«Уильям Питт и национальное возрождение»

Дело парламентской реформы в Англии также понесло неисчислимый урон. К чему рассуждать о всеобщем избирательном праве, голосовании по бюллетеням и ежегодных парламентах, как вещал Вестминстерский комитет, если вокруг пестрели свидетельства дикости многоголового чудовища? Герцог Ричмондский, выступавший тогда наряду с Фоксом за программу реформ, которая должна была снабдить чартистов их «шестью пунктами», признавался в письме к Шелберну, что бунты «послужат дискредитации любых попыток народа добиться справедливости собственными силами в любой будущий момент, когда этого потребует причина»; и хотя Чарльз Джеймс Фокс сохранил веру в это дело, однако он и все прочие демократы сочли отныне безнадежной задачей катить камень обратно на ту высоту, куда энтузиазм народа вознес его весной 1780 года. После середины лета того же года различные комитеты и ассоциации проповедовали глухим. Король победил.

Возвращаясь к судьбе Питта, отметим, что Линкольнс-Инн не подвергался непосредственной опасности со стороны погромщиков, хотя со всех сторон его окружали пожары. Желая быть готовыми к худшему, старейшины взялись за оружие и сформировали отряд, в рядах которого Питт получил свой первый опыт волонтерства. Однако документы Инна показывают, что его защищали также 800 человек Нортумберлендского ополчения, которым за провизию было выплачено 364 фунта 12 шиллингов 0 пенсов за те десять дней, пока они находились на гарнизонной службе.

Желание проживающих в Инне членов достойно принять офицеров этого корпуса привело к назначению специального комитета, в который вошли Питт, Пеппер Арден (впоследствии лорд Алванли), Митфорд (впоследствии лорд Редесдейл), Бланд Бёрджес и еще трое. Последний в своих воспоминаниях рассказывает, как по его очереди он пригласил Гиббона и лорда Кармартена пообедать с четырьмя офицерами и другими гостями. Историк, как известно, был чрезвычайно увлекательным собеседником, легко перескакивавшим с одной темы на другую и озарявшим все вспышками остроумия, на которые слушатели должны были отвечать почтительными аплодисментами и несомненным весельем. Вообразите же его изумление, когда после одного из его лучших иностранных анекдотов, касавшегося «царивших тогда модных легкомыслий политической доктрины», с дальнего конца стола раздался глубокий, но чистый голос, спокойно и вежливо оспаривающий правильность истории и уместность ее политического подтекста. Аплодисменты тут же смолкли, и Гиббон с раздражением уставился на стройного юношу, посмевшего бросить вызов его бесспорному превосходству и сидевшего там со спокойным видом поедая виноград. Поскольку это вмешательство было встречено с чересчур большим одобрением, чтобы его можно было проигнорировать или отмахнуться от него с хмурым видом, он попытался сокрушить юношу тяжелой артиллерией. В ответ последовала бойкая стрельба, и завязался острый словесный поединок, за которым собравшиеся следили с самым живым интересом. Наконец искусство и сила атаки выбили историка с одной позиции за другой и оставили его беззащитным, после чего он в сильнейшем гневе покинул комнату. Тщетно Бланд Бёрджес пытался в прихожей успокоить его чувства и уговорить вернуться. «Ни в коем случае, — ответил Гиббон, — этот молодой человек, вне всякого сомнения, чрезвычайно изобретателен и приятен, но должен признать, что его манера беседы совсем не похожа на ту, к которой я привык, так что вы меня решительно извините». Тем временем Питт продолжал развивать предмет спора, «который он обсуждал с таким мастерством, силой аргументации и красноречием, что слушатели прониклись глубочайшим восхищением».

Таков был первый зафиксированный триумф Питта. О, если бы мы знали больше, чем общие контуры этой дискуссии! Но недоброжелательная судьба пожаловала здесь, как и во многих других пунктах, ровно столько информации, чтобы раздразнить аппетит к большему, ровно столько, чтобы дать лишь малейшее представление о тех поразительных способностях, которые с легкостью повергли в смущение Гиббона в пору его расцвета.

Мы мало что знаем о масштабах познаний Питта в юриспруденции или о его мастерстве судебного оратора. Его практика должна была продлиться недолго. Через три дня после окончания беспорядков он был принят в адвокатуру и впоследствии отправился в разъезды по Западному контуру, членом которого состоял. Что касается впечатления, производимого его речами в суде, мне удалось обнаружить весьма немного подробностей, если не считать утверждения в почти современной ему биографии, что его первое дело, которое должно было рассматриваться в Лондоне, касалось спора вокруг торговли с Ост-Индией и что он привлек к себе внимание заседающего на скамье подсудимых лорда Мэнсфилда. Говорят, что он выступал в качестве младшего адвоката по нескольким делам в Дорчестере и Эксетере и привлекал к себе внимание силой аргументации, а не игрой на эмоциях. Короче говоря, его стиль был ясным и аргументированным, а не «привлекательным и страстным». Из Эксетера он был спешно отозван новостями, представлявшими для него куда больший интерес, чем распри уэссекских сквайров и торговцев. Король распустил парламент и назначил 31 октября датой заседания его преемника.

Подобное действие вполне соответствовало ожиданиям от самого проницательного из агентов по выборам. Отвращение к бесчинствам гордоновских бунтовщиков оставалось доминирующим мотивом в политическом мире, и в такое время люди косо смотрели на реформы. Более того, дабы обеспечить успех того, что он называл «моим делом», Георг III снизошел до уловок агитатора: он зашел в лавку суконщика в Виндзоре и произнес своим быстрым повелительным тоном: «Королеве нужно платье, нужно платье. Никакого Кеппела. Никакого Кеппела». Виндзор отверг Кеппела; Борк не смог удержать свое место в Бристоле; а Питт не произвел ни малейшего впечатления на торизм Кембриджского университета. В любом случае его избрание было крайне маловероятно. Преподаватели и сельские священники обычно не склонны благосклонно относиться к притязаниям молодого и неизвестного кандидата; но общее направление мысли в ту пору делало его поражение неизбежным.

Он перенес это поражение с присущим ему спокойствием. «Мэнсфилд и Тауншенд унесли приз, — писал он 16 сентября, — но моя борьба не была бесчестной». Он вновь обратился к судебным делам в Линкольнс-Инне, однако его помыслы по-прежнему были сосредоточены на Вестминстере. Несмотря на застой, отметивший нашу общественную жизнь после победы короля и лорда Норта на всеобщих выборах, судьба содружества влекла Питта в Сент-Стивенс в первую половину каждого дня. Его регулярное посещение Палаты, возможно, способствовало продвижению его заветнейших надежд. Герцог Ратленд находился в дружеских отношениях с Питтом в Кембридже; и теперь он упомянул о талантах своего друга сэру Джеймсу Лоутеру. Этот магнат из Камберленда, способный обеспечить избрание одиннадцати кандидатов, с радостью встретил предложение о том, чтобы Питт прошел в парламент от одного из принадлежавших ему мест, и с щедростью, не слишком распространенной среди владельцев «карманных округов», предложил ему место от Эплби на безусловных условиях, если не считать требования, чтобы он (Питт) сложил с себя полномочия депутата, если его политические взгляды в будущем окажутся противоположными взглядам его покровителя.

