«Посмотри на себя со стороны»

«Как по-твоему, сколько вам всем обойдется поездка на бал в первоклассном извозчичьем экипаже?»

«Не знаю, сэр», — робко ответил Сэм.

«А сколько у тебя при себе?» — последовал следующий вопрос полковника.

«Пять долларов», — и Сэм звякнул монетами в кармане, обнажив ряд зубов, которому позавидовала бы любая светская красавица в этих краях.

«Выкладывай», — полковник протянул к Сэму длинную руку ладонью вверх. Сэм вложил в нее пятидолларовую купюру.

«Сэм, я хочу, чтобы ты развлекся. Пять долларов — это меньше, чем я когда-либо брал за экипаж до бала. Будь это кто другой, но ради тебя я согласен на эту сумму, при условии, что ты никогда и никому на свете не обмолвишься, будто нанимал экипаж у полковника Шарлотта».

«Слушаюсь, сэр. Клянусь, никому на свете не скажу», — отвечал Сэм, выказывая признаки испуга.

Полковник огляделся, удостоверившись в отсутствии свидетелей, и приказал Сэму поднять правую руку и опуститься на колени. Сэм замялся — земля была сырой, а на нем были новые покупные брюки, но делать было нечего, и он опустился на колени.

«А теперь поклянись всеми законами реконструкции: если ты хоть раз проболтаешься, что катился в экипаже полковника Шарлотта, тебя отхлещут куклуксклановцы, затерроризируют призраки и зажарят ведьмы — и так до самой смерти, пока тебя не закопают в могилу глубиной с преисподнюю».

Смертельно испуганный парень согласился принести клятву. Полковник велел ему встать, собрать компанию и «чапать» к месту, где большая дорога пересекает речушку, ожидая прибытия экипажа.

Полковник ни за что не переступил бы порог конюшни, предпочитая переложить ведение дел на работников. Однако он не рискнул доверить им старый семейный экипаж. Велев запрячь лошадей в священную машину, полковник поспешил в дом, «чтобы прикопать наличку, пока какой-нибудь проклятый янки-саквояжник ее не сграбастал», как он выразился.

Вернувшись, он обнаружил, что экипаж готов. Две сальные свечи, тускло горевшие в больших старомодных фонарях по обе стороны козел, приводили в восторг зажигавших их парней. Полковник приказал «задуть эти чертовы свечи», заявив, что от них только слепит глаза. Истинная же причина заключалась в том, что полковник не желал никакого пролитого света на сделку, который мог бы выдать его участие в ней.

Спустившись с холма, он остановил упряжку под раскидистым дубом, где стояли четыре темные фигуры — двое мужчин и две женщины. Изменив голос, чтобы тот звучал неузнаваемо, полковник велел ждущей компании: «Залезайте живо, опустите занавески и чтоб ни один проклятый ниггер не высовывал голову, пока не доберемся до Таунсли».

Лошади тронулись с места, а полковник бормотал про себя, пока они катили по песчаной дороге: «Встречу я белого человека, и спросит он, куда путь держу — что я ему отвечу? Бывал ли хоть один белый человек, бывал ли хоть один Шарлотт в подобном переплете? Если хоть один Шарлотт узнает, что я ввязался в этот бизнес, что я ему скажу? Мог ли я подумать, что докачусь до такого? Я, полковник Шарлотт, везу ниггеров на бал». И он снова выругал законы реконструкции.

По прибытии к деревенской лавке танцы были уже в самом разгаре. Отчетливо доносились звуки скрипок и шарканье ног.

Над влажным воздухом разносился голос запевалы: «Кружите партнерш; все в круг; первый кавалер — направо».

«Вылазьте», — скомандовал полковник седокам. «Смотрите не засиживайтесь допозрения, а то потопаете пешком», — бросил он напоследок Сэму и его спутникам, побежавшим по лестнице на бальный этаж.

Привязав лошадей к изгороди и закурив трубку, полковник зашагал взад и вперед, чтобы согреть стынущую кровь, и вновь предался мрачным думам. «Что скажут капитан Барбур, полковник Вудберн и майор Хинкл, если узнают, что он, полковник Шарлотт, промышляет извозом ниггеров на бал. Застигни меня здесь белый человек, какое оправдание я смогу найти, чтобы спасти честь семьи?»

Сам для себя полковник решил, что навеки покрыл себя позором и готов к общественному остракизму, лишь бы защитить фамильное имя.

Сэм вернулся к экипажу, чтобы забрать забытую женщинами шаль или какую-то вещицу. Стоял сильный холод. «Сэм, у вас там наверху есть печка?» — осведомился полковник.

«Так точно, сэр, там вовсю полыхает огонь, полковник. Поднимайтесь наверх, сэр, погрейтесь».

Натянув шляпу на глаза и подняв воротник пальто для маскировки, полковник взбежал по узкой лестнице. Бросив вороватый взгляд через дверь на кружащихся в танце людей, он прокрался вдоль стены прямо к большому открытому дровяному камину. Его озябшему телу стало неизмеримо лучше от тепла. У него не хватило духу оглянуться на танцующих; пока грудь его основательно пропекалась, задняя часть тела все еще оставалась онемевшей. Как только он собрался повернуться к камину спиной, музыка смолкла. До его слуха донеслись обрывки фраз, вовсе не предназначавшихся для его ушей:

«Что за старый белый хрыч тут шастает? Откуда этот старый белый хрыч взялся? Кто притащил его сюда?»

Полковник больше не мог этого выносить. Выйдя большими шагами, он спустился по лестнице, задавая себе вопрос: возможно ли пасть еще ниже. Что еще может случиться на дне падения, чтобы опустить его глубже. Шарлотта выставили вон из ниггерской танцплощадки.

Холодный воздух пробрал его еще быстрее после выхода из бального зала. Большой дровяной костер манил вернуться к спасительному теплу. К этому времени печь раскалила помещение до предела. Жар от распаренных танцоров и витавший в воздухе густой аромат были вовсе не в новинку обонянию полковника, хотя от этого не становились приятнее.

Это заставило полковника искать свежего воздуха еще быстрее, чем предыдущие насмешки. Выйдя на зябкий воздух, он вновь отдался тягостным раздумьям, окрашенным в еще более горькие тона.

Огонь сделал его еще более восприимчивым к холоду, и вскоре полковник направился обратно греться. У подножия лестницы его встретил Сэм. Кланяясь и рассыпаясь в любезностях, он сбивчиво заискивал:

«Полковник, клянусь, мне так совестно вам говорить, но джентльмены, что заправляют гулянкой, велели передать. Меня назначили делегатом сообщить, что для вас затопили отличную жаркую печурку в задней комнатке внизу. Можете пройти туда и погреться. Они все же не хотят, чтобы вы больше заходили в большой зал наверху. Дело в том, что дамам там не нравится амбре от конюшни на вашей одежде».

Дело в том, что кожевенный завод пахнет вовсе не так приятно, как духи Пино, но Альфред, в отличие от полковника Шарлотты, подвергался воздействию неприятных запахов, работая днем у чанов и с кожей, а по ночам отстукивая ритм на бубне в большой отделочной мастерской. Однако до его слуха никогда не доходили жалобы на дурной запах кожевенного завода, который он приносил домой, до тех пор, пока Лин не выгнали из труппы менестрелей. Поэтому, когда мать при поддержке Лин объявила ему, что с кожевенным ремеслом придется покончить, мальчик в глубине души почувствовал: как и в случае с полковником, дело было вовсе не в запахе, а в предрассудках.

