его личное бессребреничество, хладнокровие и энергия военачальника, его хорошее расположение духа посреди неурядиц снискали ему преданность многих, в то время как его резкость, категоричность, та строгость, которою он маскировал истинную теплоту своего сердца всякий раз, когда на карту ставились интересы службы, принесли ему немало врагов, причем последние, как правило, уступали первым по своим человеческим качествам. В том исполненном нежности письме, которым он сгладил прежние разногласия со «своим сыном Лафайетом» вскоре по прибытии, он замечает относительно собственной военной карьеры: «Если мне посчастливилось сохранить до сих пор доверие французских солдат... то причина в том, что из примерно 15 000 человек, убитых или раненых под моим началом, в разных званиях и в самых смертоносных боях, мне не в чем упрекнуть себя в том, будто я заставил хоть единого из них погибнуть ради собственной славы». Он казался, как говорил Сегюр в своих мемуарах, «словно специально созданным для того, чтобы понимать Вашингтона и быть понятым им, и чтобы служить с республиканцами. Будучи сторонником порядка, законов и свободы, он своим примером даже в большей степени, чем властью, заставлял нас скрупулезно уважать права, собственность и обычаи наших союзников».

IV

«Ничего без моей второй дивизии», — думал Рошамбо. В последних письмах перед отплытием из Франции он убеждал правительство отправить ее не позднее чем через две недели после того, как отплыл он сам: «Конвой пересечет океан гораздо безопаснее сейчас под охраной двух военных кораблей, — писал он Монбарею, — чем через месяц с эскортом из тридцати, когда англичанам будет готово» к бою. И снова, уже поднявшись на борт «Дюк-де-Бургонь»: «Ради Бога, сударь, поторопите эту вторую дивизию... Мы как раз снимаемся с якоря». Но недели и месяцы шли, а от второй дивизии не было никаких вестей. Вашингтон с его пылким патриотизмом, Лафайет с его юношеским энтузиазмом подгоняли Рошамбо рискнуть всем ради захвата Нью-Йорка, оплота неприятеля и главного центра его мощи. «Я уверен, — отвечал Рошамбо, — что наш генерал (Вашингтон) вовсе не хочет устраивать здесь вторую серию Саванны», и он тем сильнее тревожился оттого, что из-за прибытия новобранцев и убытия ветеранов, а также краткосрочных контрактов «Вашингтон командовал то 15 000 человек, то 5 000».