С этим условием не мог не согласиться даже гордый сын Чатема; и хотя связь с тем, что фактически представляло собой карманный округ, вряд ли была по вкусу реформатору, он, без сомнения, помнил, что его отец впервые попал в парламент в качестве депутата от Олд-Сарума.

Улыбаясь чудачествам старой системы, позволившей «великому общиннику» начать общественную карьеру в качестве представителя необитаемого холма, а его сыну — в качестве депутата от города, который он даже не посещал, вспомним всё же, что время от времени она легко открывала дверь человеку гениальному. Гладстон в свои торийские годы превозносил эту систему на данных основаниях; 87 и поистине примечательно, что помимо двух Питтов этими ступеньками воспользовалось множество других знаменитых людей. Борк на протяжении большей части своей общественной жизни был депутатом от карманного округа — Уэндоверов или Мэлтона; а Каннинг попал в парламент в качестве депутата от едва обнаруживаемой деревни Ньютаун на острове Уайт. Фокс и Пил также попали в парламент подобными путями. Как бы причудливо старый порядок вещей ни искажал представление о британском народе, он то и дело помогал выдвинуть блестящих людей на передний план с быстротой, которая ныне уже невозможна. Но примечательно, что молодые люди с характером заботились о том, чтобы поскорее отделаться от карманных округов. 88

Эплби должным образом зарегистрировал предписание сэра Джеймса Лоутера в конце 1780 года, и Питт занял свое место в Палате общин 23 января 1781 года. С того времени и до того же самого дня 1806 года, когда он испустил последний вздох, ему предстояло растратить свою жизнь на упорные усилия в течение четверти века, которая вместила в себя такие события, как завершение американской войны, новая группировка держав Европы, Французская революция и возвышение Наполеона.

ГЛАВА IV В ВЕСТМИНСТЕРЕ И «ГУСТРИС»

Цепь непреднамеренных изменений привела английскую конституцию в такое состояние, при котором удовлетворение и нетерпение, два великих источника политического поведения, были ею вполне удовлетворены. — Сэр Генри Мейн.

В нынешнюю эпоху, отмеченную мирными отношениями между различными частями империи и полным согласием между монархом и его народом, трудно представить себе состояние общественных дел в то время, когда Питт вошел в парламент. Война с Соединенными Штатами, Францией, Испанией и Голландией гросила нации гибелью и к тому же привели к кульминации конституционного кризиса огромной важности. Эта борьба в немалой степени проистекала из личных методов правления Георга III; и, несмотря на пагубное влияние этой политики на империю, оставался еще шанс на ее победу в Вестмистере.

Причину этого парадокса следует искать в составе Палаты общин и в характере короля. Прошло десять лет со времени публикации обвинения Борка в том, что если в предыдущем столетии недуги монархии были главной причиной для страха, то теперь основные опасения сосредоточивались на недугах парламента. 89 Приведенные выше факты и те, что будут изложены вскоре, покажут, что опасность по-прежнему была острой. Сплочение практически всей партии тори вокруг короля, разделение вигов на две главные группы, ни у одной из которых не было определенной программы, огромная власть, которой монарх обладал над членами нижней палаты посредством «влияния», и, наконец, что не менее важно, возрождение его престижа благодаря кризису лорда Джорджа Гордона — все это служило к укреплению его позиций даже против реформаторов, боровшихся за мир за рубежом и за экономию и чистоту в управлении.

Фактически дезинтеграция партийной системы и коррупция в Палате общин предоставили Георгу III весьма благоприятную возможность для воплощения в жизнь идеалов, изложенных в «Патріотическом короле» Болингброка. Старые партии на время утратили свое raison d'être. Все, кроме нескольких окаменелых сквиров-тори, отказались от дела Стюартов. Виги больше не могли претендовать на роль защитников дома Брунсвиков и свобод Англии. Более века они с комфортом почивали на плодах должностей, пока зрелище их магнатов, изображавших из себя победителей поверженных и жиревших на национальных трофеях, не вызвало всеобщего возмещения. Этим чувством король воспользовался ловко. От имени нации он претендовал на то, чтобы отбросить партии и править в интересах всех. Как обычно случается в таких случаях, он породил другую партию — «друзей короля», которая под видом действий от имени нации постепенно обеспечила подчинение парламента королевской воле. Усердием почестей, должностей и денег новая политика пробивала себе дорогу, пока, как мы видели, она не смогла бросить вызов усилиям по проведению реформ. В глазах встревоженных патриотов казалось, что Палата общин вскоре станет немногим больше чем орудием короля и что Георг III преуспеет в предприятии, которое стоило Карлу I головы.

Для этих опасений имелись некоторые основания. Георг III в целом был более грозным противником, чем первый Карл. Обладая личным очарованием стюартовского суверена и его способностью вызывать восторженное служение, он намного превосходил его в здравом смысле и в способности приспосабливать средства к целям. Оба человека глубоко верили в свое дело, упорно и настойчиво шли к цели и в то же время проявляли большую изворотливость в использовании людей и событий. Внешне и психологически у них не было ничего общего. И тем не менее параллель между ними ближе, чем может показаться на первый взгляд. В политическом смысле Георг III представляет собой несколько грубую реплику Карла I. Даже самые ревностные англикане никогда не испытывали искушения канонизировать его; ибо, по правде говоря, он жил в материальный век и слишком верил в материальные интересы, чтобы когда-либо оказаться под угрозой «мученичества».

