«Неадресованные письма»

Однажды вечером, за несколько дней до моего прибытия, малайский крестьянин ловил рыбу сетью в реке в сопровождении своего сына, двенадцатилетнего мальчика. Они бродили, и пока отец двигался вдоль края более глубокой воды под берегом, мальчик шел по мелководью в русле. Короткие сумерки прошли, и ночная тьма сгущалась над водами широкой реки, когда внезапно отца испугал крик мальчика, и, обернувшись, он содрогнулся, услышав одно слово «крокодил», донесшееся мучительным воплем из уст бедного ребенка. Бросив сеть, мужчина поплыл и спотыкаясь пробирался через мелеющий поток на помощь мальчику. Ребенок был сбит с ног, но делал неистовые, хотя и безнадежно неэффективные попытки освободиться из пасти крокодила, который держал его за колено и бедро. Мужчина был гол, за исключением пары коротких брюк; у него не было никакого оружия, но он без колебаний бросился на ящера и одними руками начал борьбу с отвратительной рептилией за обладание мальчиком. Мужчина находился со стороны глубокой воды от своего врага, решив любой ценой не дать ему утопить ребенка; он схватил существо сзади, чтобы спастись от его когтей, и пытался найти в темноте и воде глазницы, через которые только и мог надеяться добраться до уязвимого сустава в его непробиваемой броне. Ярость и отчаяние отца направили его руки к глазам рептилии, и, надавив большими пальцами изо всех сил на эти точки наименьшего сопротивления, он причинил такую боль, что существо совершило судорожный прыжок, который отбросил мужчину назад в воду. Но мальчик был освобожден, и ящер отступил от боя, чтобы дуться и моргать после своего поражения в каком-нибудь темном омуте под нависающими травами речного берега.

Мужчина донес мальчика до берега, а оттуда до своего дома; но бедный ребенок был так тяжело ранен, что, не имея квалифицированного хирурга, который мог бы ему помочь, он умер после трех дней страданий.

XXV РОЗА И МОТЫЛЕК

КОГДА я снова пришел на эту заколдованную гору, над дымящимися равнинами, первое, что я сделал, — это побродил по саду, среди сладко пахнущих цветов, пчел и бабочек, и насладился вечно новой прелестью неизменных холмов, изменчивого неба и моря, которые наполняют вид тысячей картин бесконечной красоты и вдохновляющего величия. Затем я увидел совершенную розу, розу божественного, глубокого цвета — между рубинами и красным вином — с текстурой тончайшего бархата, и сорвал ее. Однажды, давным-давно, по крайней мере так кажется, вы дали мне пару этой розе, сорванную с того же дерева. Для меня этот цветок всегда будет напоминать о вас, ибо, помимо ассоциации, есть определенные характеристики, которые вы разделяете с ним: «темная, верная и нежная», редкая сладость аромата и, в сердце розы, дремлющая страсть, подобная той, что когда-нибудь пробудит вас к радости или печали жизни. Я берег этот сладко пахнущий цветок так долго, как только мог; и теперь, когда лепестки опадают, я вижу, что они — копия трех лепестков роз, которые проделали путь из-за моря в письме от вас. Они пришли, неся свое собственное послание, и теперь я, кажется, читаю его. Был ли я очень туп, или я только сейчас стал глуп? Почему они не могут говорить, эти вещи, к которым вы прикасались, или они говорят, а мне не хватает понимания? По крайней мере, вы их прислали, и это много значит от вас. Я благодарен, и если я стал жертвой тщетных фантазий, вы простите меня и поймете, что я не собирался самонадеянно и с неприличной поспешностью приступать к строительству замка, у которого даже сейчас есть лишь мое желание в качестве его нематериального фундамента.

Прошлой ночью, вернее, сегодня утром, ибо было между полуночью и часом ночи, я читал ту очень странную историю о призрачной собаке. Я был глубоко поглощен самой странной ее частью, когда услышал жужжащий звук, и в темном углу за пианино увидел пару очень странных глаз, приближающихся и удаляющихся. Они были похожи на маленькие угольки, необычайно яркие, с розоватым пламенем, излучающим свет, а также содержащим его. Я понял, что это глаза чего-то похожего на очень большого мотылька, чьи крылья никогда не переставали двигаться с поразительной быстротой.

Мой стул касался стола, на котором стояла длинная ваза с наполненными ароматом лилиями, белыми лилиями с желтыми сердцевинами, и вскоре мотылек подлетел к цветам и замер, паря в воздухе перед цветком лилии. На столе было два очень ярких света, и существо находилось в двух футах от меня, так что я видел его достаточно ясно. Крылья ни на мгновение не прекращали свою вибрацию, и она была такой быстрой, что я не мог определить их форму или цвет. Оказавшись прямо напротив цветка, мотылек выпустил тонкий хоботок, который вставил в цветок, а затем медленно протолкнул его прямо вверх по тычинке, по-видимому, в поисках меда. В вытянутом состоянии этот щуп был аномальной длины, по крайней мере два или три дюйма. Однако что меня удивило, так это то, что после извлечения зонда (ибо это выглядело именно так, очень тонкий стальной или проволочный зонд, какими пользуются стоматологи), инструмент, казалось, возвращался в голову мотылька или откуда бы он ни взялся, чтобы снова быть вытянутым для исследования глубин другого цветка. Вот! уже за полночь, и я слышу жужжание в соседней комнате; вот оно; и я могу снова осмотреть существо. Увы! какое разочарование: это рогатый жук. Я думал, что он издает слишком много шума для моего интересного друга. Теперь продолжу свой рассказ.

Я заметил, что у мотылька было большое, темное, сигарообразное тело с двумя длинноватыми усиками, гораздо более толстыми, чем хоботок, и бесконечно более короткими. После того как он закончил свои исследования внутренней экономики нескольких лилий, это существо полетело мне в лицо, и я должен был поймать и осмотреть его, ибо тогда щуп исчез; но я был удивлен и довольно напуган, и подумал, что он вернется к цветам, и я смогу снова наблюдать и, если нужно, поймать его. Однако он направился в темный угол, а затем жужжал под деревянным потолком, пока не наткнулся на железный крюк, с которого свисала корзина с папоротниками. Я все время внимательно наблюдал за ним, и у крюка он исчез, жужжание прекратилось, и я пришел к выводу, что существо залезло в дыру, где, вероятно, жило. Сегодня, при дневном свете, я осмотрел потолок вокруг крюка, но никакой дыры нигде не было.

