«Путевые заметки об отпуске»

«Где это дешевое и пристойное веселье

Отыскать мне? В этом загвоздка!

Не пить? Все в порядке, если укажешь мне на что-то получше

чем выпивка.

На это «что-то» Совет Зала Виктории, хвала ему и честь, указал с весьма обнадеживающим успехом. Нет такого отдела в Зале, который не находился бы в здоровом состоянии, и тот факт, что в 1887 году за вход было собрано 1800 фунтов стерлингов пенни и двухпенсовиками, хотя летом Зал закрывался на ремонт, вполне может воодушевить Совет и их преданную управляющую набраться мужества и упорствовать в нынешних попытках выкупить здание в полную собственность как достойный памятник мистеру Сэмюэлу Морли. Не было ни одной сферы его масштабной филантропической деятельности, которую этот славный старый английский мерчант ценил бы выше этой. Он щедро поддерживал его при жизни, и если бы он дожил до того момента, как свободная собственность появилась на рынке, собрать необходимую сумму в 17 000 фунтов не составило бы особого труда. Из них 3500 фунтов уже пообещали члены Совета, и я не могу поверить, что эту возможность упустят, а уже внесенный залог в 500 фунтов пропадет. Похоже, Комиссия по делам благотворительности дала понять, что старый «Вик» будет принят ими в качестве одного из Народных дворцов для Южного Лондона, если удастся заполучить право собственности на землю; и я ни на секунду не сомневаюсь, что это будет сделано, если факты получат должную огласку. Сторонники абсолютной трезвости должны сделать все оставшееся, в знак благодарности за лучшую историю в их арсенале, которой они обязаны «Вику». По пятницам вечерами возле дома проводится короткое собрание под названием «Час трезвости», на котором выступают рабочие. Один из них, возчик, однажды застрял у подножия холма в пригороде. Проходивший мимо другой мужчина отпряг собственных лошадей и помог ему подняться. На предложение заплатить этот добрый самаритянин заявил, что ему заплатили заранее. «Погодите, я же в жизни вас раньше не видел, не так ли?» — «А я-то вас видел, — ответил другой. — Я слышал, как вы выступали однажды вечером у «Вика», и пошел туда, и дал зарок — мы с семьей счастливы с тех пор!»

Уитби и торговля сельдью, 30 августа 1888 года.

«Не желаете ли свежей сельди к завтраку, сэр? По четыре за пенни нынче утром, сэр!» Таково было мое приветствие в этот день, когда я вышел из своих апартаментов глотнуть этого вдохновляющего воздуха. Я чуть было не сорвался на эту торговку рыбой: «Ах ты, мерзкая старуха, ты же вчера просила по два пенни за три!» — но, сдержав свое естественное, хоть и не праведное возмущение, я кротко ответил: «По четыре за пенни! С чего это они такие дешевые, мадам?»

«Все лодки полны — такого улова за все лето не было», и эта новость обрадовала меня почти так, будто этот улов был моим собственным. Нельзя наблюдать за этими великолепными парнями, рыбаками с Доггер-банки, и не чувствовать некоего кровного родства с ними и острейшей симпатии к их героическому делу на великих водах. Ну, думаю, отправлюсь-ка я на набережную сразу после завтрака и посмотрю на них во всей красе — этих мозолистых, бородатых, мягкосердечных морских вольков из всех городков Восточного и Южного побережья Англии, от Сандерленда до Пензанса. Если они такие великие, молчаливые, добрые создания в любой день недели, даже когда улов был скудным и бедным, каковы же они будут сегодня?

Я провел большую часть утренних часов за последние несколько дней на набережной, с большим интересом наблюдая за местным рыбнымрынком. Торговля идет почти все до полудня на мостовой, как раз над той частью стены гавани, к которой подплывают селедочные баркасы, возвращаясь с ночного промысла на Доггер-Банке. Простой промысел „с колес“, этот аукцион; но во всяком случае он хорошо приспособлен для того, чтобы разгружать суда и доставлять их ежедневный улов на рынок самым быстрым и дешевым способом. Как только баркас причаливает к набережной, один из членов экипажа (обычно состоящего из пяти человек или четырех взрослых и мальчика) выходит на берег с корзиной, наполовину наполненной сельдью, и высыпает ее на мостовую. Рыбный маклер, представляющий данное судно, подходит, осматривает образец и делает ставку на весь улов корабля „ластом“, то есть за десять тысяч штук. Если предложение принимается, немедленно начинается разгрузка; если же нет, что бывает чаще всего, улов выставляется на аукцион. Маклер звонит в колокольчик, что вскоре собирает вокруг него еще семь-восемь таких же маклеров и других покупателей (если таковые имеются в пределах слышимости). Первый ласт из десяти тысяч тут же пускается в ход, и время не теряется зря, пустые разговоры не ведутся. За считанные минуты весь улов распродан, а у кромки воды уже стоит телега или грузовая повозка с железной дороги, чтобы тут же упаковать и увезти бочки с сельдью. Накануне я слышал, что цены колебались от 7 фунтов 10 шиллингов до 8 фунтов за „ласт“, и не заметил, что из всего флота с рыбных промыслов вернулось лишь около шести судов, причем ни одно из них не сделало ничего похожего на большой улов. В результате я пришел сюда в полной уверенности, что услышу примерно те же цены и увижу, как большинство экипажей выручают за свою ночную работу по меньшей мере от 15 до 20 фунтов стерлингов.

Ну, за свою долгую жизнь я не припомню случая, чтобы я ошибался столь безнадежно или испытывал столь неприятное удивление. Я сразу понял, что дело неладно, по лицам мужчин и женщин из небольших групп, рассеянных по рынку, которые теперь сплотились, когда зазвонил маклерский колокольчик, возвещающий продажу сельди. Она лежала прекрасной, сверкающей массей глубиной по меньшей мере в три фута в открытом трюме баркаса „Мэри Джейн“, покачивавшегося на пологой океанской зыби футах в двадцати ниже нас. Я едва верил своим ушам, слыша, как ставки медленно растут по 5 шиллингов за раз, пока не достигли 30 шиллингов за ласт, на чем и замерли. Молоточек опустился, и весь улов „Мэри Джейн“ перешел к покупателю примерно за две минуты по этой цене. Следующий баркас и тот, что шел за ним, не добились лучшего результата. Маклер за маклером отдавали улов своего клиента за 30 шиллингов. Лишь однажды я услышал повышение этой цены, и то по частному соглашению. Красавец Геркулес в высоких кожаных сапогах и синей фуфайке, представлявший одно из уитбиских судов, в моем присутствии обратился к маклеру, который сжалился без особой охоты и согласился дать 2 фунта стерлингов за ласт в десять тысяч рыбин из улова баркаса Геркулеса.