Он почти жалел, что не устроил все так, чтобы Лин смогла сохранить за собой место запевалы. Но были и другие причины, по которым ему велели бросить кожевенное дело.

Отель «Воркман» находился всего в нескольких шагах от старого кожевенного завода. Новый хозяин наводил там порядок. Кэл Уайатт, сын содержателя отеля, зашел на кожевенный завод и попросил Альфреда, Джона Калдмана, Винса Карпентера и еще нескольких человек заглянуть в полуденный час в подвал и помочь им сложить в кучи разные бочонки и бочки.

Все согласились. Бочки быстро водрузили друг на друга. Жестяную чашку, полную какого-то зелья, пустили по кругу несколько раз. Все прикладывались к чашке совсем как нынче люди прикладываются к кубку дружбы. Бочки складывали все выше, а жестяная чашка ходила по кругу снова и снова.

Альфред уже пробовал с большой ложки немного похожей на это по вкусу штуки, когда дедушка Айронс готовил себе перед завтраком слабенький тодди. Но губы его еще никогда прежде не погружались в наполненную этой жидкостью жестяную чашку. Его охватило чувство, какого он никогда раньше не испытывал, и казалось, что все в подвале ощущали то же самое. Те из рабочих кожевенного завода, от которых никогда прежде не слыхали песен, попытались запеть песни менестрелей. Те, кто был настолько неуклюж, что не мог ходить прямо, старались танцевать.

В обычное время Альфред до полусмерти смеялся бы над комичными попытками рабочих кожевенного завода и их кривлянием. Под воздействием волшебного зелья из жестяной чашки он проникся к ним тем презрением, какое только профессионал может испытывать к деревенщине, пытающемуся его пародировать.

Жестяная чашка ходила по кругу снова и снова

Альфред стоял неподвижно — или настолько неподвижно, насколько мог. Джон Калдман, известный и уважаемый как самый тихий и незаметный человек на кожевенном заводе, с губ которого никогда не срывалось громкого слова, стоял прямо и неподвижно, пока поющие и танцующие рабочие кружились вокруг него. С поджатыми губами и надменным видом он словно не замечал их.

Внезапно он заговорил, и голос его был настолько громким и неестественным, что все замерли в оцепенении. Тихий человек изменился так сильно, что казался совсем другим. Альфред с удивлением смотрел на него. Он сыпал ругательствами и проклятиями в адрес тех, чьи имена никогда раньше не произносил вслух; он припоминал оскорбления и притеснения, перенесенные им от всех, кто был связан с кожевенным заводом; он призывал, он настаивал, чтобы самые крупные и сильные из стоявших рядом вышли и подрались с ним. Он вызывал всю толпу наброситься на него.

Никто не принял его вызова, и тогда он заявил о своем намерении отправиться на кожевенный завод и разнести эту богадельню, подкрепив свою угрозу движением в сторону предприятия, за которым последовала шатающаяся толпа.

Войдя в большую отделочную комнату, Альфред увидел разъяренного Джона, стоявшего посреди помещения с железным крюком в одной руке и куском угля в другой, в то время как рабочие разбегались кто наверх, кто вниз. Альфред попытался последовать за теми, кто побежал вниз. Он помнил, как оттолкнулся от самой верхней ступеньки. Позднее Винс Карпентер рассказал ему, что при спуске он не задел больше ни единой ступеньки.

Мул Сэмми Стилла лягнул мальчика

Придя в себя как раз вовремя, чтобы услышать крик Винса: «А вот и мистер Стил», — напуганный так сильно, насколько позволяли его одурманенные чувства, Альфред на мгновение засуетился и забродил вокруг. Он заметил большую тачку, перегруженную коровьими ушами и прочими отходами свежих шкур, которые отправляются в отбросы и попадают на клееваренный завод. Эта скользкая масса только что была извлечена из известкового чана.

Альфред ухватился за ручки и покатил тачку сам не знал куда, преследуя единственную цель — сымитировать бурную деятельность и заставить хозяина поверить, что он работает. По узкому дощатому настилу он толкал этот жуткий груз, петляя и шатаясь на каждом шагу, каждую минуту рискуя свалиться на тот или иной бок, направляясь к свалке, куда сваливали всю пропитанную водой отработанную дубовую кору.

Добравшись до свалки и стоя между ручками тачки, Альфред попытался ее опрокинуть. Ручки перевернули Альфреда. Вниз по крутому склону покатились Альфред, тачка и ее содержимое — все единой безобразной кучей, причем Альфред оказался под лавиной из коровьих ушей, хвостов и прочего.

Миссис Хэмптон наблюдала со своего заднего крыльца за гонкой вниз по склону свалки. Позвав пару мальчишек, дама повела их туда, где лежал Альфред, и откопала его из этой скользкой жижи. Мальчики погрузили промокшую фигуру в тачку и отвезли домой.

В качестве тягловой силы для своей корьедробилки Сэмми Стил использовал прекрасную белую кобылу и железо-серого мула. Когда Альфреду не удавалось заполучить белую кобылу, он ездил верхом на муле или правил им. Родители Альфреда и другие люди то и дело предостерегали его остерегаться мула, говоря, что тот норовист и непременно лягнет его.

Когда мальчики прибыли к дому Альфреда и Лин увидела, как они помогают почти безчувственному мальчику войти в дом, она начала: «Ну ради всего святого, что на этот раз за заварушка? Готова поставить фип, что мул Сэмми Стилла лягнул этого мальчишку».

Мальчики ничего не ответили, опустили свою ношу на пол и поспешно ударились в бега. Настойчивые расспросы Лин Альфред прервал признанием, что его лягнул мул. Пьяным голосом он заикаясь произнес: «Б-б-ерегись, Лин, она т-т-оже лягнет». После чего глупо рассмеялся.

Лин убедилась, что мальчик лишился рассудка и бредит от удара мула, и послала за доктором, который примчался со всех ног. Лин объяснила, что она «испугалась до полусмерти. Я была тут совсем одна, а они приволокли его волоком. Я попыталась с ним поговорить, но он начисто лишился рассудка. Его мать, его папаша, я и все остальные то и дело предупреждали его, что этот мул станет его смертью, но он только и делал, что крутился возле него; вот теперь видите, к чему это привело. Его словно параличом хватило, просто чудо, что мул не прибил его насмерть. Раз уж его разбил паралич, он мог бы с тем же успехом быть мертвым».

Так тараторила Лин, пока старый доктор бережно осматривал пациента. Доктор долго практиковал в Браунсвилле. Случаи отравления томатной ботвой были редкостью. Недуг Альфреда на сей раз был делом обычным. Он не ошибся в диагнозе, хотя и не стал сообщать семье о своих выводах. Тем не менее он заверил их, что «мальчик будет в полном порядке через день-два. Аппетит к нему вернется, пожалуй, не сразу, но к утру он будет в порядке. Просто дайте ему поспать, не будите его, а когда он встанет, предупредите его, чтобы... держался подавльше от мула», — сухо добавил доктор.

Лин сказала: «Убей меня бог, если это не самый странный случай на моей памяти. Алфурд болен так сильно, как только можно, а старый доктор даже ничего ему не дал».