Здесь, пожалуй, таилась истинная опасность для свобод Англии в десятилетии 1770–1780 годов. Им скорее угрожает подрыв через обращение к материальным интересам, чем открытая атака. Карл был достаточно глуп, чтобы посягать как на совести, так и на карманы своих подданных. Георг оставил совесть в покое и использовал карманы правящих классов для достижения своих целей. Этот процесс подтачивания имел больше шансов на успех, чем поспешная атака на поверхности. Политика Карла I побуждала людей к сопротивлению; политика Георга III одурманивала и расслабляла их. 90 В начале семнадцатого века парламент выступал поборником свобод нации; теперь же существовало некоторое опасение, что он может выродиться в королевский совет. Парламент — лишь реестр воли нации; а оцепенение в Сент-Стивене свидетельствовало о политической мертвенности по всей стране. Здесь, пожалуй, был самый зловещий симптом из всех. Попытка манипулировать парламентом могла приблизиться к успеху лишь в эпоху сытой жизни и незатейливого мышления. Даже бедствия американской войны не сразу разбудили Англию. Ее наставник спал сном пресыщения. Чому стоили поражения по ту сторону Атлантики для депутатов от карманных округов, которые фактически контролировали палату в интересах короля? Чего стоило то, что Лондон и Вестминстер то и дело роптали на потери в войне, когда эти города выставляли всего восемь депутатов против сорока четырех у Корнуолла? Эпизоды, подобные тем, что связаны с именами Уилкса и лорда Джорджа Гордона, на время поднимали бури тропической силы; но когда они утихали, наступали долгие и изнуряющие затишья. Все шло вновь как в стране пожирателей лотоса, которые едва замечали смутный ропот, доносившийся с западного океана. Даже катастрофа при Йорктауне, которая фактически положила конец американской войне, не смогла основательно разбудить нацию. Через два месяца после получения этого известия Ромилли писал другу: «Кажется, нация впала в глубокий сон». 91

Распространитель усыпляющего плода казался готовым к любой чрезвычайной ситуации. Лорд Норт был грубым и тяжеловесным человеком с широким ртом, толстыми губами и опухшими щеками, которые казались олицетворением его политики. Он напоминал Уолпола знанием человеческих слабостей и презрением к человечеству. Правда, он превосходил его в обходительности, но заметно уступал в более суровых качествах, которые покоряют людей и сокрушают препятствия. В течение одиннадцати лет он был главным министром короны, последнее время — вопреки собственному желанию; и еще в течение четырнадцати месяцев властный монарх удерживал его на посту.

С лордом Нортом в 1781 году были связаны люди, которые вполне довольствовались задачей надзора за собственными ведомствами и принадлежавшим им патронажем. Наиболее примечательными из этих министров были лорд Терлоу — человек низких вкусов и бурного нрава, но обладавший значительными способностями к интригам, который официально исполнял обязанности лорд-канцлера, а неофициально — главы «друзей короля»; граф Батерст, лорд-председатель; Жермен (виконт Сэквилл), государственный секретарь по делам колоний; лорд Тауншенд, генеральный мастер артиллерии; мистер Дженкинсон (впоследствии граф Ливерпуль), военный секретарь; граф Сэндвич, первый лорд Адмиралтейства; граф Карлайл, лорд-лейтенант Ирландии; и мистер Уильям Иден (впоследствии лорд Окленд), главный секретарь в Дублинском замке. Личности некоторых из этих людей ярче проявятся в дальнейшем. Здесь мы можем отметить, что они напоминали высокооплачиваемых доверенных клерков, работавших под общим руководством короля, нежели ответственных министров. Коллективных действий и ответственности при лорде Норте почти не было. 92 Георг III действовал по принципу, которым руководствовались цезари: Divide et impera.

Таковы вкратце были система и те люди, которым теперь пришлось противостоять миру с оружием в руках. Помимо бесконечного конфликта в Америке, арена борьбы расширялась и в Европе, ибо голландцы, возмущенные нашей морской политикой, были близки к объявлению войны. В Индии Хайдер Али опустошал Карнатик; и британцы, с тревогой глядя из Мадраса, могли видеть клубы дыма, свидетельствовавшие о его опустошениях. В Средиземном море Гибралтар все еще стойко держался против франко-испанских сил, но наше владение — Менорка — должно было вскоре пасть. На Балтике Лига вооруженного нейтралитета держала меч занесенным над британской торговлей и удерживалась от удара лишь искусством сэра Джеймса Харриса, нашего посланника в Санкт-Петербурге, игравшего на слабостях Екатерины II.

И все же британская энергия в конечном счете преодолевала большинство этих трудностей; и пока они не нарушали ход событий в парламенте, который интересует нас здесь прежде всего. Оппозиция делилась на две главные группы, которые еще не начали объединяться под давлением национального бедствия. Крупнейшей из них была официальная партия вигов под номинальным руководством маркиза Рокингема — человека обходительного и тактичного, обладавшего слабым характером и опасного лишь своими связями с великими вигскими семействами. Среди его сторонников выделялись два человека, столь великих и разнообразных по своим способностям, что они сразу привлекают к себе наше внимание. Это были Фокс и Борк.

Чарльз Джеймс Фокс (1749–1806), второй сын лорда Холланда, находился теперь в расцвете своих сил. Природа наделила его столь богатыми и разнообразными дарованиями, что они не были серьезно испорчены даже теми распутствами, в которые отец поощрял его погрузиться еще до окончания Итона. Обучаясь в Хартфорд-колледже в Оксфорде, он проявил свой страстный, живой, обаятельный темперамент и впитал ту страсть к классикам и всей великой литературе, которая служила ему утешением всю жизнь. Хорошо было бы для него, если бы это оказалось его единственной страстью; к сожалению, он так и не избавился от пороков, приобретенных в юности. Его связь с миссис Армстед была общеизвестной и открытой. Столь же пагубной была его мания к азартным играм. Нередко он портил свои выступления в парламенте усталостью или досадой из-за проигрышей на ночных заседаний в «Бруксе». Но проигрывал ли он или выигрывал, баловали ли его министры в парламенте или выгоняли из комнат на Сент-Джеймс-стрит евреи и судебные приставы, 93 его все равно любили, даже те, кого он громил в Палате.

Его ораторский дар был результатом мощного ума, и он подкреплялся мелодичным голосом и выразительной жестикуляцией. Пожалуй, главным очарованием его речей были их непринужденность и естественность. Он говорил так, будто без всякой предварительной подготовки, и порой до непростительной степени предавался повторениям и отступлениям. Но все эти изъяны и случайная небрежность в выборе слов едва ли уменьшали воздействие его усилий, которые казались слушателям стоящими выше всякого искусства. Неувядаемая сила мысли, способность сначала пересказать аргументы противников, а затем разнести их в пух и прах, и хорошее расположение духа, которое редко покидало его даже в самые насмешливые минуты, одинаково служили тому, чтобы убеждать и очаровывать палату. Он был принцем дебатов, превосходя даже самого Чатема в непринужденности, остроумии, искусстве и универсальности, хотя и не обладал тем внушающим трепетом качеством, которое управляло парламентом словно юпитерианским хмурым взглядом. Годы 1780–1782 застали его на вершине возможностей. Граттан впоследствии отмечал, что никто не мог осознать силу ораторского искусства Фокса, кто не слышал его до его противоестественной коалиции с лордом Нортом в 1783 году, после чего он казался неизменно обороняющимся: «рот по-прежнему изрекал великие вещи, но взрыва души уже не было». 94 Сколь же велики должны были быть его ошибки и неосторожности как в общественной, так и в личной жизни, чтобы омрачить столь грандиозную по своим обещаниям карьеру.