Должен признаться, это было удручающее зрелище, даже в ярких лучах солнца этой живописнейшей из английских гаваней, и искренний вопрос Сэма Уэллера своему господину: „Разве никого не следует отлупить за это?“ — живо всплыл у меня в памяти как самый подходящий комментарий ко всему происходящему. Как раз в этот момент буксир, поднявший пар, был готов покинуть гавань, а два хартлпулских смака, чей груз сельди еще не был продан, прицепились к нему, чтобы их отбуксировали в открытое море, откуда они могли бы направиться домой в надежде найти лучший рынок в порт Дарема. Рядом со мной стоял старый морской волк, чьи рыболовные дни давно остались позади и который только что откусил изрядный кусок крученого табака для утешения. Я вопросительно посмотрел на него, когда буксир вышел между двумя маяками на полном ходу, уводя за собой смаки; но он лишь скорбно покачал головой. „Ну да ведь хуже, чем здесь, им некуда деваться“, — возразил я; „селедка в угольном крае может оказаться дефицитнее“. Он качнул головой в сторону небольшой группы маклеров и покупателей. — „В Хартлпуле узнали бы цены через пять минут“, — сказал он. По его мнению, этот телеграф был худшим событием для рыбаков за всю его жизнь. — „Цены часто так поднимались и падали?“ — спросил я. — „Да“, и еще хуже. Он застал времена, когда они падали до 15 шиллингов и поднимались до 15 фунтов в течение нескольких дней. Нет, он не видел ничего, что могло бы хоть сколько-нибудь „исправить дело“ к лучшему. В последний раз, когда он бывал в Ливерпуле, он зашел в крупную рыбную лавку, где увидел знакомые ему бочонки. — „Какая цена на эту сельдь?“ — спросил он. — „Восемь штук за 6 пенсов“, — ответил тот. — „Ну, я и сказал ему, что вижу, будто они из Уитби, и что он покупает их в Уитби по 6 пенсов за сотню“.

Уитби и торговля сельдью, 31 августа 1888 года.

Я дошел до этого места вчера вечером, а ранним утром снова поспешил на рынок, который обладает для меня каким-то мрачным притяжением. Прибыло всего два судна с небольшими уловами — от полутора до двух ластов каждое. Первый улов был продан по 5 фунтам 5 шиллингов, от каковой цены второй баркас отказался. Их улов был первоклассным, и они не собирались отдавать его дешевле чем за 6 фунтов, и за эту цену они держались, когда мне пришлось уходить, причем всеобщее мнение склонялось к тому, что они своего добьются. Этого было более чем достаточно, чтобы озадачить любого человека: видеть собственными глазами, как одну и ту же рыбу продают три дня подряд за 7 фунтов 10 шиллингов, 1 фунт 10 шиллингов и 5 фунтов 5 шиллингов! — вещь, которую не способен понять ни один смертный. В довершение моего замешательства я узнал, что вчера в Грейт-Гримсби (в день, когда здесь давали 1 фунт 10 шиллингов) ласт ушел дороже чем за 15 фунтов! Так что точка зрения моего старого моряка насчет телеграфа не совсем выдерживает критики, и те два смака, что стряхнули воду со своих носов и уплыли в Хартлпул, в конце концов могли провернуть весьма выгодное дело. Действительно, один матрос на пристани заявил, что они продали рыбу по 5 фунтов, так что, заплатив по 2 фунта за буксир, тащивший их всю дорогу, они все равно получили по 3 фунта за ласт, то есть вдвое больше против того, что выручили бы в Уитби. „Выходит так, что чем больше рыбы ты ловишь, тем меньше тебе платят“, — сказал я своему собеседнику. — „Да“, он, похоже, считал, что в основном так оно и есть, добавив, что, по его мнению, все деньги на рыбе делают железные дороги —

Sic vos non vobis mellificatis apes.

История эта старая как мир, но в 1888 году она звучит едва ли менее правдиво и печально, чем тогда, когда большую часть тяжелейшего труда на земле выполняли рабы. Тем не менее в воздухе витают счастливые признаки того, что по крайней мере здесь, в Англии, мы пробуждаемся к осознанию простой истины: если мы не найдем лучшего способа организации промышленности, чем безумная конкуренция, нас ждут поистине тяжелые времена. Королевские комиссии по системе потогонного труда; вмешательство Тойнби-холла в крупные забавки; кооперативное движение, зарождающееся по всей стране и находящее своих самых ревностных и преданных сторонников едва ли не в такой же степени среди тех, кто не работает руками, сколь и среди тех, кто трудится физически — все это доказывает, что царство короля laissez faire с его золотым правилом «денежный расчет как единственная связь между человеком и человеком» подошло к концу. Действительно, нашей опасностью вскоре может стать излишнее вмешательство в дела промышленности и опека над ней. И тем не менее никто не может провести несколько часов на здешней набережной в сезон ловли сельди и не пожелать, чтобы кто-нибудь — ученый, филантроп, политэконом (нового толка), сторонник кооперации — появился здесь и помог этим славным парням разгадать загадку их сфинкса. Это, пожалуй, не столь сложная задача, как кажется на первый взгляд. Нет никакой необходимости начинать с гигантской индустрии ловли сельди с ее удаленными рынками на Биллингсгейте, в Ливерпуле и Манчестере. Реформу можно начать немедленно в скромных масштабах. Помимо сельди, каждое утро на набережной можно увидеть другую рыбу — ската, треску, мольву, пикшу, речного лосося, — которую доставляют мелкие и менее рисковые баркасы дюжинами, а не ластами по десять тысяч штук. Возьмем треску как самую ценную из этой рыбы. Вчера на набережной я видел, как четыре прекрасные трески были проданы с аукциона за 5 шиллингов 3 пенса. Всего в нескольких сотнях ярдов отсюда и по всему городу треска продавалась в магазинах по 6 пенсов за фунт. Разумеется, весьма скромная доля организаторских способностей позволила бы тем, кто ловит эту рыбу, получать розничные цены, действующие в тот же день на местном рынке, и тогда накопленный опыт мог бы существенно помочь в решении более масштабной проблемы.

Между тем, помимо почти уникального очарования и красоты здешних мест — крутых утрылов, на которых причудливыми и непостижимыми группами громоздятся старинные дома с красными крышами и деревянными балконами; величественных руин древнего аббатства, взирающих на все это с самой высокой точки; разводного моста между двумя гаванями и простирающегося за ним эстуария, уходящего в прекрасный амфитеатр зеленых лугов и темных лесов, усеянного деревенскими церквушками и старыми ветряными мельницами и подпираемого высокими вересковыми пустошами, — у гавани Уитби есть и радостная сторона, даже в те дни, когда рынок складывается крайне неблагоприятно для рыбаков с Доггер-Банка. Если отцам слишком часто приходится есть кислый виноград, то зубы их детей от этого не оскоминают — таких веселых, упитанных, босоногих мальчишек и девчонок обоих полов я не помню больше нигде. Вне часов занятий они кишат вдоль набережных; снуют вверх и вниз по обточенным водой стенам гавани везде, где висит канат; бегают по стоящим бок о бок селедочным баркасам, как только с них сгружают улов; и катаются на санях по сходням, съезжая на животах, когда те недостаточно скользкие для обычного спуска. Кажется, для них здесь припасено множество старых шатких бадей; весь день напролет видишь, как двое или трое из них карабкаются в такую бадью и гребут по гавани, и никто им не мешает и, судя по всему, даже не обращает на них внимания. Трудно отыскать лучшую подготовку к их будущей жизни, и, глядя на их прямые пальцы ног, которые при лазании действуют почти так же ловко, как пальцы рук, невольно сомневаешься, сказано ли последнее слово в вопросе обувания человеческой ноги, по крайней мере в возрасте до десяти или двенадцати лет. Думаю, нечасто случается встретить обстановку в ранние годы и героев, которые так идеально подходили бы друг другу; но герой Уитби — я чуть не назвал его святым покровителем — не смог бы найти во всем мире места, более подходящего для того, чтобы вырасти в нем. Джеймс Кук родился в соседней деревне, но впервые пошел в ученики на борт угольщика из Уитби и до последних дней жизни сохранил самую нежную память о старом городе. Каждый из его знаменитых кораблей — „Энденур“, „Резолюшн“ и „Дискавери“ — был построен в Уитби. Дом его хозяина, мистера Уокера, у которого он жил во время ученичества в матросах и которому писал большинство своих писем после того, как под огнем французских пушек составил карту квебекских плесов Святого Лаврентия, став золотым медалистом Королевского общества и самым знаменитым мореплавателем XVIII века, до сих пор любовно указывают в узенькой улочке, спускающейся к внутренней гавани.