Теперь, начало ли это истории с собакой, и буду ли я преследуем этими огненными глазами, непрекращающимся стрекотом этих жужжащих крыльев и длинным гибким щупом, который напоминает о пытках стоматологии и может глубоко проникнуть в закоулки моего мозга? Это не может быть, я думаю, печень, ибо я еще не узнал, на какой стороне от меня находится этот полезный орган, и это не алкоголь. Если это просто мотылек довольно редкого вида, я полагаю, огонь в его глазах нужен, чтобы освещать ему путь сквозь тьму; но я никогда раньше не видел мотылька, приходящего в восторг от цветов, и я до сих пор не могу понять, куда он прячет этот инструмент пыток, если только не наматывает его на катушку внутри своей головы или тела, когда не использует. Это напоминает мне человека, которого я видел глотающим мечи в Аквариуме. Я был вполне готов восхищаться и верить, пока он не взял меч, лезвие которого, по внешним измерениям, тянулось от его рта почти до колена, и не проглотил его до рукоятки одним глотком. Тогда я усомнился; а узловатые палки, зонтики и штыки, от которых он впоследствии избавился с совершенной легкостью, только усилили мою неприязнь к нему. Все же этот хоботок — не зонтик, и хотя он примерно в два раза длиннее самого мотылька и, кажется, выходит из кончика его носа, я так мало знаю о внутреннем устройстве этих существ, что смею предположить, что это может, наматывая инструмент, как пружину часов, найти для него место в своей голове. Почему это существо не хочет держать крылья неподвижно и сидеть спокойно на лепестках цветка, пока вонзает этот зонд в нервные центры лилии, я не могу себе представить. Тогда можно было бы осмотреть его спокойно, а не ложиться спать в страхе перед смертельным кошмаром.

Возможно, в конце концов, это результат чтения о той «вещи слишком много», той голодной, кровожадной дворняге, в час ночи; если это так, мне лучше лечь спать сейчас, ибо только что пробил час. Ошибаюсь ли я насчет послания розы? Вы видите, как сильно я стараюсь исполнить вашу волю.

XXVI ПРИВОРОТНОЕ ЗЕЛЬЕ

В мусульманских молитвах есть для меня что-то странно привлекательное, особенно в тех, что назначены на час заката. Раз за разом я входил вместе с верующими, когда священник распевает муэдзин, и я сидел рядом, глубоко впечатленный необычайным благоговением молящихся, в то время как глаз и ухо были очарованы живописными фигурами на их красочном фоне, удивительно музыкальным интонированием священника и не менее гармоничными ответами. Я не утверждаю, что это часто повторяемое восхваление имени Божьего, это поклонение глубокими звучными словами и каждой позой тела, которая может выразить глубокое поклонение, привлекало бы других так же, как меня, даже когда мне приходится догадываться о точном значении молитв, чей общий смысл не нуждается в интерпретации.

Пятый час молитвы следует сразу за тем, что назначен на закат, и промежуток заполняется пением гимнов хвалы, возглавляемых священником, или рассказыванием и слушанием историй старых времен. Из восточных мест Малайский полуостров имел для меня особое очарование, и немногие европейские путешественники, которых я там встречал и которые, как и я, не были связаны программой, казались одинаково очарованными. Большинство из них либо продлевали свое пребывание, либо решали вернуться для более длительного визита.

Трудно сказать точно, в чем заключается заклинание, но есть красоты пейзажа, несомненное очарование людей (в отличие от других восточных народов) и чувство тайны, исключительности, нетронутой природы и неописанной жизни, которые пробуждают новый интерес у утомленных детей Запада. Приятно добраться до чего-то, чего нет ни в одной энциклопедии, и, прежде всего, приятно получить знания из первых рук и у самого источника. Вот почему я часто возвращаюсь в мыслях к узкой земле, лежащей между двумя охваченными штормами морями, самой по себе более свободной от насильственных потрясений, чем почти любая другая. Там вечное лето; нет вулканов, нет землетрясений, нет циклонов. Даже ярость муссонов, которые приводят Южно-Китайское море и Индийский океан в периодическую ярость, в значительной степени иссякает, прежде чем достигает незащищенных берегов богато одаренного полуострова.

Простите это отступление. Я сидел с верующими, и первая вечерняя молитва закончилась. Короткие сумерки быстро переходили в ночь. Учитель извинился, и ученики отодвинулись через пол, пока не смогли сесть спиной к стене, оставив два ряда молитвенных ковриков занимать середину комнаты. Я задал какой-то вопрос, который окольным путем привел к рассказу этой истории.

«Я помню все об этом», — сказал человек, сидевший в углу; «он был чужеземцем, человеком с Суматры, по имени Накода Мавин, и он дал девушке любовное зелье, которое свело ее с ума. Он был торговцем из Бату-Бара и продавал знаменитые шелка своей страны в деревнях вверх по нашей реке. Исчерпав свой запас и собрав деньги, он сел в свою лодку и направился к устью реки. Каждая лодка, выходящая в море, должна была взять на борт воду, и было два места, где ее можно было достать; одно было в Телук-Бату на нашем побережье, а другое — на острове неподалеку. Но в те дни пролив между побережьем и островом был излюбленным местом пиратов, и Накода Мавин направился в Телук-Бату, чтобы пополнить запасы пресной воды. Он никуда не спешил, неделя или месяц тогда не имели значения; поэтому он сначала зашел к вождю этого места, человеку важному, по имени Тох Перматанг, а затем начал думать о том, чтобы достать воду. Теперь случилось так, что у Тох Перматанга было четыре дочери, и предпоследняя, девушка по имени Рауна, была очень красива. Когда в каком-то месте есть девушка необычайной красоты, люди говорят об этом, и, без сомнения, Накода, бездельничая, услышал молву и сумел увидеть Рауну. Он сразу же влюбился в нее и начал думать, как ему завоевать ее, хотя она уже была обещана в жены другому. Эти суматранцы знают и другие вещи, кроме изготовления шелков и кинжалов, и у Накоды Мавина было любовное зелье самого сильного действия. Оно было сделано из слез морской женщины, которую мы называем дюгонь. Я знаю это существо. Я видел его. Оно больше человека и чем-то похоже на морскую свинью. Оно выходит из моря, чтобы поесть травы, и если вы будете подстерегать его, то сможете поймать и взять слезы. Некоторые люди едят мясо, оно красное, как мясо буйвола; и слезы красные, и если вы смешаете их с рисом, они сделают рис красным; по крайней мере, так говорят люди. Как бы то ни было, у Накоды Мавина было зелье, и он нашел старуху, чтобы она проложила ему путь, как это всегда бывает, и она сумела смешать слезы дюгоня с рисом Рауны, и, когда девушка съела его, она обезумела от любви к Накоде. Он оставался в Телук-Бату месяц, придумывая оправдания, но все ради того, чтобы быть с Рауной; и он видел ее каждый день — с помощью старухи, конечно. Вы не можете продолжать так долго, чтобы никто ничего не заподозрил, и, хотя я никогда не слышал наверняка, что было что-то действительно не так, девушка была безумна и безрассудна, и Накода испугался. Она была дочерью вождя, а он — торговцем и чужеземцем, и он знал, что его убьют без малейшего колебания, если Тох Перматанг хоть что-то заподозрит. Поэтому, взяв воду на борт, Накода вышел в море, никому ничего не сказав. В маленьком месте люди говорят о маленьких вещах, и кто-то сказал в присутствии Рауны, что торговец из Бату-Бара уплыл. С криком агонии девушка бросилась из дома, ее сестры за ней; и, увидев, что лодка уплывает, но все еще на небольшом расстоянии, ибо ветра было мало, она бросилась в море и делала неистовые попытки вырваться из удерживающих рук своих сестер, которые едва могли помешать ей утопиться. От шума всего этого гама множество мужчин побежало к берегу, и, когда они увидели и услышали, в чем дело, они закричали Накоде, чтобы он вернулся. Он знал лучше, чем совать голову в петлю, и, хотя они преследовали его лодку, им не удалось его поймать.

