«Двенадцать лет рабства»

Самые мягкие кушетки в мире не найти в бревенчатом жилище раба. Та, на которой я лежал год за годом, была доской шириной двенадцать дюймов и длиной десять футов. Моей подушкой была деревяшка. Постелью служило грубое одеяло, и ни лоскута, ни клочка больше. Можно было бы использовать мох, если бы он не разводил сразу рой блох.

Хижина построена из бревен, без пола и окон. Последние совершенно не нужны, щели между бревнами пропускают достаточно света. В штормовую погоду дождь пробивается сквозь них, делая ее неуютной и крайне неприятной. Грубая дверь висит на больших деревянных петлях. В одном конце сооружен неуклюжий камин.

За час до рассвета трубит рожок. Тогда рабы просыпаются, готовят завтрак, наполняют тыкву водой, в другую кладут свой обед из холодного бекона и кукурузной лепешки и снова спешат в поле. Нахождение в кварталах после рассвета — это нарушение, неизбежно влекущее за собой порку. Затем начинаются страхи и труды нового дня; и до самого его конца нет никакого отдыха. Он боится, что его поймают за бездельем в течение дня; он боится приближаться к хлопкоочистительному цеху со своей корзиной хлопка ночью; он боится, когда ложится спать, что проспит утром. Такова правдивая, верная, не преувеличенная картина и описание повседневной жизни раба во время сбора хлопка на берегах Байю-Бёф.

В январе, как правило, завершается четвертый и последний сбор. Затем начинается уборка кукурузы. Это считается второстепенной культурой и получает гораздо меньше внимания, чем хлопок. Ее сажают, как уже упоминалось, в феврале. Кукуруза выращивается в этом регионе для откорма свиней и кормления рабов; очень мало, если вообще что-то, отправляется на рынок. Это белый сорт, початок огромного размера, а стебель вырастает до восьми, а зачастую и десяти футов. В августе листья обрывают, сушат на солнце, связывают в небольшие пучки и хранят как корм для мулов и волов. После этого рабы проходят по полю, загибая початки вниз, чтобы дожди не проникали к зерну. В таком состоянии она остается до тех пор, пока не закончится сбор хлопка, раньше или позже. Затем початки отделяют от стеблей и помещают в амбар вместе с обертками; в противном случае, без оберток, долгоносик уничтожил бы ее. Стебли оставляют стоять в поле.

Каролинский, или сладкий картофель, также выращивается в этом регионе в некоторой степени. Однако им не кормят свиней или скот, и он считается малозначимым. Его сохраняют, помещая на поверхность земли, с легким укрытием из земли или кукурузных стеблей. На Байю-Бёф нет ни одного погреба. Земля настолько низкая, что он заполнился бы водой. Картофель стоит от двух до трех «бит», или шиллингов за баррель; кукурузу, за исключением случаев необычайного дефицита, можно купить по той же цене.

Как только урожай хлопка и кукурузы собран, стебли вырывают, сваливают в кучи и сжигают. В то же время начинают пахать, снова насыпая гряды, готовясь к новой посадке. Почва в приходах Рапидс и Авойелль, и по всей стране, насколько простирались мои наблюдения, отличается исключительным богатством и плодородием. Это своего рода мергель коричневого или красноватого цвета. Он не требует тех укрепляющих удобрений, которые необходимы для более бесплодных земель, и на одном и том же поле одна и та же культура выращивается много лет подряд.

Пахота, посадка, сбор хлопка, уборка кукурузы, а также вырывание и сжигание стеблей занимают все четыре времени года. Рубка и перевозка дров, прессование хлопка, откорм и забой свиней — это лишь сопутствующие работы.

В сентябре или октябре свиней выгоняют из болот собаками и запирают в загоны. Холодным утром, обычно около Нового года, их забивают. Каждую тушу разрезают на шесть частей и складывают одну на другую в соль на больших столах в коптильне. В таком состоянии она остается две недели, после чего ее подвешивают, разводят огонь, который поддерживают более половины времени в течение остальной части года. Это тщательное копчение необходимо, чтобы предотвратить заражение бекона червями. В таком теплом климате трудно сохранить его, и очень много раз я и мои товарищи получали наш еженедельный паек в три с половиной фунта, когда он был полон этих отвратительных паразитов.

