«Уильям Питт и национальное возрождение»

Переговоры о мире с Франции, шедшие в Лилле летом того года, предоставили возможность включить взаимную гарантию двух Держав в том, что они отменят работорговли. Питт, по-видимому, не одобрял включения этого вопроса в дискуссии — либо из опасения усложнить их, либо из убеждения, что с ним лучше будет справиться после заключения мира. 773 Его нежелание было превратно истолковано Уилберфорсом, который направил ему следующее письмо:

Халл, 1 августа 1797 г. 774

...Боюсь, что переговоры находятся не в таком состоянии, чтобы идея, выдвинутая мной о безусловном ведении переговоров об отмене работорговли, стала практическим вопросом, требующим обсуждения прямо сейчас. Но если переговоры приобретут более многообещающий вид, позвольте мне попросить вас серьезно взвесить этот вопрос. Дандас благосклонно относится к этой мысли, и я должен отдать должное ему, да и себе тоже, сказав, что, как мне кажется, он так и поступит. Гренвилл должен быть за, и все остальные, кроме лорда Ливерпуля, либо нейтральны, либо дружественны. Должен честно сказать, я никогда не был так уязвлен с тех пор, как знаю вас, как из-за того, что вы не приняли и не поддержали это предложение, которое даже сам лорд Ливерпуль должен был бы одобрить на тех основаниях, на которых он прежде выступал против. 775 Сделайте же это, мой дорогой Питт, я умоляю вас пересмотреть данный вопрос. Я убежден в вашем усердии в этом деле, когда среди множества насущных забот оно может добиться внимания; но я сожалею, что вы оказались так отвлечены от него. Впрочем, «сожаление» — слишком слабое слово для выражения того, что я чувствую по этому поводу. Простите мне это, ибо сердце мое переполнено, а я ведь часто сдерживал его с трудом и скорбью.

Мой дорогой Питт, умоляю вас, поскольку я вижу, что скончался еще один епископ, хорошо подумать над тем, кого вы назначаете. Я убежден, что если бы духовенство удалось заставить узнать и исполнить свой долг, как религиозное, так и гражданское состояние этой страны получило бы жизненный импульс.

Разрыв лилльских переговоров французами опроверг эти надежды и послужил оправданием для Питта за то, что он не стал отягощать их спорным предложением. Но по крайней мере на тот момент он потерял веру в это дело. Правда, он всегда горячо высказывался в его поддержку во время последующих усилий, предпринимаемых Уилберфорсом. 776 Но жизнерадостность его веры исчезла, и некоторые из его друзей даже обвиняли его в апатии. 777 Вероятно, это несправедливо. Человек может твердо верить в какую-то меру и в то же время быть убежденным, что в нынешних условиях она не может пройти. В таком случае он сделает все от него зависящее, но усилия его будут подобны стараниям надрывающейся лошади, неспособной одолеть ношу.

Более чем единожды он раздражал Уилберфорса тем, что предотвращал бесполезное обсуждение этого вопроса. 778 Поэтому в адрес Питта сыпались инсинуации в неискренности. Действительно, они, судя по всему, получили широкое распространение. Мы обнаруживаем, что его молодой поклонник Каннинг писал в Бруксби близ Лестера 15 декабря 1799 года, будто очень многие друзья сомневаются, желает ли он теперь добиться отмены рабства, в то время как некоторые даже одобряли его благоразумие за то, что он делает в этом вопросе меньше, чем декларирует. Каннингу оказалось далеко не просто искоренить это мнение из умов его хозяев, Эллисов, сообщив им цель секретной миссии в Ве-Индию, предпринятой тогда Смитом. 779

* * * * *

Возможно, стоит отложить на более позднюю главу рассмотрение вопроса об отношении Питта к отмене рабства в его второе министерство, то есть в 1804–1806 гг. Но здесь мы можем отметить определенные критические замечания, которые относятся главным образом, разумеется, к 1788–1800 годам. Его осуждали за то, что он не сделал отмену рабства вопросом кабинета министров. 780 Но как он мог поступить так, если большинство министров выступали против? Лишь короткое время он и герцог Ричмонд поддерживали отмену. Замена Сиднея на Гренвиля укрепила его позиции; но даже тогда он оставался в меньшинстве в Кабинете по этому вопросу. Более того, Палата лордов неизменно и все возрастающим большинством отвергала эту меру; а Палата общин, даже находясь под чарами красноречия Питта, отказывалась декретировать немедленную отмену, причем еще до того, как тень великой войны окутала всю тему катастрофическим затмением. После последнего мирного года министерской карьеры Питта на первый план вышли другие соображения. Необходимость поддержания торгового флота как источника богатства и питомника для королевского флота охладила пыл многих сторонников движения. Уиндхем выступал против него в манере, заслужившей ему прозвище Макиавелли. Другие тоже отпали; и даже красноречие молодого Каннинга в его защиту не восполнило потери от отступников. Высшие круги вест-индских плантаторов и купцов молчаливо согласились на ограничение работорговли; и ввиду такой перспективы многие друзья этого дела ослабили свои усилия.

Кроме того, когда король, явное большинство как в Кабинете, так и в Палате лордов, а также колеблющееся большинство в Палате общин неизменно выступали против немедленной отмены, что мог сделать министр? Обычная линия поведения — отставка — ничего бы не дала. Поскольку почти вся скамья министров не одобряла это предложение, никакого сплоченного Кабинета сформировать бы не удалось. Правда, министерство в составе Питта, Гренвиля, Фокса, Брока, Шеридана и Уилберфорса могло бы, пожалуй, протащить эту меру через Общины (чтобы увидеть ее провал у Лордов); но столь чудовищная коалиция вряд ли увидела бы свет; во всяком случае, она не смогла бы прожить среди бурь войны. Кроме того, первейшей обязанностью министра после 1792 года было обеспечить своей стране благо прочного мира. Как мы увидим, это всегда было целью Питта; и горечь от наблюдения за тем, как этот мир постоянно ускользает из его рук, в конце концов стоила ему жизни. Более того, предположение о том, что он мог принудить членов своего Кабинета, поскольку они расходились с ним во мнениях по этому вопросу, несостоятельно. Он смог добиться отставки Сиднея, поскольку тот не отличался высокой эффективностью, и Терлоу на основании проявления неповиновения. Но принуждение к отставке полезных и почти незаменимых министров вроде Дандаса или Кэмдена, когда большинство в обеих Палатах с ними соглашалось, означало бы бросить вызов всем традициям парламентской жизни.

Вышеупомянутая критика основана на предположении, будто Питт обладал всемогуществом и мог подчинить своей воле Кабинет и Парламент. Это преувеличение. Там, где, как в случае с карманными округами и работорговлей, депутаты чувствовали угрозу своим интересам, они сонно сопротивлялись чарам его ораторского искусства и толпами уходили в противоположное лобби. Британский народ медленно осознает свои обязанности, но в конце концов откликается на них; и в эти годы поражений в Вестминстере усилия Кларксона, Гренвилла Шарпа и других сеяли те убеждения, которые должны были обеспечить окончательный триумф.