Воскресенье у моря, Уитби, 7 сентября 1888 года.

Кое-что об индустриальной жизни Уитби мы увидели на прошлой неделе. Жизнь духовная не менее интересна и, во всяком случае по моим наблюдениям, обладает собственным характером, отличным от любого другого из наших популярных морских курортов. Возможно, дело в присутствии столь значительного морского элемента; во всяком случае, если внешность не обманчива, среди портового люда и горожан зреет искренний и глубокий, хотя и тихий религиозный импульс, который не чужд и влиянию в новом квартале, приросшем к старому городу и со своим казино, большой площадкой для крикета и тенниса превращающемся в популярный — хотя, к счастью, и не модный — летний курорт. Разумеется, ярче всего это проявляется по воскресеньям, когда бросается в глаза полное отсутствие каких-либо раздражающих факторов, как религиозных, так и светских, которые портят день отдыха на стольких бальнеологических курортах. Не то чтобы в Уитби совсем не было богослужений под открытым небом. Напротив, они проходят по меньшей мере так же часто, как и везде — на набережных, у кромки воды, на утёсах; но, понаблюдав за ними с некоторым вниманием, я не припомню ничего фанатичного или шокирующего, либо в духе дурного вкуса грубой фамильярности с таинствами, что так часто вызывает отвращение в уличной и полевой проповеди в других местах. Ничего подобного одному из таких зрелищ мне видеть еще не доводилось, и я склонен думать, что оно может заинтересовать ваших читателей. В мое первое воскресное послеобеденное время я наблюдал сверху за переполненным богослужением на набережной, у подножия Западного утеса. Когда оно завершилось и народ стал расходиться, мужчина в матросском воскресном костюме из плотного синего сукна отделился от толпы и неторопливо поднялся по каменным ступеням с Библией и гимном в руке. Наверху ступек располагается общественный травяной газон размером примерно тридцать на двадцать ярдов, единственный участок морского побережья, избежавший застройки на этом утесе. Вокруг него расставлено с пятнадцать-шестнадцать скамеек, пользующихся большой популярностью у тех, кто не желает платить за вход в огороженную зону казино. Все они были заняты людьми, которые болтали, курили, ухаживали за дамами, любовались видом, когда пришелец вошел в середину лужайки, снял отделанную мехом матросскую фуражку, раскрыл Библию и огляделся. На него было приятно посмотреть: крепкие, выветренные, загорелые черты лица, коротко остриженные седеющие волосы и добрые синие глаза. Как я слышал, он был совладельцем и старшим помощником на одном из пензанских баркасов. При взгляде на него отрывки из жизней Дрейка и Хокинса, Уэсли и Уитфилда, а также проникновенная любовь Чарльза Кингсли к корнуолльскому матросскому люду стали для меня яснее. Ни одна душа не обратила на него внимания и не сдвинулась с мест, а разговоры, курение и ухаживания продолжались так, будто его здесь не было и он не стоял один на траве с Библией в руке. Я ожидал, что он захлопнет книгу и удалится. Ничуть не бывало. Очевидно, он явился сюда, чтобы нести свое свидетельство. Это было его дело; а уж станет ли кто-нибудь его слушать — дело каждого из них. И он зачитал два-или три стиха из Послания к Римлянам и принялся проповедовать. Темою его было обращение Павла, которое он описал почти целиком словами самого святого Луки и Апостола, цитируя их наизусть без обращения к Библии, а затем грубовато, но с такой искренностью, которая делала его речь поистине красноречивой, убеждал, что этот же шанс открыт для каждого. Сам он услышал зов тридцать лет назад и с тех пор был счастлив. С тех пор он бессчетно раз подвергался смертельной опасности, видел, как тонут баркасы со всеми командами на борту, но не испытывал страха — и никому не нужно его испытывать, ни на море, ни на суше, если только услышать этот призыв и последовать ему. Затем он остановился, отер лоб и обвел всех взглядом. Сидящие утихли, но ни одна душа не сдвинулась с места и не произнесла ни слова. Я стоял с еще парой человек за высокими перилами ограждения, иначе, думаю, мы подошли бы к нему, когда он запел гимн; но мы не знали ни слов, ни мотив, так что были бессильны. Он пропел его в одиночку, произнес короткую молитву о том, „чтобы слово в этот день было сказано не напрасно“, после чего надел фуражку и спустился по ступеням в толпу внизу. Какой-то голос с лавочки произнес: „Спасибо!“ — когда он покинул лужайку.

Следующее богослужение, на которое я наткнулся, представляло собой странный контраст. Под утесом, перед водруженным на песке британским флагом, собралась большая толпа, состоящая в основном из сидевших рядами детей вперемешку с матерями и няньками, а вокруг круга стояло множество мужчин и женщин. Когда я подошел, мне вручили листок с гимнами, из которого следовало, что это собрание „Миссии особой детской службы“, штаб-квартира которой, судя по всему, находится в Лондоне, а возглавляет ее мистер Стюарт, викарий церкви Святого Иакова в Холлоуэе. Службу вел молодой человек в мирской одежде при поддержке мощного хора. Он тоже проповедовал истово и хорошо; и хотя мне показалось, что это выше понимания младших детей, которые по большей части украдкой лепили куличики из грязи или строили замки из песка, старшая часть собравшихся вокруг слушала его с явным сочувствием. Но даже если поучения едва касались детей, все они бросали грязевые куличики и наслаждались пением. Как мне сказали, миссия проводит такие службы на песке в течение всего сезона отпусков на всех главных курортах побережья. Руководители и организаторы — в основном молодые мужчины и женщины, все, полагаю, добровольцы. Миссия показалась мне примечательной приметой нашего времени, и я был рад услышать, что ее одобряют, если не поддерживают активно, местные церковные священнослужители.