Хотя болота кишат скотом, он никогда не становится источником прибыли в сколько-нибудь значительной степени. Плантатор ставит свою метку на ухе или клеймит инициалы на боку и выпускает их в болота, чтобы они бродили без ограничений в их почти безграничных пределах. Это испанская порода, мелкая и с острыми рогами. Я знал о случаях, когда стада угоняли с Байю-Бёф, но это случается крайне редко. Стоимость лучших коров составляет около пяти долларов за каждую. Две кварты за одну дойку считались бы необычайно большим количеством. Они дают мало сала, и то мягкого, низкого качества. Несмотря на огромное количество коров, которые заполняют болота, плантаторы обязаны Севером своим сыром и маслом, которые покупаются на рынке Нового Орлеана. Солонина не является продуктом питания ни в большом доме, ни в хижине.

Хозяин Эппс имел обыкновение посещать стрелковые состязания с целью получения свежей говядины, которая ему требовалась. Эти спортивные мероприятия проходили еженедельно в соседней деревне Холмсвилл. Туда пригоняют упитанных бычков, по которым стреляют, требуя установленную цену за привилегию. Удачливый стрелок делит мясо между своими товарищами, и таким образом присутствующие плантаторы обеспечиваются провизией.

Огромное количество прирученного и дикого скота, который кишит в лесах и болотах Байю-Бёф, вероятнее всего, подсказало это название французам, поскольку термин в переводе означает ручей или реку дикого быка.

Садовые продукты, такие как капуста, репа и тому подобное, выращиваются для нужд хозяина и его семьи. У них есть зелень и овощи во все времена и сезоны года. «Трава засыхает, и цвет увядает» перед опустошительными ветрами осени в холодных северных широтах, но вечная зелень покрывает жаркие низины, и цветы цветут в разгар зимы в регионе Байю-Бёф.

Нет лугов, отведенных под выращивание трав. Листья кукурузы обеспечивают достаточное количество пищи для рабочего скота, в то время как остальные кормятся сами круглый год на вечнозеленых пастбищах.

Есть много других особенностей климата, привычек, обычаев, а также образа жизни и труда на Юге, но вышеизложенное, как предполагается, даст читателю представление и общее понятие о жизни на хлопковой плантации в Луизиане. Способ выращивания тростника и процесс производства сахара будут упомянуты в другом месте.

ГЛАВА XIII.

ЛЮБОПЫТНАЯ РУЧКА ДЛЯ ТОПОРА — СИМПТОМЫ ПРИБЛИЖАЮЩЕЙСЯ БОЛЕЗНИ — ПРОДОЛЖАЮ УГАСАТЬ — КНУТ НЕЭФФЕКТИВЕН — ЗАКЛЮЧЕН В ХИЖИНЕ — ВИЗИТ ДОКТОРА УАЙНСА — ЧАСТИЧНОЕ ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ — НЕУДАЧА ПРИ СБОРЕ ХЛОПКА — ЧТО МОЖНО УСЛЫШАТЬ НА ПЛАНТАЦИИ ЭППСА — ГРАДУИРОВАННЫЕ УДАРЫ — ЭППС В НАСТРОЕНИИ ДЛЯ ПОРКИ — ЭППС В НАСТРОЕНИИ ДЛЯ ТАНЦЕВ — ОПИСАНИЕ ТАНЦА — ОТСУТСТВИЕ ОТДЫХА НЕ ОПРАВДАНИЕ — ХАРАКТЕРИСТИКИ ЭППСА — ПЕРЕЕЗД ДЖИМА БЕРНСА С ХАФФ-ПАУЭР НА БАЙЮ-БЁФ — ОПИСАНИЕ ДЯДИ АБРАМА; УАЙЛИ; ТЕТУШКИ ФИБИ; БОБА, ГЕНРИ И ЭДВАРДА; ПЭТСИ; С ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИМ ОТЧЕТОМ О КАЖДОМ — НЕМНОГО О ИХ ПРОШЛОЙ ИСТОРИИ И ОСОБЫХ ХАРАКТЕРИСТИКАХ — РЕВНОСТЬ И ПОХОТЬ — ПЭТСИ, ЖЕРТВА.

По прибытии к хозяину Эппсу, в соответствии с его приказом, первым делом, за которое я взялся, было изготовление ручки для топора. Ручки, используемые там, — это просто круглая, прямая палка. Я сделал кривую, по форме похожую на те, к которым я привык на Севере. Когда она была закончена и представлена Эппсу, он посмотрел на нее с изумлением, не в силах точно определить, что это такое. Он никогда раньше не видел такой ручки, и когда я объяснил ее удобства, он был сильно поражен новизной идеи. Он долго хранил ее в доме, и когда приходили его друзья, имел обыкновение показывать ее как диковинку.