Фигура Эдмунда Борка принадлежит скорее сфере литературы и политической философии, нежели области политических действий. Величественный в мысли и великий в ораторском искусстве, он тем не менее не сумел произвести впечатление на Палату общин или на широкую публику; его речи были слишком вычурными, слишком перегруженными ученостью и рассуждениями, чтобы нравиться аудитории простой, практичной и склонной восхищаться скорее самим оратором, чем полнотой его аргументов или красотой стиля. Одним словом, Борку недоставало неуловимого дара, которым в такой изобилии обладали Чатэм, Фокс и Мирабо, — дара личности. В его фигуре не было мощной массивности Фокса, и ей недоставало достоинства младшего Питта. К тому же голос его был резким, а движения — неуклюжими. Его философская любовь соединять факты с принципами часто заставляла его воспарять к таким высотам, где обсуждаемый вопрос казался песчинкой, а голоса — вульгарной дерзостью. Хуже всего было то, что его речи звучали чересчур долго. Полнота и богатство, которые восхищают нас сегодня, тогда приводили к опустошению палаты. Результатом всего этого стало падение его влияния и рост раздражительности: кельтская живость заставляла его не раз сизжающе бранить друзей, пытавшихся усадить его обратно на место. Эти недостатки наряду с множеством неимущих родственников, вероятно, объясняют, почему он так и не поднялся до уровня кабинета министров. На второстепенном посту в 1783 году он проявил явное отсутствие такта и проницательности. Так, сопоставляя эффект от чтения его великих речей с тем, который принес ему прозвище «обеденного звонаря палаты», невольно вспоминаешь справедливость едкой строки, брошенной в его адрес Голдсмитом:

And to party gave up what was meant for mankind.

Другая группа, соперничавшая с официальными вигами в усердии своей оппозиции лорду Норту, состояла из прежних сторонников Чатема. У них не было ни организации, ни программы; но в целом они унаследовали имперские настроения и внепартийные традиции этого великого лидера. Они были менее склонны, чем рокингемская группа, к парламентской реформе и ограничению королевской прерогативы; но подобно жирондистам Французской революции, неопределенность их целей оставляла значительную свободу действий для их последователей, и Питт, естественно примкнувший к этой группе, соперничал с Фоксом в своем рвении к реформам — как экономическим, так и парламентским.

Лидером чатемитов был граф Шелберн, которого деспотичное поведение короля во время дела Уилкса заставило перейти в оппозицию. Оценки его характера весьма разнообразны. Борк писал о нем приватно в 1783 году как об «этом злом человеке, не менее слабом и глупом, чем фальшивом и лицецемерном», причем главным его преступлением было разрушение партии вигов. Мало кто зашел бы так далеко, как этот яростный ирландец, который на столь низком уровне позволял партийной страсти притуплять свой орлиный взор. Шелберн был одним из grands seigneurs и политических мыслителей того времени. Учтивый и придворный, он ослеплял людей великолепием своего гостеприимства. В своей библиотеке он блистал как ученый и философ, а его беседа служила отражением его острого и гибкого ума. В общественной жизни он неизменно проявлял мужество. И все же в Шелберне всегда чего-то недоставало. Его речь и манеры так быстро и легко переходили от обходительности к суровости, что рождали чувства недоверия. Враги обвиняли его в двуличности и прозвали Малагридой — известным португальским иезуитом. 95

Здесь можно отметить, что Питт либо разделял общее мнение о Шелберне, либо считался с ним, когда не включил его в свой кабинет в декабре 1783 года.

Некоторые из конкретных обвинений против Шелберна (и большинство из них весьма туманны) рассеялись теперь, когда тучи страстей, среди которых он всегда вращался, развеялись. 96 Удел некоторых людей — вызывать незаслуженную неприязнь или недоверие из-за неудачных манер. И тем не менее несомненно, что Англия многим обязана этому графу. Он был одним из первых, кто разделял принципы свободной торговли Адама Смита; он несет главную ответственность за условия мира 1782–1783 годов; а восхищение Бенджамина Франклина им во многом способствовало подписанию прелиминариев с Соединенными Штатами. Поэтому потомство отвело ему гораздо более высокое место, чем то, которое допускалось ревностью или мелочностью его современников. Таков был лидер, к которому примкнул Питт.

25 января 1781 года Шелберн мужественно протестовал против надменного поведения нашего правительства, отдавшего приказ о захвате голландских торговых судов до начала войны, и обличал политику министерства как губительную для свободы и благосостояния империи. Наконец, он заявил, что тактика правительства доказала, будто завоевание американских колоний, если бы оно могло быть осуществлено, повлечет за собой гибельные последствия дома; что ему приятнее видеть свою страну свободной, хотя и урезанной в силе и богатстве, нежели обретающей величие, если это величие покупается ценой ее конституции и свободы. Речь прозвучала в полном соответствии с традициями Чатема; и она нашла отклик в сердце его сына. 97

В течение пяти недель Питт доказал, что его поддержка имеет высочайшую ценность. В первой речи, которая, пожалуй, оспаривает пальму первенства у дебютных выступлений величайших ораторов всех времен, он продемонстрировал те поразительные способности, которые природа, казалось, заложила в уже зрелом состоянии. Практика и опыт должны были отточить их, но уже тогда они оставили у всех слушателей впечатление изумления — как от чего-то почти сверхъестественного для юноши двадцати одного года. Это чувство было тем более естественным, что речь касалась экономических тем, которые Уилфорс расценивал как обладающие «низким и вульгаризирующим свойством». 98

Здесь мы должны сделать паузу и отметить, что тема экономии была в то время животрепещущей. В целом она вызывала больше общего внимания, чем предмет парламентской реформы. Фактически на последней практические люди настаивали главным образом с целью пресечения чудовищных растрат, проистекавших от синекур, махинаций и прочих форм коррупции на государственной службе. Закоснелые доктринеры вроде майора Картрайта могли рассуждать о ниспосланном свыше праве каждого человека на голос или живописать прелесть избирательной системы, которая задействует добродетельную энергию каждого гражданина и призывает его обновлять парламент ежегодно, ибо таково естественное время обновления всего сущего. 99 Еще более упрямый теоретик, Джебб, мог пойти дальше и настаивать на избрании нового парламента на каждую сессию. Вместе они могли требовать введения тайного голосования, равных избирательных округов и жалованья для депутатов. И все же их аргументы остались бы без ответа, если бы не бремя военных налогов, застой в торговле и промахи высокопоставленных креатур. Когда Лондон, Бристоль и Йоркшир ощутили на себе тяготы тяжелых времен, национальные расходы стали вопросом первостепенной важности.