Неспособность Питта провести отмену работорговли или существенно улучшить положение негров должна была оказать зловещее влияние на наши позиции в Ве-Индии. В то время как рабовладельцы, судовладельцы и их друзья в Вестминстере отказывались сдвинуться с места хотя бы на дюйм, французские якобинцы жадно бросились вперед и провозгласили равенство всех людей. Поэтому в начале Великой войны рабовладельцы [рабы] сплотились под трехцветным флагом; а Туссен-Лувертур, самый способный из негритянских лидеров, с энтузиазмом выстроил их отряды на Гаити для свержения британского владычества. В последующей главе мы проследим катастрофическое продолжение этой истории. Полковник (впоследствии сир Джон) Мур отмечал в своем Дневнике, что негры фанатично преданы свободе; и, совершив отчаянные поступки во имя ее, они умирали с вызовом и с криком «Да здравствует Республика!» на устах. 781 Здесь мы касаемся одной из главных причин чудовищной гибели британских войск в Ве-Индии. При всеобщем недовольстве в наших собственных колониях борьба против чернокожих, особенно на Гаити, возложила на наших людей нагрузку, невыносимую в том болезнетворном климате. Достопочтенный Дж. В. Фортескью, историк британской армии, оценивает ее общие потери в Ве-Индии во время войны 1793–1802 годов почти в 100 000 человек. Каким бы ни был этот итог, несомненно одно: по меньшей мере половина этой скорбной жертвы стала результатом вопиющей глупости и животного эгоизма, проявленных торговыми и колониальными кругами в данном вопросе.

* * * * *

В последних четырех главах мы сделали обзор вопросов великой важности в британской и колониальной истории и потому прервали рассказ о действиях Питта в отношении континентальных дел. Теперь пришло время вернуться к событиям всемирного значения, а именно к амбициозным замыслам государей Востока и великим народным волнениям во Франции.

ГЛАВА XXI

ЗАМЫСЛЫ ЕКАТЕРИНЫ II Я приехала в Россию бедной; но не умру в долгу перед Империей, ибо оставлю ей в качестве своей доли Крым и Польшу. — Екатерина II.

Весной 1787 года самый влиятельный монарх Европы отправился в государственное путешествие по вновь присоединенным провинциям на юге своей империи. Оно осуществлялось с энергией и великолепием, которые демонстрировали соединение дальновидности Запада с варварским блеском Востока. Большая флотилия галер везла сударыню, ее главных придворных, послов Великобритании, Австрии и Франции, а также многочисленных сопровождающих вниз по течению Днепра к городу Херсону близ его устья. Днем берега были окаймлены толпами крестьян Малороссии, согнанных для поддержания порядка, в то время как время от времени крики казаков, калмыков и черкесов внушали зрителям ощущение безграничных ресурсов этой державы. Ночью небо пылало иллюминациями; а масштабы мест для остановок, возникших словно по мановению волшебства по приказу ее фаворита, князя Потемкина, сулили скорое проникновение цивилизации в земли, над которыми все еще господствовал турок. Поистине, еще более впечатляющим для мысленного взора было то властное волеизъявление, проявлением которого являлись эти чудеса, — волеизъявление Екатерины II.

По ее приглашению к ней близ творения Потемкина, города Екатеринослава, присоединился другой монарх романтического и авантюрного склада. Иосиф II Австрийский, глава Священной Римской империи, теперь с неохотой повернулся к тем восточным завоеваниям, к которым она давно его манила. Вместе они продолжили путь на юг к Херсону, куда въехали под триумфальной аркой с надписью по-гречески: «Путь в Византий». Еще более впечатляющее доказательство активности ее властного фаворита ждало их. Потемкин ускорил работы на новой верфи в Херсоне; и в результате они стали свидетелями спуска на воду трех военных кораблей. Самый крупный из них, 80-пушечный, сама Екатерина окрестила именем «Иосиф II».

Оттуда императорская процессия направилась к столь желанному приобретению — Крыму. В этом татарском ханстве плодотворный ум и сильная личность Потемкина сотворили чудеса. Прошло всего четыре года с тех пор, как Императрица, радуясь присоединению этого выгодного плацдарма, указала на карте на небольшой городок Ахтиар, переименовала его в Севастополь и приказала построить верфь и флот. Теперь, в июне 1787 года, когда союзные монархи поднялись на холмы, возвышающиеся над этой гаванью, правитель Габсбургов испустил крик удивления и восхищения. Ибо внизу лежала эскадра военных кораблей, готовых, казалось, сняться с якоря и водрузить крест на куполе Святой Софии в Константинополе.

До сих пор Иосиф II не проявлял рвения, подобающего союзнику и поклоннику. Правда, он не открыто нарушал условия договора 1781 года, бывшего его надежным оплотом среди бурь его правления. Но этот союз стал прелюдией к грандиозным замыслам, вызывавшим одновременно и вожделение, и недоверие. Они были направлены ни на что иное, как на раздел Османской империи в Европе. Должны были вспомниться славные дни принца Евгения, и после изгнания татарской орды за Босфор Австрия должна была приобрести турецкие земли, которые тот военачальник отвоевал для нее по Пожаревацкому миру (1718 г.), а именно: Темешварский банат, северную половину Сербии и районы Валахии вплоть до реки Алту. Единственным прямым приобретением Екатерины должна была стать татарская территория к северу от Черного моря вплоть до Днестра. Что касается Молдавии и Валахии, то они должны были образовать независимое королевство под управлением христианского князя (этот план окончательно осуществился в 1858 году); а остальная часть Балканского полуострова должна была управляться любимым внуком Императрицы, принцем Константином.

Внешне этот раздел казался сулящим Австрии справедливую долю. Но вскоре стало ясным, что алчный гений Московии превратит номинально независимые королевства Константинополь и Румынию в вассальные владения и преградит Австрии путь к Нижнему Дунаю, Эгейскому морю и нижней части Адриатики. В Вене еще не забыли уроки первого раздела Польши. К тому же австро-российский договор лишь незначительно продвинул интересы Иосифа II в Германии. Екатерина мало что сделала для продвижения его излюбленного проекта бельгийско-баварского обмена; и, не считая женских вспышек гнева, она серьезно не противодействовала созданию Лиги немецких княжеств, с помощью которой Фридрих Великий сорвал это почти революционное предложение (1785 г.). Вероятно, этим объясняется нежелание Иосифа давать волю южным устремлениям Царицы в том году. Ближе к концу года сэр Роберт Мюррей Кит, британский посол в Вене, сообщил, что поездка Царицы в Херсон отложена, а четыре дня спустя он записал примечательный разговор, в ходе которого Император выявил свое неприятие опасных замыслов относительно раздела Турецкой империи, обсуждавшихся в то время. «Могу сказать вам наверняка, — заявил он, — que si jamais tous les coquins se rompent avec l’Empire Ottoman [что если все негодяи порвут с Османской империей], Франция твердо намерена сделать решительный шаг, овладев Египтом. Об этом мне достоверно известно из нескольких источников; сам господин де Тотт говорил мне в Париже, что объехал весь Египет по приказу своего Двора, чтобы разведать эту страну в военном отношении и составить план ее завоевания».