Это был сезон прополки. Сначала меня отправили на кукурузное поле, а затем поставили на прореживание хлопка. В этом занятии я оставался до тех пор, пока время прополки почти не прошло, когда я начал испытывать симптомы приближающейся болезни. У меня начались ознобы, сменявшиеся жгучим жаром. Я стал слабым и истощенным, и часто у меня так кружилась голова, что это заставляло меня шататься, как пьяного. Тем не менее, я был вынужден продолжать свой ряд. Когда я был здоров, мне не составляло труда поспевать за моими товарищами по труду, но теперь это казалось совершенно невозможным. Часто я отставал, и тогда кнут бригадира неизменно приветствовал мою спину, вливая в мое больное и поникшее тело немного временной энергии. Я продолжал угасать, пока, наконец, кнут не стал совершенно неэффективным. Самое острое жало сыромятного кнута не могло разбудить меня. Наконец, в сентябре, когда была близка горячая пора сбора хлопка, я не мог покинуть свою хижину. До этого времени я не получал ни лекарств, ни какого-либо внимания со стороны хозяина или хозяйки. Старая кухарка навещала меня время от времени, готовя мне кукурузный кофе, а иногда отваривая кусочек бекона, когда я становился слишком слаб, чтобы сделать это сам.

Когда сказали, что я умру, хозяин Эппс, не желая нести убытки, которые принесла бы ему смерть животного стоимостью в тысячу долларов, решил пойти на расходы, отправив в Холмсвилл за доктором Уайнсом. Он объявил Эппсу, что это последствия климата и есть вероятность, что он потеряет меня. Он приказал мне не есть мяса и не принимать больше пищи, чем абсолютно необходимо для поддержания жизни. Прошло несколько недель, в течение которых, при скудной диете, на которую я был обречен, я частично выздоровел. Однажды утром, задолго до того, как я был в состоянии работать, Эппс появился у двери хижины и, протянув мне мешок, приказал идти на хлопковое поле. В то время у меня не было никакого опыта в сборе хлопка. Это было действительно неловкое дело. В то время как другие использовали обе руки, хватая хлопок и складывая его в горловину мешка с точностью и ловкостью, которые были непостижимы для меня, я должен был схватить коробочку одной рукой и медленно вытягивать белый, брызжущий цветок другой.

Более того, укладывание хлопка в мешок было трудностью, требовавшей работы обеих рук и глаз. Я был вынужден подбирать его с земли, куда он падал почти так же часто, как и с куста, на котором рос. Я также наносил урон ветвям, нагруженным еще не раскрывшимися коробочками, а длинный, громоздкий мешок раскачивался из стороны в сторону, что было недопустимо на хлопковом поле. После самого изнурительного дня я прибыл с грузом к хлопкоочистительному цеху. Когда весы показали, что его вес составляет всего девяносто пять фунтов — и половины не набралось от нормы, требуемой даже от самого слабого сборщика, — Эппс пригрозил жесточайшей поркой, но, приняв во внимание, что я «новичок», решил простить меня на этот раз. На следующий день и во многие последующие я возвращался вечером с не лучшим результатом — очевидно, я не был создан для такого труда. У меня не было этого дара — ловких пальцев и быстрых движений Пэтси, которая могла пролетать вдоль ряда хлопка, с невероятной скоростью очищая его от безупречной белоснежной ваты. Практика и порка были одинаково бесполезны, и Эппс, наконец убедившись в этом, ругался, что я позор — что я не годен даже общаться с «ниггером», собирающим хлопок, — что я не могу собрать за день столько, чтобы стоило труда взвешивать, и что больше я на хлопковое поле не выйду. Теперь меня использовали на рубке и перевозке дров, доставке хлопка с поля в хлопкоочистительный цех и выполнял любую другую работу, которую требовали. Достаточно сказать, что мне никогда не позволяли бездельничать.

Редко проходил день без одной или нескольких порок. Это происходило во время взвешивания хлопка. Провинившегося, чей вес оказывался недостаточным, выводили, раздевали, заставляли лечь на землю лицом вниз, после чего он получал наказание, соразмерное его проступку. Это сущая, неприкрытая правда, что свист кнута и крики рабов можно было слышать от темноты до самого сна на плантации Эппса почти в любой день в течение всего сезона сбора хлопка.

Количество ударов кнутом варьировалось в зависимости от тяжести случая. Двадцать пять считались легким внушением, которое применялось, например, если в хлопке находили сухой лист или кусочек коробочки, или если на поле была сломана ветка; пятьдесят — обычное наказание за все проступки следующей степени тяжести; сто называлось суровым: это наказание за серьезный проступок — безделье на поле; от ста пятидесяти до двухсот полагалось тому, кто ссорился с соседями по хижине, а пятьсот, хорошо нанесенных, вдобавок к увечьям, возможно, от собак, наверняка обрекали бедного, лишенного жалости беглеца на недели боли и мучений.