Несколько дней спустя среди соседей пошел шепоток, будто Альфред с несколькими рабочими с кожевенного завода вломились в подвал Билла Уайатта и выпили все его спиртное, причем Альфред, «хоть и мал был, выпил больше всех остальных». Джордж Вашингтон Антонио Фрейзер заявил, что Альфред «выпил столько, что ему целый месяц не захочется пить. Я бы не захотел, если бы принял на грудь столько же», — подытожил он.

Лин презрительно задрала голову, опровергая этот слух: «Ха, все, из-за чего старый Фрейзер бесится, так это потому, что ему не удалось набить брюхо задарма».

Альфред спал — сколько, он и сам не знал. Была ночь, когда он проснулся. Наполовину придя в себя, он то дремал, то видел сны: будто он носит воду в тыквах-горлянках дяде Джо, спеша вернуться, чтобы набрать горлянку для собственных пересохших губ. Он неизменно ронял горлянку или с ним приключалась какая-нибудь другая неприятность — вода так и не доходила до его губ.

Он сообразил, что в комнате кто-то есть, но керосиновая лампа горела слишком слабо, чтобы разглядеть людей. Он прислушался, пытаясь разобрать, о чем они говорят. Старые часы внизу пробили два, а затем маленькие часики на каминной полке дважды прозвенели.

Какая-то фигура поднялась, тихо пересекла комнату, и чья-то рука мягко легла мальчику на лоб. Глаза его были закрыты, но он знал, что это рука матери.

«У него спал жар, папа, тебе лучше пойти спать. Я рано разбужу Лин и прилягу. Ну иди же, тебе работать надо, а сил не будет, если не выспишься. Ступай давай, станет хуже — позову».

«Станет хуже — позову». Альфред повторял эти слова про себя снова и снова. Сначала ему показалось, что он болел долго. Он собрался с мыслями — в памяти всплыл подвал старой таверны, выходки рабочих кожевенного завода после того, как они отпили из жестяной чашки. Размышления Альфреда не зашли дальше жестяной чашки; это была всего лишь искра мысли, но ее хватило, чтобы мальчика скрутило от позывов к рвоте, словно он собирался вывернуть желудок наизнанку.

Мать держала в одной руке ночной горшок, а другой рукой поддерживала тяжелобольного мальчика.

«Мам, мам, что со мной — как долго я болен — т-ты д-у-маешь, я умру?»

Мать успокоила его и уговорила уснуть. Альфред закрыл глаза и притворился спящим. Он услышал шаги и, скосив глаза, заметил фигуру отца, склонившуюся над ним.

Тихо подойдя к тому месту, где сидела мать с опущенной головой, отец начал: «Мне послышалось, будто он разговаривал. Он не спал?»

«Да», — ответила мать.

«Что он сказал?» — с нетерпением поинтересовался отец.

Мать рассказала ему.

Отец, глядя на кровать, полушепотом заметил:

«Надеюсь, он протрезвеет настолько, чтобы поговорить со мной, прежде чем я уйду из дома».

«Ну что ты, Джон, — поспешно начала мать, — ты говоришь так, будто он закоренелый пьяница».

«Ну, Мэри. Я не это имел в виду. Но я беспокоюсь с тех пор, как эта шайка менестрелей стала собираться на кожевенном заводе. Конечно, я никогда не видел, чтобы Альфред пил виски, но все они выпивают так или иначе, а Альфред не из тех, кто упустит возможность развлечься».

«Но они не имели права давать мальчику виски, — возразила жена, — я бы с этим разобралась и на твоем месте устроила бы из них показательный пример».

«Я сделаю все это и даже больше», — горячо ответил отец. Помолчав, он продолжил: «Мне говорят, они все были в подвале Уайатта, и Кэл Уайатт налил полную жестяную чашку крепчайшего виски. Альфред поднес чашку...»

Альфред прислушивался к словам отца. При упоминании слова «чашка» его желудок снова взбунтовался. Отец держал таз, мать поддерживала голову мальчика.

Повернув голову, отец воскликнул: «Фу ты! Если это не сивуха, то я никогда ее не нюхал».

Альфред притворился, что заснул, а отец и мать долго и серьезно беседовали. Их забота об оступившемся мальчике тронула Альфреда до глубины души. До этого мгновения он не осознавал всю низость своих поступков. Когда Альфред во всей полноте осознал те муки и страдания, которые он причинил родителям, у него возникло непреодолимое желание приползти к ним и целовать подол их одежды, обещая никогда больше не доставлять им боли по той же причине.

Стоит зафиксировать, что, отпив из чашки, он не сразу понял, что это виски. После первого или второго глотка он потерял всякое представление об опасности. Ему казалось, что он опозорен навеки. Он подумывал о том, чтобы встать с постели и бежать куда глаза глядят, лишь бы убраться подальше от места своего позора.

Мы не знаем, давал ли мальчик зарок больше никогда не брать в рот, не пробовать и не трогать виски. Мы не знаем, какие решения он принимал про себя, но мы точно знаем, что виски больше не касался его губ до тех пор, пока он не перестал быть подростком, да и после этого пил редко и в очень небольших количествах.

Альфред спал. Когда он проснулся, уже рассвело. Ярко светило солнце. Первой его мыслью было то, что он опоздает на работу. Затем он услышал голос соседской женщины, которую мать недолюбливала и которая славилась своей склонностью к сплетням. Под предлогом навестить больного она принесла Альфреду фрукты. Мальчик расслышал ее расспросы о своем самочувствии. Она долго и усердно шепталась с Лин. Та, глядя на бледное лицо Альфреда, принялась допытываться:

«Ну, вижу, ты еще жив, глядишь, и оклемаешься. Полагаю, вся проклятая округа будет надо мной смеяться. И в мыслях не держала, что ты просто нажрался. Знала бы — в два счета поставила бы тебя на ноги; развела бы полную жестяную чашку горячей горчицы...»

Альфред не стал слушать дальше слов «жестяная чашка». Перевернувшись на живот и пытаясь удержать внутри последние остатки своих внутренностей, он взмолился, чтобы его оставили в покое. Но Лин не унималась:

«И тут я шлю за доктором, наивная как дитя, и с порога заявляю ему, что мул Сэмми Стилла тебя лягнул. И пока он тебя ощупывал, я думала, он переломы ищет, и чтоб мне провалиться, если я хоть догадывалась, когда тебя на ковре стошнило, что ты просто пьян».

Лин продолжала: «Если бы я не послала за доктором, выглядело бы это не так по-дурацки. Ни за что не забуду этого позора. Готова держать пари, у мула Сэмми Стилла уши горят, весь город только и говорит об этом муле. Скажут, что он мастер лягаться», — и Лин невольно рассмеялась.

«Да уж, целыми неделями после того, как Джо Сэндфорд влип в историю с этими своими обоями для представлений, люди смеялись, стоило мне зайти в молитвенный дом. Я по одной лишь улыбке видела, о чем они думают. А хуже всего то, что я ходила к миссис Тодд, и мы проплакали два часа. Брат миссис Тодд получил удар мулом в спинной мозг и помер в ту же ночь. После удара он даже не шелохнулся. Он окоченел от макушки до пят».

Альфред засмеялся. Лин поправила себя: «Это миссис Тодд говорила, что с ним стряслось, но я-то знаю, что она имела в виду „парализовало“».