Если обратиться от добровольческой стороны церковной работы к регулярной, то Уитби по-прежнему представляет собой почти уникальную достопримечательность для исследователя религиозного движения в Англии. Покойный декан Стэнли, который любил каждую фазу исторического развития жизни Национальной Церкви и сокрушался о радикальности недавних реставраций, грозящих, по его мнению, полным исчезновением обстановки и форм богослужения георгианской эпохи, возблагодарил бы Бога и воспрянул духом, если бы смог посетить приходскую церковь Уитби в 1888 году, ибо храм и служба представляют собой безупречный пережиток прошлого. Волна викторианской церковной реформы, не разрушив ничего, кажется, бережно удалила все по-настоящему неприемлемое и вдохнула новую жизнь в сухие кости георгианского богослужения. Я не уверен, что мог бы сказать „все неприемлемое“, поскольку подавляющее большинство даже поистине католически настроенных прихожан едва ли сошлось бы во мнениях насчет большого щита с государственным гербом, висящего над центром алтарной арки и разделяющего две скрижали Десяти заповедей. Я готов признать, что этот конкретный лев и единорог не являются удачными образцами разумных зверей своих видов. Но даже в таком виде они остаются национальными символами, и в наши дни нельзя пренебрегать напоминанием о том, что Церковь и нация все еще едины; к тому же они не наполовину так гротескны, как большинство гаргулий, которые вы увидите в благороднейших готических соборах. И кроме того, они живо напоминают моему поколению о тех днях, когда они впервые семенили в церковь в составе семейной процессии. Сама церковь — просто жемчужина, хотя и лишенная ортодоксальной архитектурной красоты, ибо в ее стенах, столпах, галереях и приземистой квадратной башне сохранились следы труда тридцати поколений: от круглых арок (их все еще две, хотя лучшая, прекрасное норманнское окно, заложена кирпичом) ее первых строителей в XII веке до побеленных стен с потолками и окон с квадратными переплетами церковных старост XVIII века. Полагаю, трехъярусная кафедра (я вынужден использовать это неподобающее название, так как забыл правильное), где место клерка, место для чтения и кафедра для проповеди возвышаются одно над другим перед алтарем, должна быть уникальной, последней в своем роде. Клерк, правда, удалился на клирос; но ректор по-прежнему превосходно читает молитвы и чтения со своего места и поднимается на кафедру, где оказывается наравне с фамильной скамьей сквайра и низкими галереями, чтобы произнести свои прекрасные короткие поучения. Долго же ему и его преемникам продолжать в том же духе. Невольно сожалеешь лишь о том, что он не снимает стихарь на месте чтения и не поднимается на проповедь в черной тоге. Любопытно вспомнить, что менее тридцати лет назад Брайан Кинг и другие вызывали беспорядки во многих приходах, проповедуя в стихарях. Скамейки внизу представляют собой высокие дубовые короба с дверцами, хотя подавляющее большинство их теперь бесплатны. Гостя в сукне сажают в одну из самых больших, обитых почтенным сукном, некогда зеленым. Это несколько суженные параллелограммы со скамьями по трем сторонам, так что опустившись на колени, нужно проявлять осторожность, чтобы не столкнуться с сидящим напротив соседом. А поскольку основная часть церкви почти квадратная из-за пристройки боковых неффов в разное время, а „трехъярусная кафедра“ выдвинута далеко вперед на середину, скамьи распланированы так, что все они обращены к ней, и, следовательно, все прихожане видят друг друга. Считается, что это неудобство для молитвы; вероятно, так и есть — не может не быть там, где люди всегда привыкли смотреть в одну сторону. Что это действительно мешает искренней службе, никто не станет утверждать из тех, кто бывал на ней в приходской церкви Уитби. Когда я там был, она была заполнена до отказа прихожанами, в массе своей состоявшими из мужчин, причем большинство из них — моряки и другие рабочие люди. Пусть любой читатель, который все еще ходит в церковь, непременно поднимется по 190 каменным ступеням, ведущим к ней из старого города, и взглянет на дело своими глазами, если ему случится оказаться поблизости. Ректор является кем-то вроде преемника старых аббатов Святой Хильды с церковной юрисдикцией над всем городом, где насчитывается пять-шесть церквей, обслуживаемых викариями, — все в современном стиле, с сиденьями, обращенными на восток, без трехъярусных кафедр, с хорами в стихарях, распевающими псалмы и песнопения. Действительно, в одном молитвенном доме те, кто испытывает вкус к бормотанию молитв, поклонам и позам, зажженным свечам и прочим атрибутам новейшего ритуала, могут найти все это, но в частной часовне, не подпадающей под юрисдикцию ректора.

Певческие состязания в Уэссексе, 28 сентября 1888 года.

Помню, сэр, что четверть века назад вы интересовались народными песнями наших английских крестьян, а потому, возможно, сочтете, что находки на этой ниве все еще заслуживают внимания. В этом убеждении я направляю вам сию заметку о некоторых „певческих состязаниях“, на которых по счастливой случайности мне удалось побывать на прошлой неделе в Западном Беркшире. Упомянутые состязания проводились как среди мужчин, так и среди женщин, причем в обоих случаях назначался приз в полкроны. Поводом служил деревенский праздник, или ежегодное поминовение освящения приходской церкви, до сих пор остающееся исконным днем сбора и социального общения в каждом крошечном селении этого глухого края. Я был рад обнаружить, что старое слово все еще в ходу, ибо для уэссекца было бы неприятным шоком узнать, что традиционный «веаст» вытеснен „фестивалем“, ярмаркой или другим современным сборищем. Впрочем, в некоторых отношениях должен признать, что характер празднества изменился; такие певческие состязания, например, были для меня абсолютной новизной. Раньше после спортивных состязаний, когда солнце клонилось к закату, пения было предостаточно, и разухабистые да сентиментальные хоры доносились из пивных палаток — по большей части сомнительного толка, — но певческих состязаний на призы я никогда не припомню. Полагаю, повальное увлечение конкурсными экзаменами во всех сферах жизни может объяснить это новое веяние; во всяком случае, состязания должны были состояться — как уверяли нас афиши — в деревенской школе, подумать только, которая была открыта для этой цели, а с закатом солнца — и для танцев. Туда-то я и направился с полей викария, где проходили спортивные состязания, в хвосте толпы деревенских парочек и жующих ириски детей. Школа представляет собой просторное помещение пятидесяти футов в длину, с меньшим классом в роли трансепта на верхнем конце, вдоль которого тянулась временная сцена. На ней фаррингтонский оркестр „Голубой лент“ в аккуратной форме уже вовсю исполнял зажигательную полечку. Вскоре этот первый танец подошел к концу, оркестр отступил назад, а трое судей, выйдя вперед, огласили условия состязания: первыми выступают мужчины, после каждых двух песен исполняется танец, а каждый певец поднимается на сцену поодиночке. Среди певцов не было ни малейшего колебания, первый из них тут же шагнул вперед, и состязания продолжались в том же духе — две песни и танец по очереди, пока не выступили все желающие посоревноваться. Затем, около 9 часов вечера, были присуждены призы, и я удалился, а танцы продолжались еще два часа.

Меня позабавило присуждение мужского приза исполнителю бурно встреченной песенки под названием „Который час?“, ибо это показало, что острейший интерес уэссекского крестьянина по-прежнему заключается, как и тридцать лет назад, в том, чтобы одурачить — или, говоря современным сленгом, уесть — „этих фермеров“. Она начиналась так:

Жил в Вустершире гость лихой,

Джентльменом он слыл во всем,

Жил тем, что людей вокруг надувал,

Одевался с большим трудом.

С моим тол-де-ролом и т. д.

Этот незнакомец с золотой цепью на шее важно расхаживает по комнате фермеров в рыночный день, пока —

В кресло он усядется вольготно,

И будучи хитер сполна,

Раскинет ноги, руки назад,

И дрыхнет без сна.