«Когда Рауна увидела, что не может добраться до своего возлюбленного и что каждое мгновение уносит его все дальше, она закричала ему, чтобы он вернулся, и, разрыдавшись, оплакивала свое одиночество и рассказывала свою историю любви словами нежности и отчаяния, которые превратились в песню, известную по сей день как Плач Рауны.

«Да, я помню стихи и повторю их, если это вас не утомит. Накода так и не вернулся.

“‘Oh, shelter! my dear shelter! the palm stands in the plain.

The fruit of the nutmeg falls to the ground and lies there.

Thine is thy sister, small but comely,

Thy diamond! the light of Permâtang Guntong.

Oh, my shelter! I hear the measured splash of the oars;

I see the drift-weed caught in the rudder.

Thou art above, my protecting shelter;

I am beneath, in lowly worship.

Oh, my shelter! ’twas the hour of evening prayer when thou settest sail;

The oars are straining and the boat reels along.

God’s mercy is great, His promise sure;

By His blessing we shall meet in the Garden of Paradise.

Oh, my shelter! the breeze is blowing in fitful gusts;

Be careful not to pull the sail to the left.

In three months and ten days,

Thou wilt return, my brother!

Oh, my shelter! make for the island, Sri Rama;

For there are two marabouts and a fish-weir.

Though thou leavest me, be not long absent;

In two, at most in three, months, return again.

Oh, my shelter! the waters of the sea are calm,

Yet do not hug the shore.

Have no fear of my betrothed;

Was not thy sword but lately sharpened?

Oh, my shelter! thou camest to Teluk Bâtu,

And the peace of my heart has gone.

Satan delights in my undoing,

For my heart cleaves to thine.

Oh, my shelter! take good thought,

The passions war with the soul.

Do not waste the gold in thy hand,

Lest scoffers have cause to mock thee.

Oh, my Nakhôdah! when the mattress is spread, who will lie on it?

Who shall be covered by the folded coverlet?

Who will sit upon the embroidered mat,

Or lean against the great round pillow?

Oh, my Nakhôdah! the feast is waiting, but who will eat it?

The water is cool, but who will drink it?

The napkin is there, whose mouth can it wipe?

The sireh is ready, but who will use it?

Thy Sister is cold, who will fondle her?

Ah-hu! ah-hu! come death, deliver me.’

«А потом она начала плакать и стонать, борясь со своими сестрами и пытаясь броситься в море.

«Такова история Рауны и Накоды Мавина, и каждый знает ее. Некоторые рассказывают ее так, другие иначе, но именно так она дошла до меня. Девушка была безумна, безумна от любви и сожаления в течение шести месяцев; а потом отец выдал ее замуж за другого человека, и это вылечило ее. Я знал этого человека: он был иностранцем. Она и две ее сестры умерли давно, но другая жива до сих пор.

«Как достать слезы дюгоня? О, это довольно просто. Вы ловите морскую женщину, когда она выходит на песок, чтобы поесть сладкой травы на берегу. Я рассказывал вам, как это сделать. Вы должны лежать в засаде, и она переваливается на двух подобиях плавников, которые использует как ноги, помогая хвостом. Если она увидит вас, то попытается вернуться в море, но вы встаньте между ней и водой и так поймаете ее. Затем, если вы хотите ее слезы, вы делаете частокол из палок в более глубокой воде залива, через который она пришла, и там вы связываете ее в своего рода клетке, на поверхности воды, чтобы она не могла двигаться. Это похоже на то, в чем держат слонов, когда они наполовину приручены. Когда она обнаруживает, что ее держат там крепко и она не может спуститься в глубокую воду к своим детенышам, она плачет, и когда слезы текут по ее лицу, вы ловите их, сметаете в сосуд, и у вас есть зелье».

Наступила пауза. Затем один человек сказал: «Я слышал, они продают слезы дюгоня в Пенанге».

Рассказчик истории сразу ответил: «Очень может быть, я тоже слышал об этом; но это, вероятно, просто какая-то подделка. Вы должны попробовать, прежде чем покупать».

«Как вы это делаете?»

«Легко. Натрите немного зелья на клюв цыпленка; если оно действительно сильное, цыпленок будет следовать за вами, куда бы вы ни пошли!»

«Вы видели это сами?»

«Нет. Мне не нужны любовные зелья. Я справляюсь вполне хорошо и без них. Я не хочу играть с вещью, которую нельзя контролировать. Я мог бы попасть в беду, как Накода Мавин. Довольно легко дать зелье, но я никогда не слышал, что вы делаете, чтобы остановить его действие. Как бы то ни было, если бы я хотел купить это снадобье, я бы сначала попробовал его на цыпленке, и если бы оно не подействовало, я бы не поверил в него, ибо каждый знает, что история Рауны и Мавина правдива, иначе о ней не пели бы до сих пор. Слушайте! Учитель зовет на молитву».

Множество высоких мальчишеских голосов распевали —

“Bihak-illah, rizal-l’ Allah!

A’ain-nu na, bi-aun illah!”

и сквозь их хор доносились звучные, далеко разносящиеся тона священника —

“Allah-hu akbar!

Allah-hu akbar!

Ashâd-du Allah, illah-ha il-Allah.”

Когда маленькая группа мужчин заняла свои места и единственным звуком в здании было музыкальное интонирование полушепотом произносимых молитв, я не мог не размышлять над необычайно удачным выражением: «он нашел старуху, чтобы проложить ему путь». Ничто не может быть более восхитительным, чем символ маленького, вкрадчивого, тонко закаленного, ужасно острого кусочка стали, который так легко проходит сквозь вещи и не оставляет следа своего прохождения. А потом почти всегда за ним идет нить, и она остается, когда игла уже ушла!

Я перевел плач Рауны для вас абсолютно буквально, за исключением того, что слово, которое встречается так часто и которое я перевел как «укрытие», означает «зонтик». Зонтик здесь, как и в других странах, является эмблемой высшего отличия: укрытие от солнца и дождя, щит и защита, «тень великой скалы в сухой земле». Желтый зонтик — это знак и символ суверенитета.

XXVII ЛУНАТИК

ОДНАЖДЫ я предположил вам, что величайшие факты жизни в английском языке выражаются самыми маленькими словами, и с той изящной, колеблющейся манерой, которая так очаровательна, вы почти согласились. Посмотрите, например, на эти слова: Бог, грех, добро, зло, день, ночь, солнце, луна, свет, тьма, жара, холод, земля, небо, море, мир, мир, война, радость, боль, есть, пить, спать, любовь, ненависть, рождение, смерть. Они охватывают довольно много пространства, и вы можете легко добавить к ним. Филолог рассказал бы вам, почему самые глубокие концепции, самые важные абстрактные факты обозначаются простыми словами, но объяснение могло бы вас не заинтересовать. Круг моих знакомых не включает филолога; мое ближайшее приближение к такому времяпрепровождению — друг, который притворяется лексикографом. Теперь посмотрите на это слово, оно достаточно длинное, со всей совестью, но идея, которую оно представляет, только утомляет.