Альфред снова рассмеялся. Лин поняла, что оговорилась; она была человеком чувствительным, и ее задевало выражение улыбки на лице Альфреда. Довольно сердитым тоном она посоветовала ему «попридержать свой смех до тех пор, пока силы не появятся. Нечего тут нос задирать, ты еще не вне опасности, того и гляди опять в обморок свалишься или еще чего приключится. Когда тебя положат в тех крахмальных простынях, которые ты спер для своего представления, ты и то будешь выглядеть не так бледно».

Лин «интересовался, что скажет бабушка, когда услышит о его „болезни“». На слове «болезнь» Лин подмигнула обоими глазами.

«Готова поставить фип, дядя Нед скажет: „Ну, он стал на один шаг ближе к аду“».

Альфред оставил без внимания слова о дяде Неде, но в памяти всплыл образ бабушки, и он решил пойти к старушке и выложить ей всю правду. Так он и сделал, и вместо осуждения услышал советы, которые помогли ему в дальнейшем избегать многих подобных ловушек.

История с жестяной чашкой положила конец связи Альфреда с кожевенным заводом, но Альфред никогда не жалел об этом опыте. Работа была крайне полезна для здоровья и способствовала развитию мускулатуры. Примеры трудолюбия и честности, перенятые у Сэмми Стилла, служили ориентиром на протяжении всей жизни мальчика. Проработав у него совсем недолго, Альфред получил право вести небольшие торговые операции с клиентами, посещавшими кожевенный завод.

Однажды уважаемый фермер принес шкуру. Альфред взвесил ее и подсчитал сумму, которую следовало выплатить фермеру, когда в комнату вошел мистер Стил и обменялся с фермером дежурными любезностями. Шкуру расстелили на столе. Кожевник перегнул ее, словно проверяя, не была ли она повреждена при снятии. При первом же прикосновении к шкуре он заглянул фермеру в глаза и небрежным тоном поинтересовался:

— Скотину забивали?

— Да, — протянул фермер.

— Э-э, угу, э-э, угу, — кивнул кожевник. — А куда тушу девали?

— Ой, мы у себя в семье пристроили. Семья-то большая, — ответил фермер.

— Э-э, угу, — согласился кожевник. Потянувшись, он взял грифельную доску, стер расчеты Альфреда и оценил шкуру примерно в две трети от суммы, которую Альфред собирался выплатить фермеру.

К удивлению Альфреда, фермер согласился на урезку цены и поспешно удалился. Кожевник с презрительным видом посмотрел ему вслед, повернулся к Альфреду и спросил, знаком ли ему этот фермер.

Альфред ответил: «Да, он сосед моего дяди. Он принадлежит к баптистской церкви, и я слышал, как проповедник говорил: если Бог и создал честного человека, так это он».

— Да уж, да, — ответил кожевник. — Бог всех людей создал честными, но гнилая шкура любого испортит.

Гнилая шкура — это шкура, снятая с животного, павшего от болезни. Чуткие пальцы старого кожевника немедленно распознали больную шкуру.

Альфред применял этот случай ко многим сделкам в своей жизни, и выражение «гнилая шкура» стало его излюбленной отсылкой к сомнительным делам. Узы дружбы между Альфредом и Сэмми Стиллом сохранялись до конца жизни кожевника.

За все годы своего тяжелого труда Сэмми Стил не сколотил состояния. Будучи квалифицированным мастером, он уважал труд. Ни один его работник никогда не был обманут в зарплате. Он был одинаково справедлив и к беднякам, и к богачам, и те и другие доверяли ему. В грубом мире он оставался джентльменом; он кланялся прачке столь же учтиво, сколь и наследнице огромного состояния.

Честный человек, он был другом Альфреда в детстве, оставался его другом и в зрелые годы. Альфред любил его при жизни и уважал его память после его ухода.

Будь в этом мире побольше таких людей, как Сэмми Стил, вокруг было бы больше хороших мальчиков и хороших мужчин.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Будь горе каждого видна Надломленной чертой, Мы пожалели бы сполна Тех, кто завиден нам порой.

Дабы у тех, кто читает эти страницы из сочувствия к автору или под влиянием любопытства, не сложилось впечатление, будто жители Браунсвилла были менее благонравными, чем того требовали строгие приличия общества, следует отметить, что в городе не было ни одной питейной. В двух пекарнях, принадлежавших Уильяму Четленду и Джози Лоутону, в розлив продавали эль. В каждой таверне подавали виски из спрятанных под замок бутылей, кувшинов или оплетенных бутылей. Хозяин носил при себе ключ и наливал посетителям из стакана или жестяной чашки. Он отпускал спиртное в строгости от состояния клиента.

Альфред никогда не признавал первенства Питтсбурга перед Браунсвиллом во всем, кроме одного — зеркальных залов, где жаждущих обслуживали исключительно из посуды тонкого стекла.

Билл Браун

Удивительно, как окружение человека влияет на его поступки в зрелые годы. Билл Браун по сей день шлет своим друзьям бокалы из тонкого стекла. Он хвастается, что его друзья пьют исключительно из тонкого стекла. Этот хвастливый жест не вызывает у Альфреда зависти, поскольку у него есть друзья в Браунсвилле, способные пить прямо из бочонка.

Посещая школу пять дней в неделю и посвящая охоте субботы, Альфред держался в определенных рамка.

Кейт Абрамс — все, кто его знал, обращались к нему «Кейт» (никто никогда не звал его Декейтором) — капитан Кейт Абрамс был в представлении Альфреда идеалом мужчины. Отважный, жизнерадостный, общительный, человек, который любил мальчишек и ненавидел лицемеров, речник, исходивший южные реки от устья до истоков, одинаково хорошо известный как в Сент-Луисе или Натчезе, так и в родном городе, горячий и щедрый, он был именно тем типом мужчины, которого мальчики искренне любят и уважают.

Ходить на охоту с Кейтом было удовольствием, которое Альфред ценил выше всех остальных. Он был первым стрелком по летящей птице, с которым Альфреду довелось охотиться. Обычай охотников тех мест предписывал бить всю дичь на месте.

Когда Альфреду разрешили взять в руки и опробовать двуствольное ружье, купленное капитаном Абрамсом в Сент-Луисе, он испытал тот трепет, который знаком лишь страстному охотнику, когда ему в руки попадает оружие, подобного которому он прежде не видывал.

«Из такого ружья невозможно промахнуться», — прокомментировал Альфред.

Капитан Абрамс обычно добывал всю дичь, обеспечивал всех боеприпасами и делил добычу с мальчиками поровну.

Капитан, Дэниел Ливингстон и Альфред ходили на охоту в субботу, но добыли всего двух кроликов; мальчики ломали голову над тем, как двух кроликов разделить на троих. Добравшись до развилки, где им предстояло разойтись, капитан заметил: «Знаю я, ребята, вы бы предпочли по полдоллара вместо кролика». С этими словами он протянул каждому по сияющей монете в полдоллара.

Альфред не успел пройти и нескольких шагов к дому, как его окликнул незнакомец, осведомившийся, где находится редакция еженедельной газеты «Клиппер». Альфред любезно указал прохожему дорогу к офису.

Незнакомец сильно заинтересовал Альфреда. Это был странствующий печатник по фамилии Харрисон. Харрисон был лишь одним из множества бродяг, колесивших по стране в те дни. Они перебирались из одного запоя в другой, порой выискивая работу и никогда не задерживаясь на ней долго, если удавалось ее найти.