Фермеры разглядывают его и сомневаются, есть ли у него вообще часы к этой цепи. Его друг, „непонятный для них“, вытягивает цепь, показывает привязанный к концу кусок дерева и возвращает обратно. Незнакомец просыпается; фермеры спрашивают его, „который час“; он извиняется под тем предлогом, что прошлой ночью, приняв лишнюю рюмочку, он не завел часы. При этом —

Фермеры заявили и поклялись,

Как пить дать, мы живы пока,

Что часов у тебя вовсе нет,

Пять фунтов ставим в века.

Незнакомец покрывает ставки, вытаскивает деревяшку, нажимает на пружину и демонстрирует внутри часы:

Фунтов пятьдесят те фермеры проиграли,

Которые им пришлось заплатить,

И мальчишки бежали за ними вслед,

Крича: „Который там час, привет?“

С моим тол-де-ролом и т. д.

Однако сам я с этим решением не согласился бы. Я отдал бы приз за любовную песню, нечто вроде деревенской переделки стихотворения „Филлис — моя единственная радость“, припев которой звучал так:

Ведь коль захочешь, сможешь ты

Парню знак подать скорей;

Коль по сердцу и по душе,

Отвечай — да или нет.

Судьи же разделяли — если (двое из них будучи „фермерами“) не разделяли полностью — очевидные настроения переполненного зала. Патриотические песни, как я заметил, полностью изменили свой характер. В Уэссексе они никогда не отличались вульгарным ура-патриотизмом, но в них всегда звучало немало старых мотивов Дибдина и тау-роу-роу. „Бедный маленький солдат“ может служить образцом нового стиля. Его отец погибает от ран; он записывается в армию; возвращается домой; получает отставку; бродит голодным, пока перед изящными воротами не падает замертво, вопрошая неведомых обитателей, каково им будет обнаружить его „мертвым у их дверей на рассвете“. В этот критический момент появляется дама, которая берет его к себе и обеспечивает до конца жизни. Единственные строки, которые мне удалось запомнить, были из песни, еще более пацифистской по своему тону, чем „Бедный маленький солдат“. Они гласили:

Будь я королем Франции,

Иль Папой Римским прелестней,

Я б не слал воевать солдат,

Не лил девичьих слез.

Но среди женщин наблюдался и некоторый намек на „размахивание флагом“, и одна из них, рослая девица, пропела:

В нас воля крепка до конца,

И Англия верна себе во веки веков,

И всякая нация знает об этом — еще как!

Каковым словом „еще как“ заканчивался каждый куплет довольно вульгарной песенки. Приза она не получила, как и та матрона, которую я мысленно назвал победительницей и которая без единой запинки исполнила монотонную и, как мне начало казаться, бесконечную балладу о соперничестве „молодого Самюэля“ и некоего „Барневелла“ за расположение нерешительной девицы. Внимание, с которым слушали этот несколько унылый рассказ, обмануло меня, ибо приз без каких-либо публичных протестов достался молодой женщине, чьей песни я не расслышал ни строчки, хотя успел уловить, что она была слабо-сентиментальной. По моему впечатлению, судей покорили ее сияющие глаза, миловидное лицо и фигурка, а вовсе не вокальные данные. Если я прав, это далеко не первый и не последний случай, когда призы в этом мире достаются tes beaux yeux.

Школа выходит фасадом на верхний край деревенской лужайки, и я оставил ее настолько заполненной народом, что оставалось только удивляться, как танцоры вообще умудрялись двигаться в своих польках и с платочными танцами — последняя разновидность кадрили была в ту пору единственной в ходу. Выбравшись наружу, я увидел на другом конце лужайки освещенные палатки и направился туда на разведку. Зрелище было печальное.

Танцевальная палатка хозяина трактира стояла абсолютно пустой. На соседних качелях-акробатах качались только одни, а карусель была неподвижна. Цыгане были тут как тут — готовые и жаждущие гадать по руке, с хорошо освещенной аллеей для метания шаров в кокосы шарами размером побольше крикетных, что, как мне говорят, является самым современным и популярным заменителем кегельбана. Они присутствовали на месте, но ни единого покупателя не наблюдалось; единственным живым существом, помимо меня, был одинокий деревенский полицейский, патрулировавший лужайку с самой добросовестной регулярностью и лишь замедлявший шаг на пару мгновений, когда проходил под ярко освещенными открытыми окнами школьного зала, откуда веселая танцевальная музыка струилась в лунный свет. Мне почти хотелось пожалеть трактирщика и цыган — столь сокрушительным казалось их поражение, ибо за весь день в полях викария, где играли в крикет и устраивали все бега, не разрешили выпить ни бокала пива: только молоко, чай или газированные напитки. Весь запас последних напитков, поставляемых из „Кофейни надежды“, которая уже около трех лет смотрит фасадом на трактир на деревенской лужайке, был выпит до того, как закончились танцы и закрылась школа в ночь „веаста“, к величайшей радости племянницы викария и ее помощниц — двух жизнерадостных корнуолльских девиц, расторопных, преданных своему делу и ярых трезвенниц. Эти трое ведут борьбу с трактирщиками с 1886 года, когда они открыли „Кофейню надежды“, снабжаемую хлебом, маслом и пирожными из дома викария, а также газированными напитками и легким чтивом — все это, полагаю, по цене чуть ниже себестоимости, хотя сами три ревностные девицы ни за что с этим не согласятся. Викарий, который сам отнюдь не трезвенник, со смехом пожимает плечами, играет на скрипке, оплачивает счета и позволяет им поступать по-своему, лишь изредка заявляя в шутку, что однажды ночью его сарай и скирды сожгут. Впрочем, реальной опасности здесь нет, поскольку он прожил среди своих бедняков и ради них более тридцати лет почти без единого воскресного перерыва, и любой цыган или трактирщик быстро поплатился бы головой, если бы причинил вред ему или его имуществу. Я застал его вполне готовым признать те крупные улучшения, которые заметны в празднике „веаст“, как и во многих других аспектах деревенской жизни, хотя он никак не может смириться и смотрит с неприязнью и недоверием на зубрежку и систему экзаменов, которые, как он сокрушается, омрачают единственное время в жизни его бедных детей, бывшее прежде по-настоящему счастливым, когда они могли резвиться на деревенской лужайке и по тропинкам, не обращая внимания на инспекторов и государственные субсидии. Не уверен также, не смотрит ли он с сожалением на исчезновение кулачных боев и борьбы из программы ежегодных „праздничных спортивных состязаний“. Крикет, при всей его прелести, не вытравливает наружу точно такие же качества. Безусловно, в тех состязаниях порой случались серьезные травмы и последующие драки; но происходили они от пива и могли точно так же случиться из-за крикета. Так он размышляет, и я отчасти разделяю его чувства. Как прекрасно воспел старый игрок в мяч:

Кто хочет дружески сыграть,

Чтоб злобы не таить,

Забавы эти лишь для тех,

Кто любит носы друг другу разбить.

Но мне было бы горько думать, что сегодня в западных краях стало меньше юнцов, которые „любят разбивать друг другу носы по дружбе“, чем полвека назад.

Лозоискательство, 21 сентября 1889 года.