В этих словах заключается, вероятно, причина отсрочки российских планов против Турции. Они также примечательны тем, что должны были способствовать усилению недоверия, которое Питт и Кармартен испытывали к Франции. Ее главный министр, Верженн, выступал в роли защитника Турции против России, напоминая тем самым политику времен Людовика XV, которая в 1739 году помогла отторгнуть от Австрии завоевания принца Евгения и возвратить их Блистательной Порте. Но под этой видимостью заступничества, по-видимому, скрывалась альтернативная политика — содействие разделу Турции при условии, что Франция получит Египет и некоторые другие выгодные посты в Леванте. Как мы уже видели, Франция была занята в Египте и на Востоке планами, которые, вероятно, поразили бы мир, если бы она закрепилась в Голландских Нидерландах в 1787 году.

Вступление сговорчивого и распутного Фридриха Вильгельма на прусский трон в 1786 году и занятость Англии и Франции последовавшим за этим голландским кризисом позволили теперь Иосифу удовлетворить просьбу Царицы присоединиться к ней в поездке в Крым. После долгих колебаний он неохотно дал свое согласие. Его престарелый канцлер, принц Кауниц, поборник союза с Россией и Францией, посоветовал ему направить императорские переговоры на баварский обмен и роспуск Княжеского союза (Фюрстенбунда). Екатерина пожелала иного. Под ее влиянием взгляды Иосифа претерпели заметную ориентацию. Он вернулся в Вену, фактически обязавшись участвовать в войне за раздел Турции.

Изменение в политике Иосифа было данью уважения мощи воли Царицы. В ее личности, как мы уже видели, таились исключительные способности к очарованию и повелеванию. Ее живость и обаяние, сменявшиеся настроениями каприза или ярости, составляли характер, женственный в своей импульсивности и обладающий мужской силой. Бывшая принцесса Ангальт-Цербстская, которая путем череды дерзких интриг и, вероятно, убийства своего супруга Петра III стала величайшей самодержицей столетия, по-прежнему сохраняла интеллектуальную свежесть юности. Ее характер и карьера представляют собой ряд причудливых контрастов. Нищета ее воспитания, распутные приключения ее ранней юности и чудовищные преступления зрелых лет наложили бы неизгладимый отпечаток на менее примечательную и привлекательную личность. Но в вольном петербургском обществе уже давно вошло в привычку сглаживать огрехи добродетели с помощью легких определений, подобных тому, которое величественная риторика Борка применила к рыцарству Версаля, — о том, что «сама порочность наполовину теряет свое зло, лишаясь всей своей грубости».

Безусловно, интеллектуальная проницательность и светские чары этой волшебницы бросали очарование на ее окружение. Французские и немецкие философы восхваляли ее образование и остроумие, но врожденная проницательность удерживала ее от чего-то большего, чем мимолетное увлечение подрывными теориями, которым суждено было посеять хаос во Франции. Здесь, как и в своих любовных интригах, она соблюдала определенную долю житейской осмотрительности, так что ни один фаворит не мог рассчитывать на долгое правление грабежей. Таким образом, то по прихоти, то по замыслу, она держала преданность и надежду в постоянном напряжении; и к ней почти можно было применить, даже в возрасте пятидесяти девяти лет, шекспировскую характеристику Клеопатры:

Age cannot wither her, nor custom stale

Her infinite variety; other women cloy

The appetites they feed; but she makes hungry

Where most she satisfies.

Подобно «змее старого Нила», Екатерина имела немало слабостей; и они могли бы привести ее к гибели в более суровую эпоху, последовавшую за этим; но судьба вывела ее на передний план в то время, когда Фридрих Великий желал дружбы с России, а политика Габсбургов колебалась между консерватизмом Марии Терезии и прожектерством ее сына Иосифа. Таким образом, Царица могла творить свою волю с увядающими державами, Турцией и Польшей, и подняла престиж своей империи на невообразимую высоту.

Несколько проницательных наблюдателей не были ослеплены этим блеском. Сэр Джеймс Харрис, отправившийся в качестве британского посланника в Россию в 1778 году для укрепления дружбы и, по возможности, союза с Екатериной, верно разглядел внутреннюю слабость ее положения. Она заключалась в внезапности ее возвышения, варварстве ее народа, бесстыдных хищениях министров и чиновников и изменчивости московской политики. Последний изъян он объяснял особенностями самой Императрицы, которые резюмировал следующим образом: «Ей присущи мужская сила ума, упорство в следовании плану и бесстрашие в его осуществлении; но ей недостает более мужественных добродетелей — рассудительности, сдержанности в процветании и точности суждений, в то время как в высокой степени ей свойственны слабости, вульгарно приписываемые ее полу, — любовь к лести и ее неразлучная спутница, тщеславие, [а также] невнимание к неприятным, но спасительным советам». Шесть лет спустя он заострил свою критику и охарактеризовал ее как ведомую страстями, а не рассудком и аргументами; ее предрассудки, хотя и легко возникавшие, были непоколебимы; ее хорошее мнение было подвержено постоянным колебаниям и прихотям; и ее решения могли завести ее куда угодно. Таково же было мнение графа де Сегюра, французского посла, писавшего о возобновленных в 1787 году турецких планах: «Мы до такой степени привыкли видеть, как Россия сходу бросается в самые рискованные предприятия, а Фортуна столь упорно ей помогает, что невозможно объяснить действия этой державы с позиций научной политики».

Эта особенность отнюдь не отталкивала Иосифа II. Гордясь применением разума к политике, этот венценосный философ забыл посоветоваться с ее сестрой-близнецом — осмотрительностью. В своей многоязычной империи, которая уже ощущала первые ростки национального принципа, он проводил централизующие законы — аграрные, социальные и религиозные, — которые быстро вызвали враждебность тех, кого он намеревался возвысить. Наряду со всем этим он продвигал замыслы, дестабилизировавшие Германию, Бельгию и Польшу; и теперь, словно всего этого было недостаточно, он оказался втянут в водоворот турецких предприятий Екатерины.

Ошибочно полагать, что у Иосифа не было практических целей. Он надеялся приобрести у Турции территории, которые открыли бы торговлю на Адриатике и Нижнем Дунае, и рассчитывал на укрепление российского союза, на который уповал ради продвижения своих целей в Германии и Бельгии. И тем не менее редко монарх принимал решение, столь чреватое опасностью. По правде говоря, оно стало результатом преобладания более способного и решительного характера над характером великодушным, но несбалансированным, дерзким, но неустойчивым. Если бы Император осмотрительно оценил обстановку, он должен был бы увидеть, что она благоприятствует скорее Екатерине, чем ему самому. Ее не донимали никакие внутренние смуты, в то время как его земли, особенно Нидерланды (Pays Bas), кипели от мятежного возбуждения. Она умиротворила туркофильские настроения Франции, даровав выгодный торговый договор; а Монморен, преемник Верженна, был слабее сам по себе и менее способен поддержать Султана. Короче говоря, у Екатерины руки были развязаны, в то время как у Иосифа они были заняты.