Хотя можно найти вескую причину для выражения первоначальных принципов односложными словами, мне интересно, может ли кто-нибудь сказать, почему этот фантастический продукт этого века, (так называемый) образованный индиец, упивается использованием и злоупотреблением всеми самыми длинными словами, которые может найти, чтобы передать свои, иногда гротескные, но почти всегда банальные мысли, когда пытается выразить их на английском языке. Как ни странно, этот трансцендентный язык, который является особой гордостью индийского бабу, не оставляет в уме слушателя никакой конкретной идеи, никакого определенного представления о том, что хочет сказать говорящий; но он неизменно вызывает в воображении фигуру, типичную для класса, который использует этот варварский язык как высокопарное средство, чтобы скрыть свои поверхностные мысли. И тогда становится жаль бедные свергнутые слова, искалеченные цитаты и убитые предложения, так что понимаешь, насколько удачно то описание, которое называет английскую беседу восточных индийцев меле, где слова лежат «как мертвецы на поле битвы». Должно быть что-то в характере индийца, чтобы объяснить это; и, как поток слов изливается из узкого канала его разума и дает выражение его напыщенным мыслям в лавине звука, так вы увидите ту же экстравагантность внешнего проявления в образе его жизни, в его странных одеждах, его фальшивых украшениях и его жалких и катастрофических попытках подражать тому, что он считает буйной «скоростью» вполне белого человека. За этой внешней видимостью также во многих случаях ничего нет, а иногда даже меньше, чем это. Неправильно примененное английское образование несет большую ответственность, и если у бабу есть душа, она может потребовать отчета от тех, кто дал ей речь, чтобы сделать известными невозможные стремления класса, который так же богат на словесную агитацию, как беден духом и телосложением правящей расы. Многие бабу не могут подавить восстание. Возможно, бабу — это «вещь слишком много» в Индии; они могли бы обойтись без него. И все же он и образование в сочетании создают растущую опасность, с которой, возможно, еще придется считаться. Но довольно о бабу; не могу понять, как он попал в мое письмо.

Мой визит в эту странную и прекрасную страну окончен. В последний раз пароход мчит меня вниз по одному из тех великих водных путей, которые до недавнего времени были единственным средством попасть в эту таинственную землю. Умирающий день подарил пир красок, мгновенно меняющихся картин, которые, как бы ни были знакомы, всегда кажутся новыми, всегда блистающими удивительными огнями, нежными полутонами и мягкими тенями, которые могут создать только насыщенная влагой атмосфера и огненное солнце. Приходит ли вам когда-нибудь мысль о таком вечере, или вы пытаетесь привыкнуть к серым и нейтральным тонам жизни смирения? Ах! Луна только что встает; сцена совершенно очаровательна, и я должен попытаться рассказать вам точно, что вижу.

Река шириной шесть или семьсот ярдов. Сейчас прилив, и для глаза картина имеет лишь три составные части — небо, лес и вода. Небо и вода разделены поясом леса, который граничит с рекой. Непрерывный пояс деревьев разной высоты, растущих из реки и вверх по берегу, образует глубоко изрезанную линию растительности. Этот пояс не прерывается, но он поднимается в виде плюмажей и изящных ветвей, где какая-нибудь более высокая пальма или гигантское дерево джунглей возвышается над своими соседями, и вся его листва видна четко, как офорт на серо-голубом фоне. Снова пояс опускается и оставляет разбитые пространства неба, где листва внезапно уменьшается. Небо темно-серое прямо над деревьями, но серый цвет меняется на синий, когда взгляд перемещается вверх, и над головой зенит — сапфир, безоблачный сапфир, усыпанный звездами. Вода похожа на полированный оружейный металл, и под берегом есть тень, такая же темная и широкая, как линия деревьев, которая ее отбрасывает. Луна, идеальный круг яркого света, не серебряного и не золотого, а цвета, полученного путем посеребрения золотого фона, только что взошла и едет на небольшом расстоянии над деревьями. В самой глубокой тени, точно там, где встречаются вода и земля, есть узкая полоска удивительно яркого света; затем пространство тьмы, покрытое тенью деревьев, а затем настоящий столб золота, шириной с луну и длиной с расстояние луны над деревьями. Столб не неподвижен, он движется от мерцания воды, и он ослепляет глаза. Эффект изумителен: эта интенсивная яркость, как от расплавленного золота, этот столп света с дрожащими, но четко очерченными краями, играющий на зеркале темной полированной стали. Затем этот странный отблеск желтого пламени, появляющийся и исчезающий в самом центре чернейшей тени, и, прежде всего, Королева Ночи движется по небесам в превосходном осознании своей собственной трансцендентной красоты, спокойно удовлетворенная тем, что признает, что сапфировый небосвод и весь мир звезд — лишь фон и фольга для ее превосходящей прелести.

По мере того как луна поднимается, отражение в реке удлиняется, расширяется, разбивается на рябь янтаря и выпускает стрелы более бледного света. Вскоре появляется широкая дорожка сверкающих волн, которая открывается в большую серебристую дорогу, и свет взошедшей луны рассеивает серый туман, который висел над поясом джунглей, и окрашивает серебром несколько пушистых облаков, которые подчеркивают синеву их фона. Затем темная занавесь постепенно распространяется по небу, приглушает лунный свет, скрывает звезды и бросает заклятие на реку, скрывая ее светящуюся магистраль и отбрасывая на воду отражение своей собственной призрачной формы.

Туман цеплялся за реку, но когда мы достигли моря, луна воцарилась в одиночестве, затмевая звезды и наполняя воздух потоком восхитительного света. Я склонился через борт корабля, размышляя, доведется ли мне когда-нибудь еще увидеть подобное зрелище, как вдруг подошел местный житель и встал рядом. Я сказал ему что-то о красоте этой ночи, а он ответил: «Да, в луне есть цветы».