Именно в поддержку предложений Борка об упорядочении королевского цивильного листа и об отмене нескольких синекур Питт произнес свою первую речь в парламенте (26 февраля 1781 года). Он сразу поднял тему на высокий уровень. Эта мера, по его словам, выглядела бы более благородно и принесла бы больше пользы государственной службе, исходи она из королевского сердца. Сами министры должны были предложить ее, тем самым показав, что Его Величество желает разделить страдания империи.

Они должны позаботиться о славе своего королевского господина и утвердить его в сердцах своего народа, убавив в великолепии то, что диктуется необходимостью... Сокращение бесполезных и ненужных расходов не может быть умалением королевского достоинства. Великолепие и величие не противоречат урезанию расходов и экономии, но, напротив, в период нужды и общих усилий прочное величие зависит от снижения расходов; и всеобщее мнение и наблюдение палаты сходятся на том, что экономия в этот час жизненно необходима для спасения нации.

Затем он рискнул выдвинуть довод, мало сообразующийся с допущением о королевской милости и щедрости, затронутым в его первом периоде, заявив, что важнейшей целью законопроекта является

сокращение влияния короны — того самого влияния, которое прошлый парламент специальной резолюцией объявил возрастающим и подлежащим уменьшению; влияния тем более страшного, что оно действует скрытнее в своих атаках и более замаскировано в своих операциях, нежели власть прерогативы.

Коротко коснувшись этой щекотливой темы, он предал презрению тех, кто высмеивал предложение на том основании, что оно обеспечит экономию лишь в 200 000 фунтов стерлингов в год; как будто бедствия нынешнего кризиса слишком велики, чтобы извлечь пользу из экономии; как будто, когда миллионы растрачиваются, нет нужды думать о тысячах! Наконец, он заявил, что цивильный лист был пожалован парламентом Его Величеству не для личного удовлетворения, а дабы

поддерживать мощь и интересы империи, сохранять ее величие, оплачивать судей и иностранных министров и поддерживать правосудие... Народ, пожаловавший этот доход в силу обстоятельств текущего момента, был вправе вернуть себе его часть под насущным требованием изменившейся обстановки. Люди отчетливо сознавали свое право, но пользовались им с болью и сожалением. Они приближались к трону с сердцами, удрученными необходимостью просить об урезании королевских благ; но просьба эта была одновременно лояльной и покорной. Она оправдывалась политикой, а подчинение Его Величества этой просьбе внушалось как благоразумием, так и привязанностью. 100

Восхищение безупречной манерой произнесения речи, по-видимому, затмило для современников ее значение как политического манифеста. Безусловно, она примечательна в обоих отношениях. Ни одна речь еще не удостаивалась столь всеобщей и незамедлительной похвалы. Борк заявил, что молодой оратор — не просто щепка от старого бревна, а само старое бревно. Чарльз Джеймс Фокс поспешил выразить поздравления по поводу этого ораторского триумфа, а также проявил свое расположение, предложив Питта в члены клуба «Брукс» — связь, которую тот сохранил неизменной на протяжении всей жизни. Лорд Норт назвал эту речь лучшей первой речью из всех, что ему доводилось слышать; а другой член палаты, Сторер, комментируя невозмутимость молодого оратора, которая была далека от «неподобающей самоуверенности», отметил, что в ней не было ни единого слова или взгляда, которые хотелось бы исправить. 101 В эпоху, когда достоинство дикции и изящество манер считались непременными условиями успеха речи — то было время, когда Уиндхэм часами заранее выстраивал элегантные juncturae для своих периодов, — приведенные выше отзывы подразумевают наличие у молодого оратора изобилия даров и достоинств, столь же замечательных, сколь и зрелость суждения, гармонизировавшая их.

Увы, сегодняшний читатель не может в полной мере ощутить чародейство его дикции, проникнутой юношеским пылом, но уравновешенной зрелой рассудительностью. Печатное слово никогда не способно раскрыть природу чар, наброшенных на слушателей благородной внешностью, гармоничными жестами, музыкальными каденциями и свободным излиянием вдохновенных мыслей. Никакие великие речи, за исключением тех, что обладают выдающимся литературным качеством, сияющим в величественной риторике Борка, не могут быть оценены в отрыве от ораторов. Именно человек вдыхает жизнь в слова. Страстный поклонник ораторского искусства Чатема подытожил свое главное впечатление многозначительным замечанием, что в ораторе было нечто прекраснее слов; «что человек был бесконечно величественнее оратора». Иначе и быть не может, если оратор намерен удерживать внимание на цыпочках, в постоянном ожидании новых эффектов и прелестей. Надежда — необходимый элемент любого восхищения. Чтобы быть очарованным, слушатель должен быть вознесен до того состояния экстаза, в котором наслаждение сиюминутными красотами усиливается ожиданием других прелестей, еще только грядущих. Шекспир раз и навсегда запечатлел это душевное блаженство в юной и страстной любви Флоризеля к Пердите:

What you do

Still betters what is done. When you speak, sweet,

I’ld have you do it ever.

Нечто из этого богатства даров британская община усмотрела в Питте той весной надежд. Им предстояло пожать богатый урожай радости. Нам же достается лишь скудная отава.

Читателя, который закономерно думает больше о содержании этой речи, нежели о манере ее произнесения, сильнее всего поразит смелость некоторых доводов. То, что новичок рискнул напомнить парламенту и нации о том, что контроль короля над цивильным листом носит характер управления распорядителя, а не собственника, было достаточно дерзко; но еще более поразительно обнаружить будущего поборника короны, утверждающего, что нация может вернуть себе по меньшей мере часть того, что она пожаловала. Между этим доводом и изречением Руссо (так эффективно использованным французскими революционерами против короля и церкви) нет существенной разницы: согласно ему, гипотетический договор, некогда заключенный между монархом и народом, уполномочивал последнего в любой момент вступить во владение имуществом, которое удерживалось лишь на правах доверительного управления в их интересах. Настроения, выраженные в первой речи Питта, позволяют нам оценить изумление света, когда молодой оратор в конце 1783 года стал первым министром короны.

Его вторая речь, произнесенная 31 мая, оказалась, пожалуй, менее эффектной, чем первая, хотя она и знаменует собой шаг вперед в силе аргументации и обращении с деталями. Полковник Барре предложил набирать комиссаров, осуществлявших надзор за государственными счетами, из членов Палаты общин. После враждебной речи лорда Норта Питт поднялся, чтобы поддержать предложение. Он указал, насколько оно существенно для сохранения власти общин. Он продолжил следующим образом:

Каждая ветвь законодательной власти обладает чем-то присущим только ей, отличающим и характеризующим ее; и то, что сразу придает характер и величие Палате общин парламента, заключается в том, что в их руках находятся струны национального кошелька, и им вверена великая, важная власть — сначала выделять деньги, а затем исправлять расходы. Делегировать это право означает нарушить то, что составляет их главное значение в законодательной власти, и то, чем они превыше всех прочих привилегий не могут поступиться или делегировать без грубейшего нарушения конституции.