Союз между Россией и Польшей в это время обрел новую жизнь. Во время своего триумфального путешествия Екатерина приняла дань уважения от своего бывшего любовника, Станислава, короля Польши, и получила от него обещание помощи 100 тысячами польских войск для турецкой войны, а «также для любого другого столкновения» — фраза, направленная против Пруссии на случай, если та осмелится вмешаться. Ценность этого обещания вскоре подверглась сомнению. Монарх в Польше уже давно был лишь номинальной фигурой, в то время как реальная власть принадлежала могущественной и амбициозной знати, которая под предводительством семей Чарторыйских и Потоцких всегда тяготилась московским преобладанием и теперь отказывалась помогать Екатерине в усмирении их естественного союзника, Султана. В 1790 году их взгляды должны были взять верх; но пока ресурсы Польши казались ей послушными по первому зову.

Поэтому перспективы Екатерины были исключительно блестящими. Но на сей раз Фортуна сыграла с ней злую шутку. После отъезда Императора из Крыма и в то время, когда она еще с умилением озирала военные приготовления на его новой верфи, пришли известия об угрожающих перспективах урожая в России. «Императрица, — писал Фицгерберт 24 июля, — почти сразу после отъезда из Крыма впала в глубокую и заметную депрессию, сопровождавшуюся временами бурными вспышками дурного настроения; и в таком состоянии оставалась практически без перерыва до нашего прибытия сюда [в Царское Село]». Он приписывал эти меланхоличные настроения неурожаю зерновых, который потребовал немедленной закупке иностранного хлеба на 5 миллионов рублей и распределению армии Потемкина по рассредоточенным квартирам.

Вести большую кампанию, когда хлеб продавался по ценам голодного времени, было невозможно. В этом затруднительном положении Императрица решила прикрыть свое отступление парадом дипломатической бравады. Она направила в Константинополь специального посланника Булгакова с требованием признать за ней княжество Грузию и передать этот и другие спорные вопросы на посредничество Франции и Австрии. Шаг этот был искусен; но в подобных случаях успех блефа зависит от того, не заметит ли противник слабости, служащей для него прикрытием. Между тем Блистательная Порта, хотя обычно и инертная, разгадала этот секрет и решила противостоять бесконечным оскорблениям. В течение тринадцати лет ортодоксальные мусульмане страдали под унижениями Кючук-Кайнарджийского мирного договора (1774 г.), признавшего полную независимость татарских ханов Крыма и Кубанской долины и в туманных выражениях допускавшего Царицу в качестве защитницы христианских подданных Порты. В 1783 году, благодаря австрийской поддержке, Екатерина захватила Крым; а теперь она предъявила права на Грузию. Чаша унижений была переполнена; и мусульманская гордыня пренебрегла тем, чтобы испить ее.

Депеши сэра Роберта Эйнсли, британского посла в Константинополе, достаточно ясно показывают мотивы, побудившие то правительство нанести неожиданный удар. 25 июня 1787 года он докладывал Кармартену, что Порта рассматривает поездку Царицы и ее военные приготовления как направленные на истощение терпения и ресурсов турок, у которых, как утверждалось, уже было готово 240 тысяч человек близ Дуная и другие силы в Азии. Если она, добавил он, не объяснит свое нынешнее поведение, «я опасаюсь, что они начнут военные действия» и «нанесут удар в самое сердце в Крыму». 10 июля он заявил, что прочного мира быть не может, пока Россия удерживает Крым вопреки Кючук-Кайнарджийскому договору. «Честь Султана, безопасность этой Империи, интересы магометанской религии и таковые [sic] справедливости требуют, чтобы... независимость Крыма была восстановлена. Правда, Порта согласилась на уступку; но этот акт, вырванный из ее слабости, был недобровольным и несправедливым. Короче говоря, он может быть обязательным лишь до тех пор, пока не представится удобная возможность свести на нет его последствия. Это, милорд, похоже на мнение Кабинета и мотив их обширных приготовлений, но они не уверены в успехе и боятся нападать, пока сама Россия не предоставит повод». Он добавляет, что турецкие министры считали миссию Булгакова призванной «затянуть лето»; но турецкие ополчения вряд ли удастся удержать вместе.

Что касается увертливых предложений о посредничестве со стороны Франции и Австрии, то Порта отвергла их все и отказалась принимать любые условия, в которых не участвовала бы Великобритания. Великий Визирь лелеял надежду, что Австрия и Россия на самом деле не связаны договором, и казалось, скорее желал разрыва, чем избегал его. 30 июля Рейс-эфенди спросил нашего посла, что предпримет Англия в случае русско-турецкой войны. Эйнсли ответил, что она «будет сохранять строгий нейтралитет», и настоятельно подчеркнул необходимость мира. «Мы никогда не купим мир на бесчестном ультиматуме, выдвинутом Россией», — ответил турецкий министр и с восточной утонченностью добавил, что если она не уступит, война должна начаться «до того, как пройдут многие месяцы». Эйнсли полагал, что это предвещает войну весной 1788 года.

Но 16 августа Султан нанес быстрый и сильный удар. Несомненно, до него дошли вести о голоде в России и рассредоточении сил Потемкина. Было очевидно, что на какое-то время несостоявшийся агрессор был вынужден перейти к обороне. Не благоразумнее ли было тогда нанести удар самому, не дожидаясь, пока он обрушится в следующем году, и возможно, как со стороны Австрии, так и со стороны России? Правда, турки не были готовы — они никогда не были готовы. Но их недавние успехи против мамлюкских беев в Египте и мятежного Махмуд-паши в Албании воодушевили их на шаг, который привел в полное замешательство все кабинеты Европы. 16 августа, после долгой беседы с Великим Визирем, Булгаков и пять членов его свиты были схвачены и препровождены в Семибашенный замок, где их содержали под строгой стражей. Это был турецкий способ объявления войны не на жизнь, а на смерть. Порта оправдывала это соображениями надругательств над ее флагом в Кинбурне и Севастополе; но этот инцидент добавил злобы к ненависти Екатерины, и она поклялась утолить свою месть на дерзких неверных. Ее ярость была тем сильнее, что на сей раз ее перехитрили. Фицгерберт, услышав о новаторском объявлении войны со стороны турков, заявил Кармартену, что оно должно было разрушить все ее расчеты, ибо он знал, что воинственный тон заявлений Булгакова «на самом деле предназначался для достижения противоположного эффекта».