Я спросил его, что он имеет в виду, и вот что он мне рассказал:

«Это была такая же ночь, и я плыл со своей матерью, женой и ребенком на соседний остров навестить родственников. Мы путешествовали на небольшом пароходе и ранним утром шли вдоль берега острова. Луна тогда уже заходила, но светила необычайно ярко, и я попытался найти место в тени, чтобы поспать. Устраиваясь поудобнее, я заметил, что моя мать стоит и смотрит за борт. Прошел, должно быть, час, когда я проснулся, и, поскольку мы были уже близко к порту, я пошел разбудить своих и собрать багаж. Я нигде не мог найти мать. Остальные члены моей семьи и все другие пассажиры спали, пока я их не разбудил, и никто ничего необычного не видел и не слышал. Мы все обыскали корабль вдоль и поперек, но безуспешно, и единственным выводом было то, что бедная старушка каким-то образом упала за борт. К тому времени судно уже достигло якорной стоянки, и ничего не оставалось, как сойти на берег. Я отвез семью в дом наших друзей, в нескольких милях от пристани, а затем стал думать, что делать дальше. Деревня, в которую мы прибыли, находилась на берегу, недалеко от того места, где я в последний раз видел мать на борту корабля. Поэтому я решил доехать до точки, максимально близкой к тому месту, а затем пройтись вдоль пляжа и расспросить китайских рыбаков в их хижинах, не видели ли они тело в воде. Первые две или три хижины оказались пустыми, но я направился к одинокой лачуге, стоявшей в центре крошечной бухты. К моему удивлению и великой радости, я нашел там свою мать и двух китайских рыбаков. Мужчины рассказали мне, что вышли до рассвета ставить сети и в свете луны, которая была уже почти на горизонте, увидели женщину, «стоящую в воде», как они выразились; хотя видна была только ее голова, казалось, что она стоит прямо, и они подумали, что ее должно быть что-то поддерживает или она опирается ногами на старую рыболовную сваю, ведь глубина там была пятнадцать или двадцать футов. Она не кричала и не выглядела испуганной, лишь слегка ошеломленной. Они подплыли к этому месту, втащили ее в лодку, и как раз в этот момент луна скрылась из виду. Старушка потеряла юбку, но в остальном, казалось, почти не пострадала, и, насколько могли видеть рыбаки, она ни на что не опиралась. Когда я спросил ее, как она оказалась в море, она ответила, что не знает, но она смотрела на луну и увидела в ней такие прекрасные цветы, что почувствовала: она должна попытаться добраться до них. Затем она обнаружила себя в воде, но все это время продолжала смотреть на цветы, пока рыбаки не втащили ее в лодку и не доставили на берег. Я отвез ее в дом, где мы остановились, и с тех пор оставил ее на острове, потому что не осмеливаюсь больше позволить ей путешествовать морем».

XXVIII ДЕВИ

Я в Агре. Японцы говорят: если вы не были в Никко, вы не можете сказать «кэкко». Это островное тщеславие, несомненно, изначально предназначавшееся только для Японии и японцев; но национальная гордость — говоря словами лягушки, которая жила под половинкой кокосовой скорлупы и думала, что пределы ее зрения охватывают всю вселенную, — теперь провозглашает, что храмы Никко несравненны. Я не могу претендовать на то, что видел все великие здания в мире, но я посетил некоторые из самых известных и с уверенностью говорю, что Тадж-Махал в Агре — это самое совершенное торжество мастерства архитектора и строителя из существующих. Я посетил эту гробницу сначала при дневном свете, и трудно передать вам, какое необычайное впечатление произвел на меня первый взгляд на нее. Я ехал в жалком двухконном гарри по пыльной и непримечательной дороге, пока шаткий экипаж не остановился с рывком перед огромным порталом из красного камня, и я вышел. Сквозь эту высокую готическую арку, обрамленная ею, предстало видение белой прелести, изумительное сооружение из ослепительного мрамора, устремляющее башни и минареты в чистое, синее, безоблачное небо.

Тадж — Корона царей — стоит на возвышенной террасе; он находится на значительном расстоянии от ворот, и взгляд направляется к нему по широкой прямой дорожке, пересекающей сад, который на первый взгляд кажется массой темно-зеленой листвы. Сад обширен и окружен высокой стеной. Сразу за этой стеной, справа и слева от Таджа, находятся дворец и мечеть из темно-красного песчаника. Больше ничего не видно, но река Джамна течет под задней стеной возвышенной террасы, на которой стоит Тадж.

Мраморный памятник, в котором находятся гробницы Шах-Джахана и Мумтаз-Махал, представляет собой огромное здание и является результатом семнадцатилетней работы двадцати тысяч человек. Но проект настолько безупречен, пропорции настолько совершенны, а общее впечатление настолько изысканно грациозно, что, пока вы не подойдете к широким ступеням, ведущим на террасу, и не осознаете, что люди, стоящие у стен, выглядят почти как мухи, вас не поражает чувство необычайного размера.

Само здание великолепно. Замысел абсолютно уникален, а гармония каждой части — венчающее торжество; великолепие материала, чистота этой ослепительной, нетронутой белизны — все это радость и восторг.

Но окружение, обстановка, в которой стоит эта жемчужина, настолько удивительно точно рассчитаны, чтобы идеально обрамлять картину, что вся сцена кажется видением, неземным в своей красоте. Когда это ощущение проходит, когда человек посмотрел, поморгал, протер глаза и осознал реальность всего этого, он остается глубоко впечатлен гением, который смог воздвигнуть такое небесное сооружение, и с гордостью благодарен за то, что прожил этот час жизни, почувствовал, как трепещет душа, и унес с собой неизгладимую память об одном из самых благородных человеческих достижений.

Главный вход осуществляется через большую арочную дверь, окаймленную арабскими письменами из черного мрамора, врезанными в белую стену. Прорезные мраморные окна пропускают тусклый и смягченный свет в высокое помещение. В сравнительном полумраке постепенно различаешь мраморную стену, окружающую центральное пространство. Стена инкрустирована драгоценными камнями — яшмой и ониксом, сердоликом и топазом, аметистом, хризобериллом и сапфиром, выложенными в виде цветочных узоров. Внутри этого ограждения находятся гробницы из белого мрамора Шах-Джахана и его жены.

Прошлой ночью луна была полной, и за час до полуночи я пошел и сел в том темном каменном дворце, наслаждаясь красотой зрелища, которому нет равных на земле. Говорят, что дворец был построен для королевских особ и специально спроектирован так, чтобы дать им самый совершенный вид на Тадж. Там есть открытая каменная веранда, через которую я перегнулся и в экстазе созерцал сцену. Темные деревья сада простирались от стен дворца на широкое пространство земли, и из них поднимался несравненный Тадж; минареты, стены и окна, пылающие серебристым блеском под прямыми лучами луны, смягченные в полутенях, темнеющие до глубоких серых тонов на стороне, обращенной к реке. Слегка слева от Таджа, и так же далеко за ним, как Тадж был от меня, стояла мечеть, великолепный контраст к сверкающему сиянию гробницы. В тени, отбрасываемой огромной массой мрамора, рябили мелкие воды широкой реки. Задние стены здания находятся на самом краю берега, и за Таджем река тянется серебряной лентой в сторону города. На линии справа от Таджа, примерно в трех милях, возвышается темный холм, увенчанный дворцом и цитаделью Агры. Окружающие стены и зубцы, построенные из того же красного песчаника, едва отличались от холма; но лунный свет ловил белые мраморные здания внутри, и бесчисленные огни мерцали со стен и окон.