Около четверти века назад мне довелось увидеть несколько экспериментов по поиску воды с помощью „лозоискательного прута“ на иссушенном участке беркширских меловых холмов. Как ни странно (сколько же странных вещей окружает нас со всех сторон!), на самых высоких точках этой самой гряды можно натолкнуться на „росяные пруды“, которые никогда не казались пересыхающими, хотя то, как белая меловая вода попадала туда или удерживалась там, по-моему, никто до сих пор не смог объяснить. Но эти „росяные пруды“, разумеется, ничем не помогали хищинам, разбросанным по склону холма, и всякому, кому требовалась родниковая вода, приходилось спускаться за ней примерно на 400 футов вниз. Ну а я упустил ту возможность и с тех пор жалею об этом.

Мое представление о водоискателе сформировалось под влиянием знаменитого портрета Даустерсвивела из „Антикваря“ пера сэра Вальтера; это персонаж, „который среди дураков и женского пола рассуждает о Каббале, лозоискательном пруте и всей той чепухе, с помощью которой розенкрейцеры одурачивали более темную эпоху и которая, к нашему вечному стыду, в некоторой степени возродилась в наше собственное время“. Я твердо решил, что ни в коем случае не буду способствовать этому возрождению, и потому упустил свой шанс, с тех пор терзаясь рассказами о чудесах, творимых ореховым прутом, в отношении которого я был совершенно неспособен составить сколько-нибудь разумное суждение. С немалым удовлетворением я принял предложение поприсутствовать при поиске воды, который собирался предпринять знахарь-лозоискатель с солидной репутацией на окраине Дир-Лип-Вуда в приходе Воттон, графство Суррей.

Этот лес, примечательный даже среди красивейших уголков этого излюбленного графства, принадлежит достойному потомку автора „Сильвы“ и „Мемуаров“, который возвел несколько отличных коттеджей на его опушке и желает обеспечить их жильцов хорошей родниковой водой на месте. Соответственно, компания из нас — мужчины и женщины всех возрастов и разных степеней скептицизма (ибо сомневаюсь, что нашелся хоть один искренний сторонник действенности лозы, хотя сам сквайр и один из его друзей сохраняли разумное молчание) — собралась в прошлую пятницу после завтрака на лужайке перед Воттон-Хаусом в ожидании прибытия знатока вод, за которым агент отправился на станцию. Все сошлись на том, что следует провести предварительное испытание и что лужайка, на которой мы стояли, предоставляет для этого поистине превосходные возможности. Ибо более двухсот лет назад Джон Эвелин отвел часть ручья, протекающего по долине, в которой стоит дом, для устройства фонтана на террасах. (Заметим мимоходом, что свинцовая арматура этого фонтана не нуждалась в ремонте с того самого дня и доныне! Были же водопроводчики в те времена!) Из этого фонтана две трубы подают воду в дом под лужайкой, на которой мы находились. Ныне дерн на лужайке ровный как бильярдный стол, без малейших признаков местонахождения этих труб, которое к тому же было известно сквайру лишь приблизительно, а остальным присутствующим — и вовсе никому. Если лозоискатель сумеет обнаружить их, эксперимент в „Дир-Лип-Вуд“ можно будет начинать с надеждой на успех.

Ну вот, доктор в сопровождении управляющего прибыл в назначенный час, плотный мужчина средних лет в обличье высококлассного механика; простой и прямой в речах, без малейшей претензии на таинственность. В ответ на наши расспросы он заявил: „Он не мог объяснить, как это происходит; но в одном он был уверен — он способен находить родники и текущую воду. Тридцать лет назад он работал каменщиком в Чиппенхэме, в том числе с корнуолльским шахтером. Он видел, как этот человек отыскивает воду с помощью прута; тогда попробовал сам и обнаружил, что у него получается. Вот и всё, что он знал. Любой из нас обладал бы той же силой. Подумать только, двое юношей, видевших его за работой в Варли, возле Бата, скопировали его действия и отыскали родник прямо под библиотекой своего отца“. Мы выслушали его, а затем предложили ему просто испытать силы на лужайке. Он извлек ореховую ветку в форме буквы Y, с развилками длиной примерно по восемьнадцать дюймов каждая и концом дюймов в шесть. Впрочем, замечу, что размеры не имеют никакого значения, ибо для своих испытаний он использовал по меньшей мере полдюжины таких веток, наломав их наугад с орехового куста по дороге и никак не замеряя ни одну из них. Взяв одну из ветвей развилки между средними пальцами каждой руки, он медленно прошел по лужайке, слегка наклонившись вперед, чтобы опустить конец примерно на фут от земли. Не пройдя и дюжины ярдов, прут затрепетал, а затем его кончик резко взметнулся прямо вверх в воздух. „Здесь течет вода, — произнес он, — и близко к поверхности“. Мы отметили это место и последовали за ним, и примерно двадцатью пятью ярдами дальше кончик буквы Y снова взмыл в воздух. К управляющему, знавшему точные чертежи, обратились с вопросом, и он признал, что именно под этими точками пролегали трубы. В ответ на предположение, что кончик поднимается из-за давления его пальцев — вольного или невольного, — он попросил двоих из нас придержать ветки за его пальцами и проверить, сможем ли мы помешать подъему кончика. Мы сделали это (в числе нас был и я) и изо всех сил старались удерживать его направленным вниз, но он поднимался вопреки нашим усилиям, причем я в то же время внимательно следил за его руками и не заметил ни малейшего движения мышц. Затем он надломил одну из ветвей почти до самой коры, но кончик по-прежнему вздымался так же резво, как прежде. Наконец, он предложил каждому из нас попробовать, обладаем ли мы этой силой. Мы попытались, но безуспешно, если не считать того, что у миссис Эвелин и еще одной дамы кончик задрожал и казался готовым подняться, хотя и не мог этого сделать. Тогда он взял их за запястья, и ветка тут же поднялась, почти так же быстро, как у него. Этого было достаточно; и мы двинулись процессией — верхом на пони, в экипажах или пешком — в Дир-Лип-Вуд, где в течение часа он отметил колышками с полдюжины мест, под которыми обнаружится текущая вода на глубине от 70 до 100 футов. Он не претендовал на то, чтобы назвать точную глубину, а лишь брался указать внешние пределы. И после этого мы все вернулись к обеду, а Маллинз получил свое вознаграждение и отбыл. Я знаю, сэр, что у вас много читателей-ученых, и могу вообразить презрительную улыбку, с которой они перевернут вашу следующую страницу, дочитав до этого места. Что ж, признаю, бурение еще впереди, результатами которого я надеюсь поделиться с вами в надлежащее время. Между тем позвольте напомнить им о хорошо известном приключении одного из самых знаменитых их предшественников конца прошлого века. Сэр Джозеф Бэнкс, занимаясь сбором ботанических коллекций на холмах в безоблачный июньский день, столкнулся с пастухом, которого приветствовал обычным возгласом: „Прекрасный день“, на что последовал ответ: „Ага, но к вечеру еще будет сильный дождь“. Сэр Джозеф прошел мимо без внимания и основательно вымок, прежде чем добрался до трактира. На следующее утро он вернулся, отыскал пастуха и вложил ему в руку гинею со словами: „Ну-ка, приятель, объясни мне, откуда ты знал вчера во второй половине дня, что собирается дождь“.