* * * * *

Этим событиям суждено было мощно повлиять на карьеру Питта. В одном отношении они затрагивают его репутацию, ибо Екатерина в своем исступлении обвинила его в подстрекательстве турков к нападению на нее. Обвинение было вполне естественным. Она долгое время выказывала неприязнь к Англии в едких словах и враждебных действиях. Не раз она отметала попытки Питта заключить союз и отвергла его предложения о торговом договоре, в то время как даровала это благодеяние Франции (январь 1787 г.). Более того, вспышка войны на Востоке пришлась как нельзя более кстати для Великобритании и Пруссии во время кризиса голландских волнений и позволила Двору в Берлине уверенно бросить свои войска против патриотов в Голландии. Толчок, данный со стороны Константинополя в тонко сбалансированный калейдоскоп дипломатии, принес поразительные результаты. Подвижные державы — Россия, Австрия и Франция — оказались намертво зафиксированы, в то время как доселе статичные государства, Пруссия и Англия, получили свободу для стремительных действий.

Тем не менее неверно, будто этот толчок исходил от Питта и Кармартена. Они по-прежнему цеплялись за традиционную британскую политику благосклонности к России, которую восторженно поддерживал Фокс. Наше правительство поручило Фрейзеру в Санкт-Петербурге выразить сожаление по поводу начала войны и предложить, совместно с Пруссией, наши добрые услуги для восстановления мира. Питт также сообщил Воронцову, российскому послу в Лондоне, о своем желании установить хорошие отношения с Россией и заявил, что не станет противиться приобретениям турецкой территории. Все свидетельства указывают на то, что он старался предотвратить боевые действия, которые должны были разрушить существующий порядок на Востоке и, вероятно, завершиться всеобщей войной. Поскольку озабоченность Пруссии была столь же велика (к концу 1787 года стало очевидно, что Австрия вступит в войну), две протестантские державы сблизились для совместных действий, хотя пока еще и не для реального союза.

Фактически именно здесь кроется причина сдержанности Питта в заключении этого соглашения. Он по-прежнему предпочитал иметь в качестве союзника Россию, а не Пруссию. Но его ухаживания за Екатериной завершились невыполнимым требованием о том, чтобы он отозвал Эйнсли из Константинополя. Тем не менее лишь в середине марта 1788 года Питт предпринял шаг, неугодный ей, запретив ее агентам нанимать российские транспортные суда в Англии. Императрица продемонстрировала свое раздражение этими строгими понятиями нейтралитета, публично приняв знаменитого американского капера Пола Джонса.

Отношение Питта к Австрии поначалу было столь же дружелюбным. 14 сентября 1787 года Кармартен направил в Вену заверения в том, что русско-турецкая война ничего не изменит в дружбе Георга III к Австрии, и что мы будем поддерживать «твердую систему этой страны, направленную на то, чтобы способствовать по мере возможности сохранению всеобщего спокойствия или его скорейшему восстановлению, если оно, к несчастью, будет нарушено». Посредством этих и других предложений Питт и Кармартен тщетно пытались оторвать Авструю от России, а также рассеять призрак Тройственного союза между Францией, Россией и Австрией, который долго преследовал коридоры Уайтхолла. В начале 1788 года этот призрак был развеян нападением Австрии на турков, которого Франция старалась не допустить, и Питт почувствовал себя свободным принять предложенный союз с Пруссией, который, как мы видели в главе XVI, окончательно оформился в августе 1788 года.

Кампания этого года лишена интереса. Нехватка хлеба у русских и обычная неподготовленность турков затормозили операции, которые привели к ожесточенному столкновению лишь в одном пункте. Крепость Кинбурн, недавно приобретенная русскими, контролировала эстуарий, образованный сближающимися реками Днепр и Буг. Она стояла напротив турецкой крепости Очаков, которая считалась главным оплотом османов на Востоке. В начале октября 1788 года они предприняли попытку захватить Кинбурн как прелюдию к желанному завоеванию Крыма. Но в этой крепости находился сухощавый маленький ветеран, который ел солдатский хлеб, поражал их на рассвете пением петуха и резюмировал свои тактические идеи вдохновляющими словами: «На них с холодным оружием!» Личность Суворова стоила целого армейского корпуса, ибо она была неразрывно связана с победой. Теперь он ждал за стенами Кинбурна, пока турецкий флот высадит 5 тысяч отборных янычар ниже города. Затем стремительной вылазкой, сопровождаемой атакой десяти конных эскадронов на флангах, он разгромил этот фанатичный отряд и сбросил его в море. В живых осталось лишь 700 турков. Дело не имело первостепенного значения, но оно ободрило русских перед более масштабными предприятиями следующего года.

Между тем Екатерина, кипя от злости из-за плачевного начала своей завоевательной войны, упрекала своего союзника в медлительности с приходом ей на помощь. Но Иосиф оказался в затруднительном положении. Брожение в Нидерландах и Венгрии нарастало. Тесный союз Англии и Пруссии в голландских делах вызывал у него серьезную озабоченность; и, как мы видели в главе XIV, французское министерство стремилось поскорее замять споры в Голландии, отчасти для того, чтобы получить свободу рук для поддержки Султана. Монморен решил помешать разделу Турецкой империи и оказал давление на Кауница, который всегда косо смотрел на восточные авантюры. Тем не менее к ноябрю Иосиф решился на войну. Австрийцы предприняли бесславную попытку внезапного нападения на Белград; а в феврале 1788 года была объявлена война.

Последовавшая кампания оказалась богата на сюрпризы. Как часто случается, союзники ждали друг друга, чтобы начать кампанию, и таким образом потеряли начало лета. Русские из-за вооружения шведов и бездарности Потемкина сделали гораздо меньше, чем ожидалось; и вся тяжесть османского натиска в конечном счете обрушилась на австрийцев. Иосиф был вынужден отступить к Темешвару в ночь на 20 сентября, и среди имперцев воцарилась паника. Эта разношерстная армия, приняв крики своих различных народностей за боевой клич турок, открыла беспорядочный огонь по мнимым преследователям; а османы, услышав этот вавилонский шум, в конце концов усилили натиск на беглецов и захватили 4 тысячи человек вместе с большей частью артиллерии и припасов. Мор завершил дело, начатое мусульманами; и таким образом получилось, что усилия 200 тысяч австрийцев не привели ни к чему иному, кроме сдачи Хотина и трех других пограничных крепостей второго ранга. Это бесславие омрачило блеск их оружия, подорвало здоровье Императора и придало новые силы Герцбергу и многочисленным врагам габсбургской монархии.

* * * * *

Главную причину этой позорной неудачи в конечном счете можно проследить до влияния, которое уже давно действовало издалека, а именно — неугомонных амбиций Густава III Шведского. Летом 1788 года этот монарх внезапно обнажил меч против Екатерины и с выгодного плацдарма своей финской провинции двинулся в сторону Санкт-Петербурга. Этот угрожающий маневр заставил Императрицу отозвать часть своих сил, обрек остальные на оборону и тем самым подверг австрийцев вышеописанной дерзкой атаке.