Должно быть, я долго пребывал в своем одиночестве, опьяненный чудом ночи и великолепием сцены, когда услышал звуки скрипки, на которой играли с необычайным мастерством. Музыка показалась знакомой (ибо я слышал песни многих восточных стран), и, более того, я стал уверен, что на инструменте играют где-то в том самом великом здании, в котором мне довелось находиться. Звуки стихли, но вскоре музыкант начал персидский танец, который я узнал; и когда дикая мелодия вырвалась из струн в ускоряющихся волнах звука, дьявольщина безумного танца, казалось, овладела мной, и стало невозможно не отбивать такт ритму музыки. Снова воцарилась тишина, и я очень удивлялся, кто может заставить скрипку вибрировать с таким чувством и где может быть менестрель. Пока я был поглощен этими мыслями и тревожно прислушивался к малейшему звуку, мое ухо уловило мотивы арабской песни о любви, которую я знал достаточно хорошо, но никогда раньше не слышал, чтобы ее играли так, да еще при таких обстоятельствах. Мелодия была в минорном ключе, и, как я знал, игралась только на трех струнах, но она, казалось, рыдала и дрожала, вырываясь из инструмента в ночь, сквозь деревья, через яркие огни и глубокие тени, чтобы слиться с воркованием реки, наполнить атмосферу и взмыть к небесам. Это было похоже на песню жаворонка на рассвете весеннего дня. Сила музыканта была такова, что Тадж и город, мечеть, река и сад исчезли, и я отчетливо увидел узкую улицу в арабском городе. Здания с плоскими крышами, прорезанные несколькими маленькими окнами с железными решетками, выстроились по обе стороны улицы, которая поднималась пологим подъемом, пока не сворачивала из виду за далеким углом. Яркая луна, сияющая в безоблачном небе, заливала белым светом крыши на одной стороне улицы. Но дома на другой стороне отбрасывали глубокую тень, и в этой тени стоял человек, повернувшись ко мне спиной, играл на трехструнном арабском гамбусе и пел — пел так, словно от этого зависела его жизнь, низким, сладким голосом — в сторону зарешеченного окна, откуда исходил луч желтого света. Мне казалось, что я даже понимаю слова страстной серенады, хотя знаю арабский почти так же мало, как патагонский язык. Именно музыка, ангельское мастерство скрипача, околдовали меня, и я стоял, завороженный этой проникающей в душу мелодией.

Прежде чем записать меня в эмоциональные ослы, вспомните, где я был, и попытайтесь представить, что я видел, что я слышал. Я не могу рассчитывать на то, что произведу на вас какое-либо верное впечатление ни от сцены, ни от песни.

Пока эти тоскующие, волнующие, молящие волны звука взывали к изысканной красоте ночи, я был как завороженный. Но в последовавшей тишине я рассудил, что музыка доносится сверху, вероятно, с крыши, и что я вполне мог бы найти ее автора. Я прошел через лабиринт проходов, где свет и тень чередовались, и, пока я пробирался в поисках лестницы, меня привели к цели звуки скрипки и проблеск света, который, пробиваясь сквозь узкое окно, обнаружил винтовую лестницу.

Как я и ожидал, лестница вела на крышу, и я был немало удивлен тем, что там увидел. Верх лестницы находился в углу большого плоского пространства, образующего крышу, и парапет высотой около тридцати дюймов полностью окружал его, за исключением лестничного марша снаружи, ведущего вниз на другую, более низкую крышу. Цементный пол и окружающий парапет были так ярко освещены луной, что каждый дюйм, не затененный ею, был ярок, как днем. Пространство занимали четыре человека, и мой взгляд первым делом упал на облаченного в белое темнокожего мальчика, который, прислонившись к парапету, играл на скрипке с закрытыми глазами, его лицо застыло в выражении мечтательного восторга. На небольшом расстоянии от него, но ближе ко мне, были женщина и две девушки. Женщина сидела на груде шелков, разложенных поверх парапета, прислонившись к стопке подушек, положенных у круглой каменной колонны. Я бы сказал, ей едва ли было двадцать. Ее кожа была очень светлой, цвет лица удивительно чистым, волосы черными и густыми, глаза большими, темными и влажными, а длинные завивающиеся ресницы отбрасывали тень далеко на щеки. Брови были четко очерчены и слегка изогнуты, как искусственная шпора бойцового петуха. Нос был прямой и довольно маленький; ее алые губы составляли идеальный лук Купидона, а верхняя губа была настолько короткой, что открывала зубы исключительной правильности с белизной и блеском жемчуга. Подбородок был круглым, лицо овальным; уши, руки и ноги — очень маленькими, но прекрасно сложенными. Эта женщина, или девушка, была одета в шелковые юбки тускло-красного цвета, тяжелые от золотых нитей; на ней был жакет из белого атласа, вышитый маленькими красными и золотыми цветами и застегнутый на три бриллиантовые броши. На голове, ниспадая изящными складками на плечи, была темная вуаль из тончайшей ткани, усыпанная крошечными золотыми звездами и окаймленная широкой полосой сияющего золотого кружева. В одной руке она безразлично держала длинную веточку стефанотиса. Она казалась поглощенной музыкой и чудом этого мягкого белого света, который так подчеркивал ее прелесть, что я смотрел с широко открытыми глазами, полными восхищения, забыв о восточных обычаях, о вежливости и обо всем остальном, кроме этой очаровательной фигуры. У ее ног на крыше сидели две девушки, служанки, обе в ярко окрашенных шелковых одеждах и обе в расшитых золотом вуалях.

Никто из группы, казалось, не замечал моего присутствия, и я не слышал, чтобы они обменивались словами.

Давно за полночь; скрипач превзошел самого себя в волнующих танцах, в страстных песнях о любви и жалобах, которые звучали как рыдания отчаявшихся сердец. Я постепенно продвинулся вперед и склонился над парапетом, глядя в сторону Агры, чувствуя, что ни один момент такой ночи нельзя упустить или забыть, как вдруг услышал резкий крик, наполовину от удивления, наполовину от страха. Я обернулся и увидел, что все мои четыре спутника смотрят испуганными глазами на что-то за моей спиной, за парапетом, в сторону сверкающей реки. Я снова обернулся и теперь увидел белый мраморный мост, протянувшийся единственной изящной аркой — аркой, похожей на натянутый лук, — от центра задней стены Таджа через реку, пока он не уперся в противоположный берег. Там возвышался еще один Тадж! Точная копия того, что стоял на этой стороне потока, такой же белый, такой же изящный, такой же совершенный во всех отношениях, как его собрат.

Дорожное полотно моста было заключено в своего рода длинную галерею, боковые стороны которой были из мраморной резьбы, с окнами через равные промежутки, выходящими на реку. Крыша была сформирована из мраморных плит. Можно было видеть сияющую воду сквозь перфорированные стены галереи; иногда, когда два противоположных окна были открыты, открывались проблески далеких огней, дворца и холма. Красивая плоская арка того моста, его изящные линии и воздушная легкость конструкции незабываемы. Подумайте об этом мосте, этом чисто белом луке из сверкающего камня, перекинутом через ширину реки и связывающем Тадж с Таджем!