Харрисон писал передовицы. В те времена их было немало; изложение их политических взглядов неизменно сводилось к оскорблению всех, кто осмеливался им возражать. Они писали долгие годы, и ни одна строка из их наследия не служит верным свидетельством эпохи или нравов людей того времени.

Харрисон и Альфред

Харрисон пришел пешком из Юнионтауна. Он работал в газете «Джиниус ов либерти» и оставил ее еще до того, как издание прекратило свое существование, как он сам выражался. Он одолжил у Альфреда его полдоллара. Он пообещал встретиться с Альфредом в редакции «Клиппера» рано утром на следующий день.

Альфред пришел туда спозаранку, но Харрисон явился лишь в полдень. Позже Альфред узнал, что для Харрисона полдень — это рано; свою работу он всегда выполнял в промежуток между полночью и отходом ко сну.

Альфред невзлюбил этого человека с того самого момента, как тот не сдержал обещание и не вернул полдоллара, хотя в течение следующего года он был связан с Гарри Харрисоном теснее, чем с кем-либо на свете. Впрочем, он быстро обнаружил, что Харрисон обладает познаниями во множестве вещей, которые ему хотелось бы изучить. Разумеется, с зерном шло немало плевел, но все это было познавательно.

Харрисон без труда договорился с мистером Хердом о месте редактора, метранпажа, печатника, репортера и генерального менеджера газеты «Клиппер», выходившей по четвергам. Он прибыл из «Джиниус ов либерти», издававшейся в Юнионтауне, газеты, яростно враждовавшей с «Клиппером».

Отец Альфреда был читателем и поклонником «Джиниус ов либерти», демократической газеты, люто ненавидел принципы «Клиппера» и не слишком благоволил его владельцу. Когда Харрисон заглянул к Альфреду домой, чтобы уговорить родителей разрешить юноше примкнуть к редакции газеты, во главе которой он стоял, отец прямо заявил ему, что не имеет ни малейшего доверия к демократу, разделяющему принципы, которые неустанно проповедует этот аболиционистский листок под названием «Браунсвилл Клиппер», и он не позволит своему ребенку работать на эту газету.

Харрисон уверил семью, что, хотя он и демократ, прежде всего он газетчик, а газетчикам зачастую приходится жертвовать принципами ради сиюминутных нужд. Что речь идет не о дне сегодняшнем, а о будущем. Альфреду следует подготовить себя к карьере, которая принесет ему почет и славу. Харрисон заявил, что мальчик не по годам развит, все, что ему нужно, — это обучение, и он, Харрисон, находится в положении предложить юноше возможности, которые могут больше никогда не постучаться в его дверь.

Несмотря на то что «Браунсвилл Клиппер» неоднократно расхваливал делового конкурента отца Альфреда и что в период, когда дядя Билли баллотировался в судьи графства, издание не только подвергало сомнению его преданность делу, но и отзывалось о всех членах его семьи в нелицеприятных выражениях, Альфред все же стал сотрудником газеты.

Согласно заявлениям Харрисона, Альфред должен был войти в коммерческий отдел, хотя никакого письменного соглашения на этот счет не заключалось. Тем не менее Харрисон несколько раз упоминал об этом в разговорах с семьей. Поскольку Харрисон был редактором, репортером, метранпажем наборного цеха, а также наборщиком, печатником и так далее, единственной вакансией для Альфреда оставался коммерческий отдел.

Лин сказала, что Харрисон — «самый милейший человек из всех, что когда-либо приезжали из Юнионтауна, хоть они там почти все горцы-деревенщины, но она готова биться об заклад, что Харрисон из хорошей семьи, и она надеется, что семейство Хердов будет кормить его как следует». В те дни у работодателей было принято содержать своих работников на пансионе.

В первые три дня своего пребывания в коммерческом отделе Альфред перетащил в двух больших кадках две тонны угля из подвала на третий этаж — в печатный цех. Харрисон заявлял, что выпускать чистый оттиск невозможно, если в помещении не поддерживается постоянная температура. При этом Харрисон имел в виду техническую сторону газеты, а не литературную.

В день печати на помощь приходил Бэгги Эллисон, городской извозчик. Он ворочал рычаг ручного печатного станка. Требовалась недюжинная сила, чтобы тянуть рычаг, поскольку форму нужно было прижимать с большим усилием, чтобы шрифт оставлял на бумаге четкий отпечаток.

Альфред работал валиком. Два клейких, липких валика из мелассы диаметром около четырех дюймов с ручками, напоминавших маленькую газонокосилку без колес, сначала прокатывали по краске, размазанной по большой плоской каменной плите, а затем поверх печатной формы после каждого оттиска.

День печати был великим днем в маленькой типографии.

Харрисон внедрил в газете реформы и новшества. Новости он описывал в броской манере. Например: когда Полли Райдер и Джейкоб Рейл сочетались браком, жених попросил о хорошей заметке в газете, и ему это пообещали. В следующем номере «Клиппера» появилось следующее:

«В среду вечером в присутствии многочисленного и почтенного собрания сливок общества тауншипа Булл-Скин Джейкоб Рейл и Полли Райдер сочетались браком перед лицом надлежащим образом уполномоченного мирового судьи. Церемония прошла в таверне Тома Раша. Все гости, последовавшие за женихом и невестой верхом на лошадях, составили процессию столь длинную, какой еще не видывали на свадьбах и прочих массовых гуляньях в наших краях. Раш накрывает лучшие столы на старом шоссе между Браунсвиллом и Камберлендом. На этой свадьбе он превзошел самого себя; многие утверждали, что это был лучший обед, за который им доводилось садиться. Хозяин заведения не баллотируется ни на какую известную нам должность, но он может получить все, чего пожелает в этом округе, в части поддержки этой газеты. И мы знаем, о чем пишем. Две корзины, полные деликатесов, и оплетенная бутыль прибыли в редакцию. Весь коллектив редакции желает счастливому хозяину пожить в свое удовольствие, пока мы не сможем отблагодарить его лучше. Невеста была в красных розах и прочих цветах; жених облачился в новый черный костюм, купленный в угловом магазине одежды Скиннера. Все, как и сам „Клиппер“, желают им приятного путешествия по волнам жизни».

Две корзины с деликатесами еще не прибыли к моменту написания заметки, однако свежий номер газеты попал в руки хозяина таверны раньше, чем высохла краска, и вскоре корзины с бутылью уже красовались в редакции. Люди были столь же восприимчивы к хвалебным отзывам тогда, как и теперь.

В той же колонке «Клиппера» появилось следующее добровольное посвящение:

«Т. Б. Мерфи, красивый и учтивый дамский угодник, бакалейщик-эстет, только что получил огромный запас всевозможных товаров своего профиля. Мерфи торгует чуть дешевле и значительно лучше прочих бакалейщиков. Среди аппетитных лакомств, по которым сходят с ума парни из „Клиппера“, — свежая шотландская сельдь, полностью готовая к употреблению, и сдобное печенье. Они идеально сочетаются, составляя закуску, достойную пира королей».