Учитывая, что Питта считали главным виновником этих событий, мы должны сделать здесь паузу, чтобы обрисовать характер и карьеру Густава III. Из трех монархов, рассматриваемых в этой главе, он далеко не самый неинтересный. Соперничая с Екатериной в интеллектуальной проницательности и капризной своенравности, он превосходил ее в великодушии, добродетели и рыцарстве. В нем есть жилка романтизма, облагораживающая замыслы и придающая трагизм неудачам Иосифа II; но швед превосходил Габсбурга как по стойкости, боеспособности и обаянию, так и по разносторонности натуры. Он представлял собой сгусток поразительных противоположностей. Хрупкого телосложения, от природы деликатный и меланхоличный, он с жаром бросался в рискованные и дерзкие предприятия. Поочередно поэт и юморист, драматург и воин, набожный, но неисправимый интриган, он манил, пленил, подавлял или перехитрял шведский народ так, как никто не делал со времен Карла XII. По правде говоря, он казался реинкарнацией этого злосчастного правителя, особенно в своем умении выжимать максимум из своего народа и вести его на подвиги, превосходившие его силы. Со дня летнего солнцестояния 1771 года, когда молодой король открыл заседание сословий тронной речью, стало очевидно, что его железная воля и пленительное обращение могут вернуть Корону власть, отнятую у нее несколько лет назад «шляпами» — фракцией оппозиционных дворян и бюргеров. Четырнадцать месяцев спустя Густав нанес свой удар. Несмотря на русское золото, вливаемое на поддержку «шляп», король склонил на свою сторону народ и армию, запер несговорчивый Сенат в их палате, сорвал узурпационную власть Риксдага и отныне правил в интересах своего народа. Было в его духе то, что свой государственный переворот (coup d’état) он предварял премьерой шведской оперы, либретто которой сам отредактировал.

С тех пор «королевский чародей» правил по своему усмотрению, и Швеция вернула себе большую часть былого престижа. Традиционный союз с Францией был возобновлен; и какое-то время ревнивая Екатерина казалось бы мирилась с новым порядком вещей в Стокгольме. На самом деле она не переставала плести интриги там, равно как и в Варшаве, стремясь вернуть времена раскола и слабости. Расточительность Густава играла ей на руку. Понемногу фракции возвращали утраченные позиции; Риксдаг 1786 года отверг все королевские меры, кроме одной; и король был вынужден править еще более единолично.

Русско-турецкая война дала ему теперь шанс, которого жаждал его неспокойный дух, а именно — попытаться вернуть хотя бы часть забалтийских земель, уступленных России, и расторгнуть тайный русско-датский союз, нацеленный на свержение существующего режима в Швеции. Поэтому он заключил союз с Султаном на условии получения ежегодной субсидии в 1 миллион пиастров. Кроме того, он зондировал почву при дворах Берлина, Варшавы и Парижа, но не получил никакого поощрения. В Лондоне, как мы уже видели, его домогательства на Рождество 1787 года были отвергнуты. Они были возобновлены весной 1788 года и удостоились большего внимания, поскольку целью Питта тогда было привлечение некоторых второстепенных государств в проектируемый Тройственный союз. Но пылкий дух Густава далеко перешел черту. Его требования денег были подозрительно велики. «Швеция, — писал Кармартен Харрису 20 июня 1788 года, — обладает самым ненасытным аппетитом к субсидиям, но из-за колоссальной непомерности ее требований лишила нас возможности продвигаться дальше в этом вопросе на данный момент».

Это было к лучшему; ибо Густав тогда готовился бросить перчатку России. В начале июля он отплыл в Гельсингфорс и предъявил Екатерине яростный ультиматум, требуя от нее уступить шведам Карелию и Лифвонию, а также вернуть Крым Султану. По получении этого изумительного послания имперская фурия то бушевала, то плакала, то клялась. Кризис был поистине серьезным. В самом Санкт-Петербурге и его окрестностях находилось всего 6 тысяч солдат.

Тем не менее она действовала с присущей ей энергией. Она призвала ополчение; и ее флот под командованием адмирала Грейга, укомплектованный в основном британскими офицерами, приготовился оспаривать у Густава господство в Финском заливе. В этом он преуспел. Он нанес меньшим морским силам шведов суровый удар и вскоре запер их в Свеаборге. Между тем продвижение шведов из их финской провинции на русскую столицу было остановлено мятежом офицеров, быстро перекинувшимся на рядовой состав. Причины этого события до сих пор неясны. Поклонники Густава приписывали его фрондерству дворян и подкупу Екатерины. Шведская оппозиция, а также Чарльз Кин, британский посланник в Стокгольме, объясняли его как закономерный результат расточительности и честолюбия монарха, который, не довольствуясь нарушением конституции и разорением финансов своей державы, безрассудно вверг ее в борьбу, к которой не был готов. В результате, когда его плохо одетые и плохо накормленные ополченцы обнаружили, что русские набеги на Финляндию — это миф, и что единственными врагами являются королевские амбиции и голод, они тут же расстроили планы первого, учредив армию как «конфедерацию» и заявив о своем стремлении к миру. Если уж должна быть война с Россией, пусть ее законно объявит свободно избранный риксдаг в Стокгольме. Шведские экипажи в Свеаборге, где не хватало ни продовольствия, ни боеприпасов, отчасти присоединились к этому движению; и всеобщий характер недовольства, заставивший Густава с позором вернуться в Стокгольм, пожалуй, служит достаточным доказательством того, что в действие были приведены силы более масштабные, чем партийный дух, и более мощные, чем иностранное золото.

Как бы ни объяснялся этот факт, несомненно то, что шведы, находясь почти на расстоянии удара от русской столицы, остановились, прислали предложения о перемирии, а затем отступили в Финляндию. Екатерина была спасена; но после взятия Очакова у турок она излила свой желчь в одном из своих леденяще-блестящих изречений (mots): «Поскольку мистер Питт желает прогнать меня из Санкт-Петербурга, я надеюсь, он позволит мне укрыться в Константинополе».

Для Императрицы было естественно подозревать Англию и Пруссию в причастности к шведскому предприятию, ибо она сама в аналогичной ситуации подтолкнула бы Густава. Но свидетельства в британских архивах доказывают, что ни Георг III, ни Фридрих Вильгельм, ни Питт, ни Герцберг не приложили к этому руки. Георг III и Питт любили мир, потому что он был экономичным. Весь призыв и лето они пытались осуществить умиротворение. 16 мая 1788 года Министерство иностранных дел отправило депешу Эйнсли с призывом сотрудничать с Дицем, прусским министром при Порте, дабы, если возможно, подготовить почву для совместного посредничества Англии и Пруссии с целью умиротворения на Востоке; но он должен был остерегаться вступать в иные планы, которые мог иметь в виду берлинский двор — намек на амбициозный проект обменов, созревавший в голове Герцберга. Относительно шведских дел депеша гласила следующее: «Шведские приготовления вызывают много домыслов как в России, так и в других местах: заявленной целью является необходимость иметь респектабельную силу в этом Королевстве, пока Россия снаряжает столь грозный флот». Из этого и других признаков очевидно, что Питт и Кармартен, отнюдь не ожидая войны на Балтике, были сосредоточены на планах по ее остановке на Дунае и Черном море.