„Да как же, — усмехнувшись, ответил Ходж, — я видял, как мой старый баран задом пятится под тот большой колючий куст; а как он это сделает, так к закату завсегда жди сильного ливня“.

Примечание. Вода была обнаружена там, где ее предсказал лозоискатель, и этот колодец теперь используется жителями коттеджей Дир-Лип. — Октябрь 1895 г.

«Цветок прерии» Секуа, Честер, 26 марта 1890 года.

„Послушайте, что это на свете такое?“ — обратился я к человеку, стоявшему рядом со мной на Форейгейт около десяти дней назад, когда мы остановились на перекрестке, чтобы дать странному предмету, исторгнувшему из меня вышеупомянутое восклицание, проехать дальше в сопровождении толпы зевак. Это была огромная позолоченная повозка, несомненно четырнадцати футов в длину и шести-семи футов в ширину. Ее тянули четыре великолепных гнедых коня. На двух возвышающихся сиденьях спереди сидели восемь мужчин, судя по всему, чистокровных англичан, но поверх обычной одежды одетых в длинные кожаные пальцы с бахромой, какие носят знакомые нам по мелодрамам индейцы, и в широкие мягкие фетровые шляпы западных ковбоев. Все они были вооружены медными духовыми инструментами и заставляли старые улицы оглашаться популярными мелодиями. Позади этих приподнятых сидений, в кузове повозки, ехало с полдюжины человек, в том числе три рослых смуглых мужчины; полагаю, они выдавали себя за индейцев, но походили на метисов, которых видишь на техасских и мексиканских ранчо на Рио-Гранде. Они тоже были облачены в кожаные пальцы с бахромой и носили сомбреро поверх длинных черных прядей волос. Борта повозки там, где не были золочеными, украшали зеркала, на фоне которых красовались звезды с полосами и прочие цветные эмблемы. В целом эта штуковина показалась мне весьма ладно сделанной в своем роде, что бы она ни означала; и я с вопросом повернулся к соседу, повторив свой вопрос, в то время как огромный золоченый фургон и его ликующие приспешники удалялись по дороге к станции. — „А! Это американский парень, который лечит людям ревматизм и вырывает зубы“.

«Ему придется вырывать нечто большее, чем их зубы», — сказал я, — «чтобы поддерживать всю эту показуху». Мой сосед ухмыльнулся в знак согласия. «Он уже вытащил чуть ли не все свободные деньги, какие тут есть», — сказал он, когда мы расставались. «Еще один шарлатан, чтобы обобрать бедняков», — подумал я, продолжая идти. «Ну, во всяком случае, они получают представление за свои шиллинги; этот фургон бьет самого Барнума!»

С такими мыслями я добрался до прихода одного из наших крупнейших городских округов, куда и направлялся. «Не знаю насчет шарлатана», — сказал викарий, когда я подробно описал свое приключение по дороге, используя это пренебрежительное выражение, — «но вот что я знаю точно: я перестал выписывать справки для своих бедняков из чистейшего стыда, таквелик спрос». И затем он пояснил, что «знахарь», чей сценический псевдоним был Секах, не брал платы ни с одного пациента, который приносил справку о бедности от священника; что фургон пробыл в городе уже больше недели; и сначала он, викарий, выдавал такие справки свободно как на лечение (удаление зубов), так и на лекарства, но теперь отказывал, за исключением самых-самых бедняков. Нет! Не потому, что Секах был самозванцем; напротив, он совершил несколько примечательных исцелений — по крайней мере, временных исцелений — некоторых прихожан самого викария: в особенности в случае одного старика, которого втащили к фургону в инвалидном кресле. У него два года был ревматизм, который совершенно лишил его возможности двигаться, и он испытывал сильную боль, когда забрался на помост. После того как его вылечили, он сошел по ступенькам без посторонней помощи и сам отвез свое кресло домой. К несчастью, Секах посоветовал ему раздобыть теплое шерстяное белье, а когда тот пожаловался, что у него нет денег на его покупку, дал ему соверены. Это так воодушевило его, что он почувствовал себя совершенно новым человеком и не удержался от того, чтобы разменять свой соверены по дороге домой, дабы пропустить за здоровье нового человека поздравительную рюмочку в любимом кабачке. Это отбросило его назад, и колени снова немного отекли, но боль не вернулась даже в этом случае.

После стольких свидетельств со стороны совершенно заслуживающего доверия и бесстрастного очевидца я решил увидеть эту странную вещь собственными глазами и отправился прямо от викария к месту действия, на которое указал мне викарий. Это был старый кожевенный завод площадью около половины акра, и когда я прибыл, он был полон людей, причем пространство непосредственно вокруг фургона было плотно запружено. Он припарковался посреди участка. Восемь музыкантов духового оркестра развернулись так, чтобы смотреть со своих приподнятых скамей на пол фургона, на котором стояло большое кожаное кресло. Перед креслом, обращаясь к толпе с торца фургона, стояла высокая фигура в пальто из более качественной кожи с бахромой, украшенном рядами синих, красных и белых бусин. С первого взгляда мне показалось, что это женщина, из-за тонких черт лица и копны длинных светлых волос, спадающих на плечи. Второй взгляд, однако, показал мне, что это был мужчина, причем сильный и мускулистый. Он объяснял, что лекарства, которые он собирался продавать чуть позже, были не «научными», а «натуральными» лекарствами, «составленными из воды калифорнийского источника и определенных растительных ингредиентов»! Я не стану утруждать вас списком всех болезней, которые они вылечат, если принимать их регулярно и в достаточных дозах, а сразу перейду к представлению. Закончив свою речь, он надел сомбреро, взял щипцы со стола, на котором был выставлен их ряд, и встал у кресла. После этого выдвинулась казавшаяся бесконечной вереница мужчин, женщин и детей, которыми руководили индейцы, стоявшие у подножия ступенек. Они подходили по одному, садились в кресло, проходили через руки Секаха и спускались по ступенькам с другой стороны фургона в удивленную толпу, в то время как оркестр исполнял бодрую и непрерывную музыку. Я наблюдал, как он вырвал по меньшей мере пятьдесят зубов менее чем за столько же минут. Пациент просто садился, открывал рот, указывал на больной зуб, и в большинстве случаев тот вылетал раньше, чем он успевал моргнуть. Было, пожалуй, три или четыре случая (у взрослых), когда все прошло не так гладко, и один — с молодой женщиной, которая схватила капор и бросилась вниз по ступенькам в явной боли и ярости, — после чего он остановил оркестр и объяснил нам, что ее зуб был настолько разрушен, что ему пришлось сломать корень в челюсти. Он сделал это и должен был извлечь обломки, не причиняя никакой дальнейшей боли, если бы она просто подождала еще несколько секунд. Вокруг ходят слухи, что лазарет ежедневно переполнен пациентами, страдающими от агонии из-за сломанных корней, оставленных Секахом. С другой стороны, двое наших врачей, с которыми я встречался, признают, что он очень замечательный «экстрактор» и обладает первоклассными инструментами.