Харрисон не уставал наслаждаться сдобным печеньем и шотландской сельдью. Сельдь держала его в состоянии непрекращающейся жажды, благодаря чему Джози Лоутон удостоился благоприятного упоминания:

«Джози Лоутон, старейший и лучший пекарь в городе, получил сегодня целый воз сливочного эля Спенсера и Маккея. Пряный и золотистый, это нектар, достойный богов, который подстегивает господина редактора в его неустанных трудах на благо великого морального стимула — общественности».

Весь этот день коммерческий отдел газеты был занят делом: огромный кофейник курсировал с порциями вдохновения из заведения Лоутона в печатный цех.

Харрисон перенес свои реформы и новшества и на редакционные страницы газеты. В своей первой передовице он обрушился на тех, кто занимал должности, и тех, кто к ним стремился, то есть на противников газеты. Дядя Билли Хэтфилд был кандидатом в судьи графства. «Клиппер» писал:

«Привычка занимать государственные посты настолько глубоко укоренилась в этой семье, — (дядя Билли был мировым судьей, другой дядя — констеблем, а отец Альфреда один срок пробыл бургомистром), — что если избиратели этого округа прокатят их на выборах, — а они непременно это сделают, поскольку „Клиппер“ ведет борьбу до конца, — и сошлют их на остров Цейлон, где туземцы ходят голышом, они и там в два счета приберут к рукам все должности. И точно так же, как здесь, запустят руки в карманы обнаженных избирателей».

В день печати Харрисон устраивал суматоху с оттисками и до тех пор добивался нужного вида, пока с десяток копий не удовлетворяли его вкусам. Прихватив их, он покидал редакцию, в то время как извозчик и сотрудники коммерческого отдела продолжали тянуть лямку печати тиража. Тираж составлял девятьсот экземпляров, и на выпуск газеты обычно уходил весь день и добрая часть ночи.

Харрисон лично разносил экземпляры с хвалебными статьями о различных предприятиях и горожанах героям публикаций и нередко возвращался с материалами, написанными самими адресатами хвалебных строк. Он щедро одаривал редакционных сотрудников: подтяжки доставались Альфреду, перчатки — Бэгги Эллисону; сигары, сыр, шотландская сельдь, сдобное печенье и табак раздавались и всегда держались в запасе — во всяком случае, в дни, близкие ко дню печати.

Харрисон обычно праздновал по три дня. Днем печати был четверг; он кутил до воскресенья, к которому неизменно подходил в состоянии тяжелейшего недуга.

В этот день, самый первый день печати для Альфреда, печатник Бэгги Эллисон смертельно устал, когда было оттиснуто триста экземпляров. Печатник устроился вздремнуть. Чтобы великий блюститель общественной морали не задержался с доставкой, Альфред попытался запустить станок сам. Опора для ног оказалась слишком далеко, чтобы он мог дотянуться до рычага. В первый раз, когда он сорвал его на себя под натяжением, рычаг выскользнул из его тонких рук и, отлетев назад, сломал одну из маленьких пружин станка.

Харрисона хватились и в конце концов нашли, но он пребывал в слишком возвышенном состоянии духа, чтобы осознать масштаб бедствия. Он предложил отправить печатный станок в Филадельфию, а контору закрыть на две недели. Судя по всему, он чувствовал себя настолько прекрасно, что мысль о возвращении к будничной жизни раньше этого срока казалась ему невыносимой.

Мистер Херд, владелец газеты, настаивал, что Дейви Чалфант, «лучший кузнец на всю округу», сможет починить пружину. Альфреда снарядили в путь с обломками в кузницу Дейви. Дейви славился не только своим ремесленным мастерством, но и нравом: он четко делил людей на любимых и нелюбимых. Он испытывал глубокое уважение к мастерам, работавшим с тяжелыми инструментами и механизмами, и неизмеримое презрение ко всем, кто занимался более легким трудом. Дейви умел ковать лошадей, сваривать обода колес и оси лучше любого другого кузнеца в округе.

«За кого меня принимает Херд, за чертова ювелира?»

Кайзер, городской ювелир, немец хрупкого телосложения и утонченной внешности, искусный мастер, пользовался особой немилостью у рослого кузнеца. Проходя мимо ювелирной лавки, Дейви непременно процеживал сквозь зубы презрительные слова в адрес крошечного хрупкого ювелира, сидевшего у окна с лупой на глазу за своей работой.

Когда Альфред протянул кузнецу обломки пружины, тот взял их на ладонь своей огромной руки и спросил:

Альфред объяснил, что пресс сломался, из-за чего невозможно напечатать газету, пока пружина не будет починена, а мистер Херд сказал, что уверен: он, мистер Чалфант, сможет ее исправить.

Дейви покрутил кусочки сломанной стали на ладони указательным пальцем другой руки и задумчиво произнес: «Значит, Херд сказал, что я могу это починить, да?» С этими словами он вернул обломки Альфреду. «Ну, отнеси это обратно Херду и спроси, за кого он меня принимает, за чертова ювелира?»

Кто-то подсказал, что Гас Лайонс, механик и настройщик пианино, может починить пружину, что он и сделал после нескольких часов работы.

Харрисон продолжил кутить, из-за чего остаток тиража был отпечатан лишь после выхода очередного номера за следующую неделю. Прошлый выпуск вышел в свет вместе с текущим, причем наверху страницы было добавлено примечание с объяснением страшной аварии на прессе, вызвавшей задержку.

Одной из обременительных обязанностей коммерческого отдела была доставка газеты в трех городках: Браунсвилле, Бриджпорте и Уэст-Браунсвилле. Домам на холме выше таверны Воркмана газету обычно отправляли с мальчишкой; подписчиков на Уотер-стрит, ближе к угольной эстакаде, обслуживал кто-то, кого Альфред встречал по дороге.

Когда Альфред принял дела коммерческого отдела, ему выдали список подписчиков во всех трех городах. Очень скоро он потерял этот список; на самом деле он никогда им не руководствовался. Ни один из видных демократов в городе не выписывал газету, но каждую неделю те, кто занимался политикой, получали в ней свою порцию критики. Коммерческий отдел всегда заботился о том, чтобы доставить экземпляр газеты каждому упомянутому в ней лицу. Если статья оказывалась особенно едкой, Альфред следил за тем, чтобы все члены семьи раскритикованного человека получили по газетке.

Это поддерживало изрядный переполох как в редакции, так и по всему городу. Альфред обычно разносил газеты каждой семье независимо от того, были они подписаны на нее или нет. Из отдаленных районов поступало множество жалоб на недоставку газеты. Владелец газеты нанял лошадь с пролеткой, чтобы проследить за работой коммерческого отдела.

Боб и миссис Хаббард владели солодовней и варor отличный эль, как поговаривали. Они числились подписчиками газеты. Издатель лично навестил Хаббардов. Хозяйка заменяла собой всю коммерческую жилку семьи. Пообщавшись немного и отведав бокал эля, издатель объявил цель своего визита:

«У нас новый разносчик, в редакцию поступают жалобы, что наши читатели не получают газету вовремя. А как у вас?»

Миссис Хаббард взглянула на издателя с некоторым удивлением и сообщила, что она «не замечала газету в доме уже несколько недель». Она добавила: «Я думала, вы вовсе перестали ее печатать».

Это задело издателя, гордившегося своим детищем. «Ничуть не бывало, сударыня! Мы никогда ее не бросали, но вы ничего не потеряете, мы продлим вам подписку еще на пять недель в счет будущего года». И он приложился ко второму бокалу эля.