Пока я пировал глазами, в удивлении и восхищении, на это манящее видение, от реки поднялся туман, набрал объем и плотность, закрыл даль, окутал мост и реку, берег и здание и завис густым белым облаком, края которого быстро расползались вправо и влево по ровной равнине. Я посмотрел вверх; луна медленно опускалась к западу; у нее был слабый голубоватый оттенок, обычный эффект в очень поздние часы ночи, когда она, кажется, сияет с еще большим блеском.

Я обернулся, чтобы поискать своих спутников, но обнаружил, что остался один. Не было ни знака леди, ни служанки, ни менестреля. Они исчезли, растворились без звука; и от их недавнего присутствия не осталось и следа — кроме веточки стефанотиса. Странно, подумал я, подходя к тому месту, где лежал цветок, и поднимая его, но на Востоке ничему нельзя удивляться.

Я почувствовал холодный порыв ветра и оглянулся на Агру. Туман двигался, быстро поднимаясь клочьями; он был тонким и прозрачным, и я мог неясно видеть сквозь него фон. Мраморный мост, другой Тадж — та вторая гробница, которую Шах-Джахан намеревался построить, — исчезли. Очевидно, мое воображение, мираж или туман сыграли со мной шутку. А потом девушка, скрипач: были ли они тоже призраками моего мозга? Конечно, это невозможно. Да я и сейчас вижу девушку; я мог бы рассказать вам каждую деталь ее лица, фигуры, позы и платья. Скрипач не мог быть духом; хотя он играл как ангел, его музыка была земной и совершенно знакомой мне.

Я оставил это и ушел, недоумевая; но я взял стефанотис, и он стоит передо мной сейчас в крошечной вазе с водой.

Сегодня, при дневном свете, когда солнце стояло высоко, и я поел, и обменялся любезностями, и знал, что я в здравом уме, я пошел найти старое существо, которое хранит ворота сада Таджа. Я спросил его, кто был в Красном дворце поздно прошлой ночью, и он сказал, что, не будучи там сам, не может сказать; более того, что он не превращает ночь в день, а спит, как другие почтенные люди. Я почувствовал себя осажденным, но все еще любопытным, поэтому сказал —

«Мальчик, который играет на скрипке, кто он?»

«Какой мальчик? Где? Откуда мне знать?» — сказал он, но начал выглядеть довольно испуганным.

«На крыше Красного дворца, вон там», — ответил я, указывая на угол здания, видимый оттуда, где мы стояли. — «А леди, молодая леди в красивых одеждах, кто она?»

Но старик вздрогнул, и при упоминании девушки он уронил палку, на которую опирался; и пока он медленно и мучительно приходил в себя от усилия поднять ее, я услышал, как он прошептал в благоговейном страхе: «Деви!»

Мои попытки вытянуть что-либо еще из этого старого ископаемого были тщетны. Он заковылял в свою берлогу, бормоча что-то себе под нос и явно желая избавиться от моего общества.

После этого отпора я колеблюсь делать дальнейшие расспросы у других, потому что никого здесь не знаю; потому что белые люди никогда не интересуются делами туземцев, а в основном интересуются сплетнями; и потому что я осознаю, что моя история вызывает сомнения и должна опираться только на мое слово. Я боюсь не личного осмеяния, но мне не нравится идея насмешек за счет девушки, которую я видел на том парапете, Деви, чей стефанотис наполняет ароматом мою комнату.

XXIX ЦЕПЬ СМЕРТИ

Когда я в последний раз писал вам и рассказывал о Деви, у меня была смутная надежда, что мой стефанотис косвенно докажет, что прекрасная девушка, из чьей руки он выпал, собрала его в каком-то небесном саду, за пределами человеческого познания, где Смерть и Время неизвестны.

Я не хотел так говорить, но намеревался сохранить цветок, и если бы я увидел, как он вянет и умирает, я был бы разочарован, возможно, даже довольно удивлен. Вы скажете, что такие фантастические идеи могут прийти только людям, чьи умы были искажены контактом с восточным мистицизмом; и хотя вы, вероятно, правы, я отвечу, что когда у вас есть Тадж, когда у вас есть атмосфера солнечного света, не загрязненная угольным дымом, когда, в конце концов, любое действительно большое чудо совершается в вашем западном мире, тогда вы можете увидеть Деви, сидящую в лунном свете, вы можете услышать ангельскую музыку, исполняемую мальчиком, неизвестным критикам, и вы можете даже сплести роман вокруг веточки стефанотиса.

Я бережно охранял свой цветок, и в течение пяти дней не мог заметить, чтобы он подавал хоть какие-то признаки увядания. Правда, я держал его в воде, даже когда путешествовал; и если он был из небесного сада, смею сказать, что эта забота была совершенно излишней; но мы — существа привычки, и моя вера была не очень крепкой и несколько тяжело опиралась на надежду. Мне пришлось покинуть Агру и отправиться в путешествие по Раджастану. На пятый день после той ночи, о которой я почти сказал, что она «стоила ста тысяч миллионов лет других ночей», я был в Джайпуре, и оттуда посетил славный Дворец Амбер. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не прийти в восторг от этого древнего замка, который столько веков стоял на том далеком склоне холма и наблюдал, как приходят и уходят его многочисленные хозяева, пока дамы любили, сплетничали и ненавидели в Зале Тысячи Наслаждений, а всадники и копьеносцы спускались от ворот на пыльную дорогу, на кипящие равнины, откуда многие из них никогда не возвращались.

Я пощажу вас. Вы терпеливы, но должен быть предел даже вашему терпению. Я знаю, что qui s’excuse s’accuse, и не предлагаю никаких оправданий за попытку нарисовать для вас картины, которые видны только за пределами проторенных путей. Раскин сказал: «Величайшее, что человеческая душа когда-либо делает в этом мире, — это видит что-то и рассказывает о том, что видела, простым способом. Сотни людей могут говорить, но лишь один может думать, но тысячи могут думать, но лишь один может видеть. Ясно видеть — это поэзия, пророчество и религия в одном флаконе». Если тысячи могут думать, но лишь один может видеть, то, несомненно, должны быть еще тысячи, которые видят, но не могут рассказать «простым способом» о том, что видели. Есть миллионы, чьи глаза для них — лишь то же, что глаза животных — помощники в удовлетворении аппетита. Есть еще тысячи тех, кто видит и ценит, но не может облечь увиденное в слова; не может передать свои собственные чувства, не может помочь другому разделить, хотя бы немного, ту радость, которая пришла к ним благодаря большим возможностям. Я часто задавался вопросом, почему люди, которые видели самые интересные места на земле, присутствовали, возможно, на памятных событиях и встречали самых известных людей своего времени, не проявляли в разговоре никаких признаков этих преимуществ и, если их спрашивали, могли дать лишь самое разочаровывающее, неинтересное описание любого личного опыта. Затем есть очень немногие, кто видел и может помочь другим увидеть снова, их глазами; но они редко делают это, потому что обнаружили, что, за редким исключением, рассказ об их опыте мало ценится. Сам Раскин — один из немногих, кто может видеть и описывать, но другие могут колебаться, подбирая простые слова, зная, насколько мало они будут достойны того, что видели глаза.