Прослеживая за премьер-министром деталь за деталью, он в конце концов умолял палату принять это предложение как необходимое для процветания страны и как залог дальнейших реформ.

Но (сказал он), если предложение будет отвергнуто, а старая и порочная система правления будет во всем упорно отстаиваться, свобода народа и независимость этой палаты будут похоронены в одной могиле с властью, достатком и славой империи.

Столь различные по характеру люди, как Джордж Селвин и молодой реформатор Уилфорс, громко хвалили эту речь. Последний, хоть и с сожалением проголосовал против Питта, объявил его «готовым оратором»; в то время как старый охотник за должностями и распутник нашел в ней «du sel et du piquant à pleines mains. Charles [Fox] en fut enchanté». 102 Хорас Уолпол хвалил речь следующими словами:

Молодший Уильям Питт вновь продемонстрировал отцовское красноречие. На днях по вопросу комиссии по счетам он ответил лорду Норту и разорвал его на куски. Если Чарльз Фокс способен чувствовать, то следует думать, что такой соперник с незапятнанной репутацией должен встряхнуть его. Что если Питт и Фокс снова окажутся соперниками... Поскольку молодой Питт к тому же скромен, остается надеяться, что истинный английский дух возродится.

Насколько нам известно, эта речь не принесла ни единого голоса, поскольку список голосования показал девяносто восемь голосов против предложения Барре и лишь сорок два за него. Шотландский депутат Фергюсон из Питфоура, верный сторонник Генри Дандаса, однажды признался, что лишь единожды осмелился проголосовать по собственному убеждению, и это было худшее голосование в его жизни. Многие депутаты, не обладая мужеством и остроумием для такого признания, поступали с равной верностью собственным интересам; а потому даже лучшие речи редко завоевывали голоса. В данном случае никто не ответил и никто не мог ответить на аргументы Питта; однако они не произвели никакого впечатления на послушное стадо, шествовавшее в фойе вслед за лордом Нортом. Большинством в сорок три голоса общины решили не просить короля проявить благожелательность и бескорыстие.

Третье выступление молодого оратора возымело не больше эффекта. Оно состоялось, по-видимому, без предварительной подготовки в ходе дебатов по предложению Фокса о заключении немедленного мира с нашими американскими колониями (12 июня). В первой части своей речи Питт горячо опровергал двух депутатов, заявлявших, что Чатэм сочувствовал войне; и в своем стремлении очистить память отца он утверждал, что его (Чатема) поведение по этому вопросу было ровным и последовательным. После этого сомнительного утверждения он изложил собственные взгляды в весьма резком стиле. Набросившись на лорда Уэсткота, объявившего войну священной, он произнес эти примечательные слова:

Я убежден и утверждаю, что это самая проклятая, злая, варварская, жестокая, противоестественная, несправедливая и дьявольская война. Она была зачата в несправедливости, выношена и порождена в безумии; 103 ее следы отмечены кровью, резней, преследованиями и опустошением; поистине всё, что составляет моральную низость и человеческую мерзость, можно найти в ней. Она беременна несчастьями всех родов. Однако зло рикошетом бьет по несчастным людям этой страны, которых сделали орудиями для осуществления злых замыслов ее авторов.

Он продолжал в том же яростном ключе и, судя по всему, произвел на палату меньшее впечатление, чем прежде: Селвин вынес вердикт, что он «подающий надежды молодой человек». Речь эта действительно звучит несколько натужно, а ее декламация кажется слишком напыщенной, чтобы быть эффективной. По этому случаю «дело короля» вновь восторжествовало 172 голосами против 99.

* * * * *

В середине июля, после окончания сессии, Питт отправился по западному округу, но упоминания о его речах очень скудны. Единственное свидетельство об этом эпизоде его жизни, найденное мной, содержится в письме от 29 августа 1781 года его кембриджскому другу Мику:

Я за этот округ собрал огромную сумму в тридцать гиней без малейшего ущерба для здравого смысла или знаний... Я вернусь в город с твердым намерением посвятить себя Вестминстер-Холлу и заработать как можно больше денег, несмотря на такие отвлечения, как Палата общин и (что гораздо опаснее) сам «Густрис». Прощайте.

В доказательство того, что Питт не просто заигрывал с юридической профессией, я могу процитировать предложение из его письма Мику от июня 1782 года:

По многим причинам я предпочел быть лишь другом, а не членом администрации Шелберна и по крайней мере с такой же вероятностью останусь юристом, с какой вы станете им. 104

Второе письмо относится ко времени, когда перспективы продвижения были бесперспективными и когда Питт поэтому посвящал много времени избранному и очаровательному клубу в «Густрисе». Поскольку широко распространено впечатление, будто он был политическим автоматом, который никогда не расслаблялся иначе как под влиянием Вакха, будет полезно обратиться к его социальной жизни в Лондоне и Уимблдоне. Нельзя сказать, чтобы он когда-либо ощущал в полной мере очарование Лондона —

The quick forge and working-house of thought.

Воспитаyный в аристократическом уединении Хейса и Бертон-Пинсента и в чопорном кружке Претимана в Кембридже, он не имел опыта разнообразной толкоченой жизни, которую обожает лондонец, и природа не наделила его приспособляемостью, способной восполнить изъяны воспитания. Поэтому он навсегда остался в Лондоне некоторым чужаком. Он чувствовал себя как дома на Даунинг-стрит и еще больше — в собственном избранном клубе, в Хейсе, Уимблдоне или Холвуде; но Лондон никогда не накладывал на него своих чар, и его жизнь от этого обеднялась. Он отчасти напоминает персонажа из «Больших надежд» Диккенса, который, будучи наивным и жизнерадостным в своем загородном убежище на Уолворт-роуд и в бутафорском замке в конце сада, неизменно придавал своему лицу ледяную сдержанность, отправляясь в сторону Сити. Так и у Питта было две ипостаси: суровый государственный муж и милый, восхитительный друг. Только Лондон мог смешать эти две роли и породить общительный сплав, но этому не суждено было случиться.

Линкольнс-Инн и юриспруденция мало способствовали его раскрепощению; хотя рассказ из предыдущей главы о его интеллектуальной дуэли с Гиббоном за обедом в Линкольнс-Инне во время гордонских бунтов показывает, что даже тогда он обладал силой острого и блестящего ответа, принесшей ему победу над признанным автонократом за столом. Почему эти дарования не привлекли его к широким знакомствам, сказать трудно. Вероятно, его застенчивость и неловкость, на которых Уилфорс делает такой акцент, держали его в стороне.