Издатель выразил разочарование тем, что газета доставлялась нерегулярно. Потягивая свежий бокал эля, на котором настаивала хозяйка, он заметил: «Отныне вы будете получать газету исправно, я стану приносить ее сам каждый четверг по вечерам».

«О господи, нет, мистер Урд, — затянула добрая женщина. — О господи, Урд, да мы ни за что не позволим вам утруждать себя из-за какой-то ерунды. Не заботьтесь о газете, мы ее все равно сроду не читаем».

Альфред не любил Харрисона, но постоянно находился рядом с ним. В этом человеке было нечто притягательное, и очарование это перевешивало неприязнь. Харрисон знал — или делал вид, что знает, — всех гастролеров того времени, и мог часами рассуждать о них, пока Альфред слушал с открытым ртом. Была одна особенность, над которой Альфред много размышлял: знакомство Харрисона со всеми известными артистами почти всегда объяснялось тем, что он в свое время выручал их деньгами. Альфред никогда не воспринимал клоуна или менестреля иначе как купающегося в роскоши богача. Когда же Харрисон рассказывал, как он помог Дэну Райсу выбраться из Луисвилла в трудную минуту или Сэму Шарпли из Мейсвилла, когда того прижали кредиторы, уважение Альфреда к нему еще больше померкло. Зато это заставило его смотреть на актеров без прежнего трепета.

С годами Альфред понял, что фантазии Харрисона насчет финансовой помощи актерам были обычным делом среди людей бродячего образа жизни.

Харрисон подарил Альфреду первый в его жизни экземпляр «Нью-Йорк Клиппер» — вероятно, единственного тогда в США развлекательного издания. Альфред потратил целое дождливое воскресенье на чтение этого номера. Он прятал газету в коровнике, опасаясь, что отец будет против.

Альфред стал знатоком в вопросах спорта и развлечений. Горожане дивились его эрудиции. Фрэнк Маккернан, сапожник-спортсмен, любой возникавший в его мастерской спор об актерах или боксерах перенаправлял на суд Альфреда.

Харрисон преподнес Альфреду книгу по режиссуре. В ней содержалось именно то, что он так долго искал. Труппа менестрелей вовсю репетировала в задней комнате сапожной мастерской Фрэнка Маккернана. Харрисон окрылил Альфреда новостью, что после того, как труппа доведет репетиции до совершенства, они смогут давать представления каждую субботу в холле Джеффриза, и деньги потекут к ним рекой.

Джон и Чарли Эклин, великолепные певцы из церковного хора методистской церкви, присоединились к труппе, когда менестрели давали серенаду семье Альфреда. Лин признала: «Пение хорошее, и ладите вы неплохо, хотя могло быть и лучше».

Харрисон объявил, что репетиции труппы завершены, и велел Альфреду забронировать холл Джеффриза на следующую субботу. Тут-то и начались проблемы. Харрисон взял на себя роли менеджера и кассира. Уин Скотт, лучший друг Альфреда, всегда был билетером. Уин ревновал к Харрисону страшным образом. Альфреду требовалась помощь Харрисона с газетой и для печати афиш. Он любил старого Уина и ломал голову над тем, как умиротворить Уина и не обидеть Харрисона.

Харрисон всерьез увлекся Лин. Дама не отвечала ему взаимностью. У Лин был ухажер, которому она хранила верность. Харрисон докучал Альфреду расспросами о том, как Лин к нему относится. Альфред честно отвечал Харрисону, что Лин никогда о нем не упоминала.

Помимо безденежья, у Харрисона были и другие особенности, среди которых тщеславие занимало далеко не последнее место. Альфред уговорил Лин составить компанию Харрисону на предстоящем представлении. Поскольку постоянный кавалер Лин работал в далеком городке, а ей страстно хотелось посмотреть первое выступление менестрелей, она полушутя-полусерьезно пообещала позволить бродяжному печатнику проводить ее на концерт. Однако она твердо предупредила: «Если он заявится ко мне с запахом спиртного, я его тотчас выставлю».

Альфред чувствовал, что затеял опасную игру, но на кону стояло слишком многое. Дело в том, что ни в одном из своих прежних представлений он никогда не пользовался роскошью иметь кассира. Он не до конца понимал значение этого термина; билетчика ему вполне хватало, и когда Харрисон без конца твердил о кассире как о человеке, в чьих руках сосредоточены судьбы труппы, Альфреду это было не по душе.

На самом деле Альфред в душе решил, что Гаррисон не должен распоряжаться деньгами. Уин Скотт, его друг детства, будет стоять у двери и собирать деньги, как и прежде. Альфред решил — хотя Лин даже отказалась принять приглашение Гаррисона, — что он сам заявит о себе в последний момент насчет должности кассира.

Альфред зашел к мистеру Джеффрису, владельцу зала, единственного в городе, изложил свое дело, поинтересовался платой за аренду на один вечер и намекнул нервному маленькому англичанину, что зал будут арендовать еще много вечеров подряд, если цена окажется приемлемой.

Альфред пережил немало отповедей, но ни одна из них не сравнится по своей сокрушимости с отказом мистера Джеффриса рассматривать его предложение. Он был подавлен изумлением, досадой и целым букетом других чувств, для которых еще не нашлось подходящих названий.

Прощальные слова мистера Джеффриса звенели у него в ушах, когда он с горечьюбрел домой, а сердце его было настолько тяжелым, что он едва мог отрывать ноги от земли: «Не желаю сдавать свой зал безответственным личностям. У меня нет никакого желания позволять вам и вашим голорцам шастать по моему залу голышом, как некоторые из вас делали в тот день, когда простыни вашего деда для усопших были прибиты гвоздями к старому лоскутному шатру перед моим домом». Выговаривая эту речь, Джеффрис выпроводил Альфреда из своего дома.

Лин рассвирепела. «Ха! Пусть этот старый Тильти катится ко всем чертям со своим старым залом (передразнивая Джеффриса). Я достану тебе молитвенный дом Кэмпбеллитов, вот увидишь, если только не сделаю этого».

Истинная подоплека отказа предоставить зал заключалась в том, что Джеффрис был конкурентом отца Альфреда по бизнесу. Капитан Декатур Абрамс строил пароход «Талекуа». Джеффрис очень хотел заполучить этот контракт и был уверен, что получит его. Капитан Абрамс был другом отца во всех перипетиях тех неспокойных дней, и контракт достался отцу Альфреда.

Годы спустя, когда старый джентльмен, чьи чувства смягчились с возрастом, пригласил Альфреда выступить в его зале, Альфред встретил этого ошеломленного человека с такой учтивостью и тактом, что с тех пор они стали друзьями на всю жизнь.

Подгоняемый стремлением поскорее осуществить свой замысел и поставить первое представление менестрелей, Альфред, ни с кем не посоветовавшись, вышел на старое Национальное шоссе и направился к Редстоунской школе. Он ждал снаружи до полудня. Под звуки детских голосов, игравших в счастливом веселье и мешавших его беседе, он изложил свою просьбу учителю.

Мисс Ленхарт, учительница, была возлюбленной его кузена Уилла, хотя Альфред не подозревал об этом и не знал, какое влияние это оказало на получение им школьного здания, вплоть до долгого времени после того, как пара поженилась.