Что касается Фридриха Вильгельма, то он не желал войны на Севере, поскольку она должна была урезать его удовольствия; Герцберг же — потому что мир позволил бы ему более систематично плести свои планы. Юарт, наш деятельный и ревностный посланник в Берлине, хорошо знавший Герцберга, сообщал Кармартену 19 июня, что Пруссия крайне осторожно относится к завязыванию каких-либо связей со Швецией. Девять дней спустя он докладывал, что Густав заключил союз с Турцией, но, вероятно, не нападет на Екатерину, если только она не пошлет флот из Кронштадта в Средиземное море. 25 июля, упомянув об объявлении Швецией войны России, он добавил, что стокгольмский двор надеется на поддержку Пруссии лишь в той мере, в какой это необходимо для сохранения спокойствия Дании. Что до него самого, то он отчитал шведского посланника.

По правде говоря, действия Густава раздосадовали и Англию, и Пруссию. Они выразили ему свое неосуждение его поведения в резких выражениях. 29 августа Кармартен писал Юарту, осуждая поступки Густава, но добавляя, что союзники должны вмешаться, чтобы остановить войну на Балтике. Питт также, услышав о датских приготовлениях, решил спасти Густава от полной гибели. 1 сентября он написал следующее Гренвиллю (не Кармартену, заметьте): «Мы уже писали в Берлин с полномочиями Юарту направить предложение о нашем совместном посредничестве, если король Пруссии согласится, и теперь это кажется тем более необходимым. Наше вмешательство может предотвратить его [Густава] превращение в совершенно незначительную фигуру или зависимость от России, и это представляется мне существенным моментом». Восемь дней спустя Кармартен заверил прусский двор в своем удовлетворении тем, что тот присоединится к предложенному посредничеству.

Кризис был поистине критическим. Екатерина думала куда меньше о бегстве в Константинополь, чем о том, чтобы изгнать Густава из Стокгольма. Ее договор с Данией содержал тайные статьи, обязывавший этот двор к союзу с ней в случае русско-шведской войны; а молодой кронпринц датский, хотя и являвшийся по браку племянником Густава, страстно жаждал кампании, сулившей привести к разделу шведского королевства. Превосходный флот датчан и обладание ими Норвегией предоставляли им отличные возможности для вторжения в открытую местность близ важного города Гетеборга; и захватите они его однажды, они легко могли бы подчинить себе юг и позволить фракциям в Стокгольме завершить их дело.

К счастью, в Копенгагене находился один из способнейших британских посланников. Хью Эллиот, брат сэра Гилберта Эллиота, был человеком решительным и находчивым. Его манеры и склад ума в равной степени сочетали черты военного и дипломата; а природа наделила его величественным видом и мелодраматическими приемами, которые весьма действенны в кризисной ситуации. Какое-то время он подозревал амбициозные виды кронпринца датского, который, несмотря на свое несовершеннолетие, правил страной через всемогущего министра, графа Бернсторфа. Их поведение теперь было зловещим. Отводя от себя подозрения, они сожалели, что договор с Россией вынуждает их напасть на Швецию, и приветствовали предложение Эллиота о британском посредничестве как средство предотвращения подобного бедствия. Возможно, это было искренним убеждением Бернсторфа; ибо Эллиот позже выяснил, что русская партия поклялась погубить его, если он поддержит воинственную политику.

Доподлинно известно, что Бернсторф поручил Шенборну, датскому посланнику в Лондоне, расточать медовые речи Кармартену, фактически приглашая дружественное посредничество Англии. В ответ Кармартен «сказал ему, что Король чрезвычайно сожалеет о разрыве, произошедшем между Россией и Швецией, и заверил его в горячем стремлении Его Величества способствовать по мере возможности восстановлению спокойствия на Севере». Кармартен отправил специального курьера к Эллиоту, чтобы тот мог немедленно предложить посредничество Англии, Пруссии и Голландии между Данией и Швецией. Бернсторф принял это предложение 25 августа самым дружелюбным образом и пообещал обуздать воинственный пыл кронпринца. Четыре дня спустя у Эллиота состоялась беседа с принцем в надежде опровергнуть упорные слухи о том, что Англия подстрекала и Султана, и короля Швеции к нападению на Россию. Принц принял его опровержения, но заверил его, что датчане должны выполнить свои договорные обязательства перед Россией.

Эти серьезные новости заставили Питта вновь напрямую вмешаться в дипломатические дела и составить депешу от 9 сентября Эллиоту. В ней он заявлял, что инструкции, уже отправленные ему и Юарту в Берлин, свидетельствуют о горячем стремлении британского правительства к прекращению боевых действий на Балтике, «которые могут нанести ущерб балансу сил в этой части света». Он выражал сожаление по поводу агрессивных намерений датского двора, поскольку они противоречат его подлинным интересам и наверняка «расширят бедствия нынешней войны таким образом, что это неизбежно вызовет самые серьезные опасения и окажет большое влияние на поведение всех тех дворов, которые заинтересованы в относительном положении различных держав Балтики».

Таким образом, Питт глубоко сожалел о начале войны на Севере, но тем не менее был полон решимости предотвратить угрожающий распад Швеции. Прусский двор придерживался еще более твердых взглядов по этому вопросу и выражал негодование по поводу датского вторжения в Швецию «после неоднократных заверений датского министра в миролюбивых и умеренных намерениях». В Берлине царило такое сильное раздражение, что Фридрих Вильгельм решил подготовить декларацию о том, что если Дания нападет на Густава, 16 тысяч пруссаков немедленно вторгнутся в датское герцогство Гольштейн. Юарт тут же сообщил Эллиоту о полном согласии Пруссии с Англией, что позволило последнему вести рискованную игру. Вечером 17 сентября, следуя совету Юарта, он решил сесть на лодку до шведского берега и направиться в штаб-квартиру Густава. Новость, окончательно подтолкнувшая его к этому решению, заключалась в том, что шведский монарх решил принять предложенное посредничество не союзников, а Франции. Эллиот надеялся изменить это решение и обеспечить торжество британского и прусского влияния при шведском дворе. Похоже, он не получал цитируемую выше депешу Питта или даже специальные инструкции, отправленные немного раньше; но он знал достаточно, чтобы говорить свысока, что должно было разрушить надежды Екатерины и кронпринца датского.

Мы оставили Густава в Стокгольме. Там он изо всех сил старался подавить недовольство бюргеров; но вполне вероятно, что революция все же разразилась бы, если бы не угроза датского вторжения и надвигающаяся потеря Гетеборга. Национальная опасность способствовала затишью межпартийной борьбы; и король, вверяя свою королеву и детей народу, ускакал в Даларну, чтобы поднять местных лояльных горняков и крестьян на борьбу с захватчиками. Хотя он произнес перед ними зажигательную речь на том самом месте, где Густав Ваза обращался к народу с памятными призывами, их ответ был неопределенным; но, собрав небольшой отряд, он двинулся в сторону находящегося под угрозой города.