О чем-то подобном я, возможно, думал, медленно возвращаясь в Джайпур; но когда я добрался до дома, где остановился, едва ли не первым, что я заметил, было то, что крошечная ваза, в которой была моя веточка стефанотиса, пуста, если не считать воды. Конечно, я послал за всеми и провел тщательные расспросы, и, конечно, каждый видел цветок, и никто его не трогал, и мне оставалось сделать любой вывод, какой я пожелаю.

Я не сделал никакого. Нет данных, на основании которых можно было бы прийти к выводу; но факты напоминают мне историю, которую я вам расскажу.

У меня есть итальянский друг. Он очень необычный тип и заслуживает гораздо большего внимания, чем я уделю ему сейчас, потому что в данный момент меня больше занимает его история, чем он сам. Он был в Египте, и, находясь там, обнаружил погребенный город. Осторожно и мудро он держал свое знание при себе, пока из-за отсутствия в несколько месяцев не потерял все следы этого места и больше никогда его не находил. Песчаная буря снова похоронила его.

Первоначальное открытие было чисто случайным, и его первые исследования приходилось проводить в тайне, без посторонней помощи, иначе находка стала бы общественным достоянием. Его исследования привели его к зданию, которое, как он полагал, было гробницей; и, приложив немало усилий, чтобы проникнуть внутрь, он получил удовлетворение, доказав, что его предположение было верным, а также награду, найдя в камере единственный саркофаг, содержащий мумифицированную девушку или женщину в удивительной сохранности. Он знал распространенное суеверие, что беда постигнет любого, кто потревожит мумию; но он мало думал об этой сказке и не собирался отказываться от извлечения тела, когда у него будут для этого средства. Тем временем ему пришлось довольствоваться тем, что он мог унести, а это состояло из нескольких монет и ожерелья, которое он отстегнул от бедной сморщенной шеи леди, или, скорее, от погребальных пелен, в которые она была завернута.

Возможно, вы никогда не видели таких ожерелий мумий; они довольно любопытны, и, судя по рассказу моего друга, то, которое он нашел, почти напоминало другие, которые я видел сам. Материал, казалось, был какой-то разновидностью керамики или непрозрачного стекла, превращенного в грубые бусины, и короткие отрезки маленьких глазурованных трубок, нанизанных вместе в причудливом узоре. Преобладающим цветом был своего рода бирюзовый с дополнительным оттенком зеленого, и каждый кусочек трубки был так окрашен; но вперемешку с этими синими отрезками были нанизаны группы круглых бусин, гроздьями от двух до шести или восьми, или даже больше. Подавляющее большинство бусин были бирюзово-синими, но некоторые были желтыми, другие коричневыми, а немногие — почти черными, и расположение было таким, что его легко можно было принять за цепочку слов. Эффект от цепи был причудливым, но привлекательным, и она несколько напоминала четки, которые носят набожные арабы. Внутренняя ценность вещи была равна нулю, но иногда у человека есть друг, который примет и оценит такую безделицу ради дарителя, когда драгоценности были бы отвергнуты. У моего итальянца была такая подруга, и безделушка нашла новый дом на ее шее.

Вскоре после того, как она начала носить причудливую маленькую цепочку, которая столько веков лежала вокруг горла мертвой египтянки, ее новую владелицу обеспокоил и встревожил настойчивый вид кошмара, который постепенно вызвал чувство, что ее преследует призрак темнокожей девушки, с типом черт, непохожим ни на один известный ей, но облаченной в одеяние, которое, как ей казалось, носили египтяне во времена фараонов. Призрак всегда был одет одинаково, и хотя на ней было множество странно сделанных украшений, ее шея оставалась совершенно обнаженной. Девушка, казалось, постоянно присутствовала в ее снах, и на ее лице всегда было выражение крайнего страдания, как у того, кто скорбит о потере какого-то горячо любимого друга или имущества. Самое любопытное было то, что девушка из сна, казалось, всегда приходила к спящей как к той, от кого она могла получить облегчение; и хотя в ее ранних появлениях у нее были выражение и манера просителя, сновидице казалось, что в последнее время произошла перемена, и темное лицо выглядело одновременно мучительным и угрожающим.

Эти посещения, которые нельзя было приписать никакой разумной причине, так подействовали на нервы леди, что она уехала для смены обстановки на виллу на побережье Нормандии. Смена обстановки не принесла облегчения. Преследующая форма египетской девушки, хотя и не была ночным посетителем, присутствовала так постоянно, что страх увидеть ее лишил сон всякой способности давать отдых, и бедная леди не только становилась серьезно больной, но и была настолько затронута своим жутким недугом, что иногда даже воображала, что ловит проблески своего мучителя, когда сама была в полном сознании.

Однажды днем леди лежала в затемненной комнате, ставни были закрыты, чтобы не пропускать горячие и проникающие лучи летнего солнца. Она чувствовала себя очень усталой и подавленной, результат многих разбитых ночей и длительного напряжения нервов, и, хотя она держала в руке книгу, она все время думала о том, сколько еще она сможет вынести это угнетение и что она сделала, чтобы заслужить такую странно ужасную судьбу. В тупом смысле она предполагала, что, должно быть, сходит с ума, и чувствовала с мрачным цинизмом, что граница между здравомыслием и безумием настолько узка, что она едва ли осознает момент, когда пересечет ее. Везде была абсолютная тишина, за исключением слабого успокаивающего шепота моря, рябящего по песку под лесистым утесом, на котором стояла вилла. Воздух был теплым и тяжелым от летних ароматов; комната медленно темнела, когда солнце опускалось к спокойным водам Ла-Манша; женщина была смертельно усталой, и она уснула.

Сначала ее сон, должно быть, был крепким; но через некоторое время ее глаза открылись к тому другому сознанию, которое принадлежит миру снов, и снова она увидела свою теперь уже ненавистную спутницу, темноглазую, темнокожую девушку из страны фараонов. Девушка, казалось, умоляла в страстных выражениях о чем-то, но сновидица не могла понять странных слов и ломала голову, как это делают сновидцы, пытаясь представить их значение. Девушка разразилась потоком слез, опускаясь на землю в своем горе и отчаянии и зарываясь лицом в груду подушек. Все еще сновидица, сама испытывая пытку, была беспомощна облегчить страдания другой. Затем внезапно девушка вскочила и, смахнув слезы с глаз, которые теперь, казалось, пылали убийственной решимостью, набросилась на белую женщину, обвила ее горло гибкими коричневыми пальцами, давила и давила, все сильнее и сильнее — ах, Боже! ужас и удушающая боль от этого — и все это время руки спящей, казалось, были привязаны к ее бокам. Затем с криком сновидица проснулась. Она чувствовала, что ее глаза должны вылезать из орбит, и инстинктивно подняла руки к горлу, только чтобы осознать, что ее яркое ощущение удушения было всего лишь кошмаром, но что цепочка — нить бирюзовых бусин, которую она никогда не расстегивала с того дня, как впервые надела ее, — исчезла.