Толпы все еще ждали своей очереди, когда он закончил удаление зубов на этот день и объявил, что теперь займется лечением ревматизма. После этого пожилой мужчина — который назвал свои имя и адрес и заявил, что страдает ревматизмом двенадцать лет, не может ходить уже два года, а теперь испытывает сильную боль — был внесен по ступенькам и усажен в кресло. Затем индейцы принесли шкуры бизонов, двое из которых держали их так, чтобы заслонить Секаха и третьего, массажиста, остававшегося внутри с пациентом. Тут духовой оркестр заиграл шумно и буйно, ширма из шкур бизонов то тут, то там колыхалась, и вокруг распространился сильный и очень резкий запах (весьма напоминающий нашатырный спирт). Я засек время, и по истечении восемнадцати минут шкуры бизонов опустили, и перед нами предстал старик, снова одетый и сидящий в кресле. Оркестр умолк. Секах спросил старика, чувствует ли он теперь какую-либо боль. Тот ответил: «Нет», и тогда ему велели пройти к передней части помоста, что он и сделал; затем спуститься по лестнице, обойти фургон среди толпы и подняться с другой стороны, что он и проделал, выглядя, должен признаться, столь же удивленным собственным выступлением, сколь и я. Затем шесть или семь мужчин, по большей части пожилых, подошли и заявили, что их лечили точно так же и им стало удивительно лучше, причем некоторые из них полностью исцелились и снова приступили к работе. Затем Секах пригласил любого человека, которого он лечил или который принимал его лекарства и которому не стало лучше, подняться в фургон и рассказать нам об этом, поскольку их законное место там, а не внизу. Это предложение казалось вполне добросовестным, но оно не произвело на меня впечатления, так как я сомневаюсь, что у какого-либо возмущенного пациента был бы хоть какой-то шанс подняться по ступенькам, которые охранялись индейцами и их крепкими соратниками. Поскольку никто не ответил, принесли два больших чемодана, из которых он начал продавать свои лекарства по доллару (4 шиллинга) за набор — два флакона и два небольших пакета. Начался ажиотаж: люди давились и толкались, стараясь подобраться достаточно близко, чтобы передать свои шляпы или кепки с 4 шиллингами внутри, которые возвращались к ним с лежащими в них лекарствами. Я понаблюдал по меньшей мере с десять минут, после чего, поскольку покупкам, казалось, не было конца, я неспешно удалился, размышляя над этой странной сценой и задаваясь вопросом, в чем же заключается привлекательность богемной жизни, способная заставить человека с таким очевидным потенциалом скитаться по свету в позолоченном фургоне, в нелепом костюме и произносить прозрачные банальности ради продажи товаров, которые, судя по всему, вовсе не нуждаются в том, чтобы о них лгали.

Могу добавить, что ходил туда снова в прошлую субботу, когда народу было еще больше, а случай ревматизма — более запущенным и тяжелым, и его вылечили с тем же (видимым) успехом.

Французские народные настроения, 15 августа 1890 г.

Сомневаюсь, что у кого-либо из ваших читателей найдутся меньшие, чем у меня, симпатии к тоске по возвращению на двадцать, тридцать или сорок лет назад (в зависимости от обстоятельств), которая кажется отличительной чертой современной литературы и, следовательно, как я полагаю, среднестатистического ума мужчин и женщин наших дней, уже вышедших из первой юности. «Эликсир жизни», о котором мечтал и писал Булвер и который должен возвратить молодость с ее бьющимся пульсом и золотыми локонами, ее способностью наслаждаться физически и строить воздушные замки, я, пожалуй, могу с уверенностью сказать, не стал бы пить четыре раза в день с двадцатиминутными прогулками между стаканчиками (как я пью сейчас здешний источник «Сезар»), даже если бы эликсир жизни забил ключом завтра в этой чарующей овернской долине и наш здешний английский врач из Роя — знакомый всем читателям «Курса вод» мистера «Панча» — сурово внес бы его в мой лечебный лист завтра утром. Уж конечно, не «славные парни с седыми бородами» вздыхают по ушедшей мышечной силе и верной быстроте глаза и нервов, которые позволяли им в былые годы брать барьеры в пять прутьев или добираться до низовых мячей. Они рады видеть, как мальчишки делают все это и радуются этому, но сами уже не желают больше перемахивать через пятерные изгороди или успевать за низовыми мячами. Они усвоили урок мудреца о том, что всему свое время, и что те, кто задерживается в жизненном путешествии и воображает, будто они все еще могут занимать приятные места у обочины после того, как их часть колонны прошла вперед, неизменно окажутся на пути у следующего подразделения и будут вытеснены им без всякого шанса вернуть себе место в строю бок о бок со старыми товарищами и ровесниками.

Но одно дело — выбыть из маршевого строя по собственной воле из-за неразумной тяги к придорожным удовольствиям, и совсем другое — быть вынужденным выбыть потому, что человек больше не может удерживать свое прежнее место в колонне из-за слабеющего дыхания, мускулов или нервов; и здравомыслящий человек, чувствующий, что у него затекает спина или болят стопы, поступит мудро, если вовремя прислушается к таким намекам и немедля отправится в то место или к тому режиму, которые сулят наибольшую надежду позволить ему снова держать шаг, пока день окончательно не завершится и марш не закончится. По крайней мере, именно поэтому я и оказался в Роя, откуда меня заверил не один заслуживающий доверия друг, испытавший эти воды на себе, что через три недели я вернусь «с новыми тканями» и «годным к бою за свою жизнь». Я не вижу никаких перспектив сражаться за свою жизнь в старости, хотя нельзя быть слишком уверенным, когда новый радикализм так угрожающе маячит на горизонте, и вполне доволен своими старыми тканями, если их удастся лишь привести в сносное рабочее состояние, на что, как мне уже начинает казаться, здесь есть хорошие перспективы, хотя мой опыт общения с источниками «Эжени» и «Цезарь» насчитывает пока еще меньше недели.

Прошло более двадцати лет с тех пор, как я писал вам из Франции под этим псевдонимом, и с того времени я был в Париже лишь однажды, да и то на два дня по делам. Веселый город изменился гораздо меньше, чем я ожидал, во всяком случае, судя по поездке через него от Лионского вокзала до вокзала Сен-Лазар — простите, от Западного вокзала до Лионского — и прогулке (после сдачи багажа на последнем вокзале) вдоль улицы Риволи и набережных, а также по улочкам старого города. Расчистка, благодаря которой перед Нотр-Дамом образовалось открытое пространство, так что теперь можно хорошо разглядеть западный фасад, показалась мне самым примечательным улучшением. Огромный массив общественных зданий и ведомств, добавленных к Лувру, выглядит величественно и внушительно, но не может компенсировать исчезновение Тюильри. Эйфелева башня — колоссальное разочарование. Все здания должны быть либо красивыми, либо полезными; но она не является ни тем, ни другим и лишь кажется уменьшающей все остальные постройки. Но одно изменение поразило меня до глубины души. Куда делись все изысканно одетые женщины и дети? Возможно, светское общество уехало из города; но в Париже должно оставаться около двух миллионов человек, по крайней мере четверть из них — состоятельные горожане, способные уделять своим туалетам столько же внимания, как и прежде. Тем не менее, уверяю вас, я напрасно искал хоть одну по-настоящему изящную фигурку, каких раньше можно было встретить по дюжине на каждой улице. Неужели двадцать лет истинной Республики сделали Прекрасную Францию безвкусно одетой? Об этом горько думать, и я надеюсь, что меня разубедрят до того, как я вернусь среди женщин моей родной земли, которые уж точно одеты лучше.