Вашингтон Браширс, председатель школьного совета, дал свое разрешение, и таким образом школьное здание было получено. Все школьники, учительница и члены школьного совета должны были получить бесплатные билеты на представление.

Мать, помня о неудачах мальчика в подобных начинаниях, очень настойчиво пыталась отговорить его от проведения этого представления, особенно когда восторженный шоумен сообщил ей, что цена за вход составит двадцать пять центов для взрослых и леви (двенадцать с половиной центов) для детей.

Гаррисон написал о Джеффрисе в газете «Clipper» как о «человеке, который препятствует прогрессу цивилизации. Душителе гениев и талантов». Херд несколько смягчил тон статьи. Тем не менее, это произвело рекламный эффект, представив публике не только Альфреда, но и его грандиозное высоконравственное представление.

Лин одолжила Альфреду последний цент, который у нее был на свете, и пошла с ним в магазин мануфактуры, чтобы его не обсчитали при покупке красного ситца для занавеса.

«Я буду там с того момента, как все начнется и до самого конца, и никаких обойных театральных тряпок там не будет тоже, вот увидишь, если они там окажутся. Мэри, тебе не о чем беспокоиться, успокойся, я прослежу, чтобы все было так же пристойно, как на любом собрании или в воскресной школе, и если им это не понравится, чтоб мне провалиться на месте, если я не заставлю Алфурда вернуть деньги».

Это последнее заявление больше всего успокоило мать — сильнее, чем все сказанное ранее. Мать буквально забыла о своих страхах и помогала Лин шить занавеси.

Старик Рисбек, сосед-фермер, не только одолжил Альфреду доски для сооружения помоста, или сцены, но и помог ее построить.

Парк Макдоналд, другой фермер, слегка захмелевший от крепкого сидра, тоже помог, щедро раздавая советы, которым никто не последовал.

Учительница распустила школу в пятницу в полдень, чтобы все было готово к грандиозному представлению в субботу вечером. Альфреду не совсем нравилось, что Лин командует всем процессом: он опасался, что многие участники его труппы будут недовольны ее властным нравом. Однако она была так полна энтузиазма и изобретательности, что он воздержался от любых слов и действий, которые могли бы умалить ее полезность. Лин была очень чувствительной, и почему-то Альфред чувствовал, что успех этого великого предприятия требует помощи Лин.

Альфред проработал всю ночь, набирая шрифт и печатая небольшую квадратную афишу черной краской на розовой бумаге. Он бы использовал красную, синюю или любую другую яркую краску, если бы она была в редакции.

На афише было написано:

Хэтфилда и Стори

МЕНЕСТРЕЛИ АЛАБАМЫ

РЕДСТОУНСКАЯ ШКОЛА

ЧУТЬ СВЕТ (В СУМЕРКАХ)

Приходите все — приходите каждый

Цена билета 25 ЦЕНТОВ ДЛЯ

МУЖЧИН И ЖЕНЩИН ДВЕНАДЦАТЬ С ПОЛОВИНОЙ ЦЕНТОВ ДЛЯ ДЕТЕЙ.

Альфред в роли афишера

Альфред не только набрал и отпечатал афиши, возвещавшие о его первом представлении менестрелей, но и сам развесил их, прикрепив кнопками на самых видных местах.

Первая афиша была прикреплена на кузне Марта Клейбаха возле старой таверны Брубейкера. Затем Альфред продолжил путь по Национальному шоссе до таверны Сирайта. У дяди Билли Хэтфилда множество афиш было расклеено на амбаре, кузне и шорной мастерской. Когда дяди Билли вернулся домой и прочел афишу с заголовком «Менестрели Алабамы Хэтфилда и Стори», он сначала подумал, что его политические противники затеяли против него какую-то каверзу. Объяснения кузена Уилла его не успокоили, и он велел сорвать афиши, опасаясь, что они могут повредить его политическим шансам.

Альфред побывал в Пламсоке, Кукс-Милл и на сидровом прессе Джошуа Вагнера. Даже в те ранние годы у Альфреда было неплохо развито понимание рекламы.

В день печати тираж вышел быстрее обычного, и Альфред разнес весь тираж до наступления темноты. У Гаррисона набрался список хвалебных отзывов длиннее обычного, поэтому он отмечал это событие с большим усердием, чем когда-либо.

Лин узнала об этом от Альфреда. Она заметила: «Будь он проклят со своим пьянкой. Я его перехитрю; я отправлюсь с вами со всеми».

Это стало очередным ударом для Альфреда, поскольку Чарли Вагнер, скрипач труппы, был из тех упрямых немцев, с которыми нужно было обращаться «ровно так, как надо», иначе он «соберет свою скрипку и смотается», как он сам выражался. Вагнер был прекрасно осведомлен о намеках, которые позволяла себе Лин относительно его способностей, и не раз предупреждал Альфреда: «Если эта громила из Вирджинии получит хоть какую-то роль в этой труппе, считай меня свободным».

Джордж Вашингтон Антонио Фрейзер, городской возчик, был нанят Альфредом для перевозки труппы и реквизита к маленькой красной школе и обратно. Землю покрывал отличный снег для санного пути, и возчик приготовил большие сани-ротушни, доверху набитые соломой для тепла в ногах. Отправление было назначено на час дня.

Альфред в конце концов уговорил Лин дойти пешком до вершины Таун-Хилл и сесть в сани уже там. Он доказывал ей, что, поскольку она единственная женщина в компании, ей не пристало ехать через весь город. Лин наконец согласилась сделать так, как хотел Альфред.

Затем последовало новое затруднение. Младший брат Альфреда, Джо, наотрез отказался оставаться дома. Он ходил за старшим братом по пятам вверх и вниз по лестнице, не переставая плакать. В конце концов было решено взять малыша с собой. Семейные привычки прилипают к человеку не хуже других напастей. Младший брат Альфреда обладал копной кудрей — точной копией тех, что так отравили ранние годы жизни самого Альфреда.

Когда сани были загружены и вся труппа уселась в них с комфортом, выяснилось, что кучера нигде нет. Альфред знал, где его искать, и через мгновение уже был рядом с ним. Старик как раз подносил к губам большой стакан виски, когда Альфред тронул его за руку и вежливо объявил, что сани загружены и все ждут только кучера.

Опустив руку и не прикоснувшись к спиртному, кучер начал: «Слышь ты, молодой человек. Ты согласился дать мне четыре доллара за то, что я отвезу вас к Редстоунской школе и обратно. Мою упряж там нужно будет покормить, да и мне где-то надо поужинать. Выкладывай деньги вперед, прежде чем я сдвину с места хоть чертовым копытом».

С этими словами он поднес выпивку к губам и проглотил ее в один присест. Питейное заведение было забито до отказа, как это обычно бывало в этот час дня. На мгновение Альфред растерялся; у него не было ни единого цента в кармане, и в голове промелькнула мысль, что ни у кого из труппы деньги тоже вряд ли водятся. На долю секунды его сердце ушло в пятки; все глаза были устремлены на него. Собравшись с силами и выпрямившись во весь рост, он произвел следующее: «Мистер Фрейзер, я нанял вас отвезти нас к школе и обратно, а что касается корма для лошадей, об этом речи не было. Я всегда предполагал, что вы поужинаете с нами у Элизы Игл. Когда вы вернетесь в город и выполните свою часть договора, я вам заплачу, но никак не раньше».