Безусловно, соблазны Вест-Энда имели для него лишь преходящее очарование. Он не испытывал желания, к тому же не имея средств, общаться с играющей кохоу в «Бруксе» или «Альмаксе». Предпочтение ярких и занимательных собеседников естественно связывало его с теми, кто обладал достаточными умственными ресурсами внутри себя, чтобы презирать обычно унылые клики, чья жизнь начинается и заканчивается за карточными столами. Насколько позволяли возможности в Кембридже, он культивировал беседу как изящное искусство; и теперь в Вест-Энде он нашел нескольких университетских друзей, приветствовавших его в несколько более широком кругу. Он включал около двадцати пяти молодых людей, среди которых наиболее примечательными были лорды Элторп, Апсли, Дж. Кавендиш, Данканнон, Юстон, Грэм и Леннокс, а также следующие будущие пэры: мистер Пратт (маркиз Кэмден), Сент-Джон (лорд Сент-Джон), Бриджмен (лорд Брэдфорд), Моррис Робинсон (лорд Рокеби), У. Гренвилл (лорд Гренвилл), Пеппер Арден (лорд Алванли) и Р. Смит (лорд Каррингтон).

То была эпоха, когда раздача титулов служила одним из средств влияния, используемых короной для защиты своих прерогатив. Уилфорс на склоне лет отмечал, что более половины пэров получили свои титулы при его жизни, и поистине, если мы посмотрим на круг друзей Питта в 1781 году, то обнаружим, что лишь он и еще семеро оставались простыми дворянами. Это были Бэнкс, Эдвардс (впоследствии сэр Джерард Ноэл), Маршам, Т. Стил, генерал Смит, Уилфорс и Уиндхэм — друг несколько более позднего времени.

Эти люди и еще немногие другие, всего около тридцати человек, составляли то, что можно было бы назвать клубом Питта. Сначала они собирались в доме на Пэлл-Мэлл, но впоследствии заняли комнаты в здании некоего Густри, которые позже использовались как Галерея Шекспира. 105 Оппозиция министерству лорда Норта была одним из паролей этого кружка; однако в дореволюционные дни, когда чисто политический клуб был почти неизвестен, в «Густрисе» на первом месте стояло застольное веселье. Некто из окружения Джорджа Селвина явно считал идеалы, к которым стремилось маленькое общество Питта, слишком хорошими для Лондона, ибо в конце 1781 года он писал: «Густрис» — это небольшое общество молодых людей в оппозиции, и они очень разборчивы при приеме; поскольку они по возможности пресекают азартные игры, их клуб не причинит вреда «Бруксу» и, вероятно, просуществует недолго». В феврале 1782 года сам Селвин упоминает, что Питт сформировал «общество молодых министров, которые должны сражаться под его знаменем... и они собираются в «Густрисе»». Очевидно, таким образом, этот клуб был политическим, по крайней мере отчасти. Питт проводил там много времени, ужиная в клубе каждую ночь в течение зимы 1780–1781 годов; и именно там он сблизился с Уильямом Уилфорсом — самым обаятельным из его друзей.

Молодой и блестящий депутат от Халла был живым доказательством того триумфа, который разум способен одержать над физическими недостатками. Телосложением он был хрупк и сутул и с ранних лет страдал от слабости глаз, мешавшей ему всю жизнь. И тем не менее, хоть он и был «аршином с кепку», быстрота ума, серебристые тона голоса, искрометное остроумие речей, неизменное добродушие и любезность принесли ему непрекращающуюся череду светских триумфов. Его пение обладало естественным очарованием, заставлявшим принца Уэльского заявлять, что он готов прийти в любое время, чтобы послушать пение Уилфорса. Столь же привлекательной была его способность пародировать любого общественного деятеля; но больше всего привлекало к нему друзей добродушное подтрунивание в беседе, дар живой реплики и благородство, сквозившее во всех его словах и поступках. Мадам де Сталь впоследствии назвала его лучшим собеседником среди всех англичан, каких она знала; а в этом искусстве салонов экспансивная женевчанка была требовательным ценителем. Однако она не могла знать теплоты чувств, оживлявших это хрупкое тело, или чуткости совести, которая должна была сделать его одной из главных облагораживающих сил эпохи. Ближе к концу жизни он выражал сожаление, что в молодости сделал интеллектуальную беседу альфой и омегой. 106 Но сожаление было поистине излишним, когда этот дар привлек к нему молодого государственного деятеля, чью жизнь он помогал вдохновлять и возвышать в некоторых ее аспектах. Оба они, несомненно, были мастерами слова, и свободная игра умов должна была помочь укрепить те ораторские способности, которым предстояло быть посвященными служению своей стране и человечеству.

Со страниц дневника Уилфорса мы улавливаем проблеск — увы, дразняще краткий — Питта как задушевного товарища, теряющего среди близких людей ту застенчивость, которую посторонние принимали за гордость.

Он был самым остроумным человеком из всех, кого я знал, и, что было совершенно свойственно только ему, в любое время полностью контролировал свое остроумие. Другие казались пораженными необычным сочетанием блестящих образов; но любое возможное сочетание идей казалось всегда присутствующим в его памяти, и он мог немедленно выдать всё, что пожелает. Я был среди тех, кто собрался провести вечер памяти Шекспира в трактире «Голова вепря» на Ист-Чип. Присутствовало много мнимых острословов, но Питт оказался самым забавным в компании, самым быстрым и точным в необходимых аллюзиях. Он с той же энергией погружался во все наши разнообразные развлечения; мы много играли в «Густрисе», и я хорошо помню то жгучее усердие, которое он проявлял, участвуя в этих азартных играх. Он осознал их возрастающее очарование и вскоре после этого внезапно бросил их навсегда.

Этот отрывок вместе с его контекстом интересен в больше чем одном отношении. Во-первых, он показывает, что модный порок той эпохи проник в «Густрис» сильнее, чем было известно посторонним; либо ссылка Селвина на клуб относилась к более позднему периоду, когда решение Питта покончить с азартными играми и раскаяние Уилфорса в том, что он внезапно выиграл крупную сумму у неимущих друзей, помогли обуздать страсть к ним в их обществе. Различие темпераментов двух друзей заслуживает не меньшего внимания. У Уилфорса решение порвать с азартными играми стало первым признаком пробуждения чуткой совести, которая, хотя и заглушалась развлечениями, отныне заявляла о себе все громче и в конце концов завоевала все его силы.