По дороге он встретил британского посланника в городке Карлстад. Одиннадцать дней Эллиот разыскивал короля и теперь нашел его без войск, без свиты, с небольшой горсткой плохо вооруженных крестьян (29 сентября 1788 г.). Монарх с горечью воскликнул, что подобно Якову II он вынужден покинуть свое королевство, став жертвой амбиций России, предательства Дании, фракционной измены своих дворян и собственных ошибок. На это Эллиот ответил: «Сир, отдайте мне Вашу корону; я возвращу ее Вам с приумноженным блеском». Затем он рассказал ему о предложении Англии и Пруссии выступить посредниками от его имени. Поначалу, помня о своих обязательствах перед Францией, Густав колебался, принимать ли его. Знай он, что Эллиот действует без официальных инструкций, он мог бы пренебречь этим предложением. По правде говоря, Эллиот действовал лишь на основании общего указания о том, что он должен «предотвратить любыми средствами любые изменения в относительном положении северных держав». Если эта формула и была туманной, то она была широкой; и ее оказалось достаточно наряду с более определенной поддержкой из Берлина, чтобы решить судьбу Швеции. Густав тут же решил полностью вверить себя в руки Эллиота. Тот незамедлительно направился в датскую штаб-квартиру, в то время как король поехал в Гетеборг. В этой крепости боевой дух защитников был столь же скуден, сколь и средства обороны. Но ситуация изменилась, когда с наступлением темноты 3 октября промокший и уставший всадник попросил впустить его у ворот. В городе поднялся бум радости, когда стало известно, что Густав находится среди них, предвещая прибытие спасительных отрядов. Теперь о капитуляции не было и речи.

Тем не менее бюргерам пришлось бы туго, доведи датчане свое нападение до конца. Казалось, они собирались это сделать. Эллиот на встрече в их штаб-квартире произвел мало впечатления на кронпринца и главнокомандующего, принца Гессенского. Их родство с Густавом казалось лишь ожесточающим их враждебность фактором, и они несомненно надеялись после падения Гетеборга расчленить шведское королевство и возвысить тесно связанные дома России и Дании. Они двинулись к Гетеборгу и стали готовиться к штурму. Но тем временем Густав, получив помощь от моряков с британских кораблей в гавани, воодушевил горожан готовиться к обороне и занять орудия. Защитники продемонстрировали столь твердый фронт, что датчане 9 октября согласились на предложение Эллиота о перемирии сроком на восемь дней. В течение этого времени прусская декларация достигла их штаба, и жажда завоеваний уступила место страху перед прусским вторжением в Ютландию. Поэтому Эллиот вновь преуспел в продлении перемирия, которое в итоге было расширено до шести месяцев (13 ноября — 13 мая 1789 г.).

Совершенно очевидно, что смелая инициатива Эварта и Эллиота, поддержанная угрозами из Берлина, спасла Швецию от критического положения. Сам король Швеции в письме к Армфельту признавал, что блестящий удар Эллиота, приведший к заключению перемирия, спас его королевство, восстановил баланс сил в Европе и увенчал Англию славой. Эрскин, британский консул в Гетеборге, также заявлял, что если бы не «энергичные и неустанные усилия мистера Эллиота, нет сомнений в том, что этот город и провинция пали бы в руки неприятеля при их первом наступлении». Эллиот также описывал свои достижения в пышных выражениях, вызванных незаслуженным упреком нашего Министерства иностранных дел в том, что его инструкциями было восстановление мира, а не угрозы войной датчанам. Его ответ от 15 ноября гласил: «Успех моих усилий был почти чудом… Если бы я прибыл в Карлстад на двадцать четыре часа позже; если бы я вел переговоры в Гетеборге с меньшей энергией или успехом, чем те, которые навлекли на меня гнев России и пособников безграничных амбиций этого двора, революция в Швеции завершилась бы, и на Севере сформировалась бы коалиция, одинаково враждебная Англии и Пруссии». Затем он обвинил Бернсторфа в двуличии за выражение желания мира, «тогда как датчане наступали на почти беззащитный город, взятие которого бесповоротно решало судьбу Швеции и Балтики»… «Через шесть недель после моего прибытия в Швецию победоносная армия в 12 000 человек, воодушевленная присутствием своего принца, на глазах у блестящего завоевания, была остановлена в своем продвижении моими единоличными усилиями; была вынуждена эвакуировать шведские территории и согласилась на перемирие сроком на шесть месяцев… Пожалуй, в анналах истории не найти более яркого свидетельства почтения, оказанного иностранным принцем королю Англии, какое кронпринц Дании проявил в этот тяжелый момент». Затем он заявил, что усилия прусского посланника не принесли пользы из-за неприязни, которой он пользовался; и что лишь его [Эллиота] влияние помогло исправить вред, причиненный насильственными действиями Густава III в середине октября.

Было бы интересно узнать, что Питт думал об этой напыщенности; однако 5 декабря Кармартен сдержанно похвалил высокопарного посланника и призвал его склонить Данию к Тройственному союзу; поскольку Екатерина теперь отклонила посредничество союзников, в то время как Густав принял его, Дания могла с полным правом отказать ей в требованиях о помощи в следующей кампании. Оспариваемому Дания отказала; но благодаря щедрым тратам российского посольства в Копенгагене (по оценке нашего поверенного в делах Джонстона, составлявшим 500 фунтов стерлингов в день), Екатерина добилась разрешения отремонтировать пятнадцать военных кораблей с Белого моря на той верфи.

Едва почувствовав себя в безопасности, Густав III приступил к разработке планов по усмирению своих врагов как внутри страны, так и за ее пределами. Он созвал риксдаг и принялся просвещать избирателей в отношении их обязанностей, составив список из десяти депутатов, которых должны были выбрать жители Стокгольма. У тех были иные мнения, и они провели в парламент шестерых явных противников короля. В целом, однако, сословия были на его стороне, и он навязал конституцию несговорчивому сословию дворян, благодаря чему получил абсолютный контроль над внешней политикой. Этот триумф автократии произошел в конце апреля 1789 года, всего за неделю до собрания Генеральных штатов в Версале, которое пробило час пробьет для Дома Бурбонов. Густав сообщил Эллиоту о своем решении сохранять мир с Данией, поскольку война с ней «отвлекла бы меня от моей великой цели — безопасности османов и унижения России». Поэтому он умолял Эллиота обеспечить продление датского перемирия на шесть месяцев. Этот посланник к тому времени пришел к пониманию, что главная опасность для Швеции кроется в «романтических проектах славы и возвышения, вынашиваемых самим монархом»; и он указал на необходимость для союзников продиктовать условия мира до того, как он падет под натиском превосходящих сил России. Екатерина уже объявила о своем решении словами: «Когда Густав выскажется своему риксдагу, я скажу свое слово ему».