Питт также ощущал притягательность игры образом, показывающим пылкость его природных инстинктов; однако пробуждение в его случае, судя по всему, объяснялось самоуважением, а также острым чувством долга перед государством. Как мог он, рано посвятивший себя служению стране, притуплять свои способности и марать имя потаканием коварному и порабощающему пороку? Карьера Чарльза Джеймса Фокса, надо полагать, уже служила предупреждением для молодого соискателя. Во всяком случае, проявлением той властной воли, которая контролировала даже его бурные порывы, он раз и навсегда сокрушил эти путающие желания и вышел незапятнанным из той цирцеевой обители, спасенный благородным решением служить Англии.

В другом смысле — менее важном, правду сказать, — Питт был самым несчастным человеком своей эпохи. Все друзья сходились на том, что он был восхитительным собеседником и самым очаровательным товарищем. Но на этом их сведения заканчиваются. Ни у кого из них не было боуэлловской любви к деталям, позволяющей заглянуть прямо в сердце Джонсона и разглядеть любовь и ненависть, предрассудки и зависть, причуды и фантазии, управлявшие им. Человека никогда не познать, если мы располагаем не только его великими речами, но не знаем и пустой болтовни. Светская беседа Питта должна была отличаться исключительным очарованием не только благодаря богатству его умственных даров, но и широте культуры, питавшей их. В учености он не уступал лучшим из своих сверстников в Кембридже; и мы можем вообразить, что его яркое знание жизни Греции и Рима придавало его сравнениям и ссылкам изящество, которое могли оценить немногие рассказчики сегодняшнего дня. Я уже упоминал о слухах, распускаемых теми, кто задался целью оговорить его и принизить до своего уровня, будто он изучал классиков лишь ради подбора изящных цитат к своим выступлениям. Эту тему развили некоторые поклонники Фокса, изображающие государственного деятеля-вига бескорыстным любителем Греции и Рима, а Питта — своеобразным корыстолюбивым любовником. Если бы эти люди вместо переписывания многочисленных злобных сплетен того времени занялись собственными исследованиями, они бы сквозь партийную злобу разглядели все эти россказни. К счастью, сохранившиеся в Орвелл-Парке экземпляры классиков с пометками Питта свидетельствуют не только о его частых обращениях к ним, но и о доставляемом ими удовольствии, о чем свидетельствуют пометки на полях. Долой же фокситский миф о классических цитатах!

Упоминавшийся выше пассаж из дневника Уилберфорса также свидетельствует о том, что Питт отлично владел шекспировским наследием и обладал той умственной гибкостью и тактом, которые позволяли выбирать нужный цветок из этой богатой сокровищницы. Как бы мы ни жалели о любой из ораторских попыток Питта, я сомневаюсь, не пожертвовали ли бы мы любой из его речей ради возможности получить полную запись хотя бы некоторых вечеров, проведенных им и его друзьями в «Густриз» или в «Кабаньей голове».

О его повседневных беседах нам известно лишь то, что он радовал семью своим жизнелюбием даже посреди самых тяжких государственных забот. В тот ужасный 1793 год, когда Англия и Франция сошлись в смертельной схватке, леди Чатем упоминает о его «непринужденности и веселом нраве»; она говорит, что он не похож на человека, на чьих плечах лежат судьбы целых королевств. Следующее предложение поясняет источник этого бодрого настроения: «Прямота его намерений и сила ума спасли его от ощущения какого-либо гнета под тяжестью возложенного на него бремени». 107

Здесь мы видим секрет той жизнерадостности, которая очаровывала его друзей. Высокий дух Питта, без сомнения, отчасти достался ему в наследство от вечно уверенного в себе графа Чатема; но ровное течение этого духа было также результатом его собственного осознанного прямодушия. Отсюда же проистекали та яркость и искренность, которые светились в беседе Питта, как и в его жизни. Другой чертой, на которой настаивал Уилберфорс, была его строгая правдивость, которую друг Питта приписывал его самоуважению и нравственной чистоте его натуры. И все же в этом не было ни малейшего намека на ханжество. Уилберфорс описывает его как человека «необычайно жизнерадостного и приятного, полного остроумия и игривости, который, в отличие от мистера Фокса, не любил спорить по какому-либо вопросу и в то же время не разглагольствовал подобно некоторым другим [здесь намек на Уиндхэма]. Он всегда был готов выслушать других не менее внимательно, чем поговорить сам».

Очевидно, что беседа Питта была свободна от некоторых недостатков, портящих выступления профессиональных разговорщиков. Он никогда не прибегал к тем сокрушительным методам, с помощью которых доктор Джонсон слишком часто завоевывал нечестное преимущество; он презирал использование вымышленных происшествий или грубо преувеличенных рассказов, посредством которых многие мелкие острословы завоевывают сиюминутную репутацию. Его речь, как в частной жизни, так и на публике, по-видимому, напоминала прозрачный ручей — естественный излив богатого умом и одновременно живого и привязчивого характера.

Иногда этот ручей мчался и бурлил, судя по записи в дневнике Джорджа Селвина от марта 1782 года:

Когда я уходил из Палаты, я оставил в одной комнате компанию молодых людей, которые своей живостью и энергией заставили меня пожелать на одну ночь стать двадцатилетним. Там за столом сидели они и выпивали — молодой граф Эьюстон, Беркли, Норт и др., вовсю распевая песни и смеясь: некоторые из них пели очень хорошие кэтчи; один Уилберфорс, член парламента, пел лучше всех.

Это лишь один из многих признаков того, что природа одарила Питта социальными талантами и достоинствами, которые при более благоприятных условиях сделали бы его центром преданного круга друзей. Правда, он был слишком застенчив и скромв, чтобы выступать в роли политического доктора Джонсона; слишком естествен, чтобы позировать подобно литературному льву из Строберри-Хилл; слишком благоразумен, чтобы соперничать с Фоксом в роли главного острослова и игрока великого клуба. Но по-своему и на своем поприще он вполне мог бы продолжить те славные традиции, которые наделили жизнь Сент-Стивенс литературным и светским очарованием, если бы преждевременное форсирование его способностей графом Чатемом не истощило его силы еще до начала исключительно ранней и требовательной карьеры. В этом заключалось несчастье Питта. Подобно всем вундеркиндам, он нуждался в периодах отдыха и восстановления сил до того, как достигнет расцвета. Он тщетно искал их в Хейсе, Кембридже или Вестминстере. Как мы увидим, весьма необычное состояние британской политики вплоть до 1789 года сделало бы приход к власти Фокса, неофициального представителя принца Уэльского, общественным бедствием; а вскоре после этого одна за другой последовали распри с Испанией, Россией и Францией, которые после двух ложных тревог завершились страшной войной. В такую эпоху как мог хрупкий человек подняться до высоты своих способностей — как политических, так и социальных? С обеих сторон своей натуры Питт выказывал признаки самых блестящих перспектив, но преждевременное и непрерывное напряжение государственных обязанностей лишило его и его страну полных плодов.