В течение двух лет, что Эппс оставался на плантации в Байю-Хафф-Пауэр, он имел обыкновение, по крайней мере раз в две недели, возвращаться домой пьяным из Холмсвилла. Соревнования по стрельбе почти неизменно заканчивались попойкой. В такие моменты он становился шумным и полубезумным. Часто он разбивал посуду, стулья и любую мебель, до которой мог дотянуться. Удовлетворившись своим развлечением в доме, он хватал кнут и выходил во двор. Тогда рабам следовало быть настороже и проявлять предельную осторожность. Первый, кто попадался под руку, чувствовал жжение его кнута. Иногда часами он заставлял их бегать во все стороны, уворачиваясь за углами хижин. Случалось, он заставал кого-нибудь врасплох, и если ему удавалось нанести хороший, увесистый удар, это был подвиг, который доставлял ему огромное удовольствие. Младшие дети и старики, ставшие неактивными, страдали тогда. В разгар суматохи он хитро занимал позицию за хижиной, ожидая с поднятым кнутом, чтобы обрушить его на первое черное лицо, осторожно выглянувшее из-за угла.

В другое время он возвращался домой в менее жестоком настроении. Тогда должно было быть веселье. Тогда все должны были двигаться в такт мелодии. Тогда хозяину Эппсу непременно нужно было усладить свои музыкальные уши звуками скрипки. Тогда он становился оживленным, энергичным, весело «отплясывая» вокруг веранды и по всему дому.

Тибитс во время моей продажи сообщил ему, что я умею играть на скрипке. Эту информацию он получил от Форда. Благодаря настойчивым просьбам госпожи Эппс, ее муж был склонен купить мне ее во время визита в Новый Орлеан. Часто меня вызывали в дом играть перед семьей, так как хозяйка была страстно увлечена музыкой.

Все мы собирались в большой комнате главного дома, когда Эппс возвращался домой в одном из своих танцевальных настроений. Как бы мы ни были измотаны и утомлены, должен был быть общий танец. Когда все правильно расставлялись на полу, я начинал играть мелодию.

«Танцуйте, вы, чертовы ниггеры, танцуйте», — кричал Эппс.

Тогда не должно было быть никаких остановок или задержек, никаких медленных или вялых движений; все должно было быть бодро, живо и оживленно. «Вверх и вниз, на пятку и на носок, и пошли», — таков был приказ часа. Тучная фигура Эппса смешивалась с фигурами его темнокожих рабов, быстро двигаясь через все лабиринты танца.

Обычно кнут был у него в руке, готовый обрушиться на уши дерзкого невольника, который осмеливался отдохнуть хоть на мгновение или даже остановиться, чтобы перевести дух. Когда он сам выдыхался, наступал короткий перерыв, но очень короткий. С ударом, щелчком и взмахом кнута он снова кричал: «Танцуйте, ниггеры, танцуйте», — и они снова пускались в пляс, вперемешку, в то время как я, подгоняемый случайным резким прикосновением кнута, сидел в углу, извлекая из своей скрипки удивительно быструю танцевальную мелодию. Хозяйка часто упрекала его, заявляя, что вернется в дом своего отца в Ченивилле; тем не менее, бывали времена, когда она не могла сдержать взрыв смеха, наблюдая за его шумными выходками. Часто нас так задерживали почти до утра. Согбенные от чрезмерного труда — буквально страдая от нехватки хоть немного освежающего отдыха и чувствуя скорее, что могли бы броситься на землю и заплакать, — многие ночи в доме Эдвина Эппса его несчастных рабов заставляли танцевать и смеяться.

Несмотря на эти лишения ради удовлетворения прихоти неразумного хозяина, мы должны были быть на поле, как только рассветет, и в течение дня выполнять обычную и привычную работу. Такие лишения нельзя было приводить на весах в качестве оправдания недостаточного веса или на кукурузном поле за невыполнение прополки с обычной скоростью. Порки были такими же суровыми, как если бы мы вышли утром, окрепшие и бодрые после ночного отдыха. Действительно, после таких неистовых гулянок он всегда был более кислым и свирепым, чем прежде, наказывая за более мелкие проступки и используя кнут с возросшей и более мстительной энергией.

Десять лет я трудился на этого человека без вознаграждения. Десять лет моего непрерывного труда способствовали увеличению объема его владений. Десять лет я был вынужден обращаться к нему с опущенными глазами и непокрытой головой — в позе и на языке раба. Я ничем ему не обязан, кроме незаслуженных оскорблений и ударов.

Вне досягаемости его бесчеловечного кнута и стоя на почве свободного штата, где я родился, слава Небесам, я могу снова поднять голову среди людей. Я могу говорить о несправедливостях, которые я перенес, и о тех, кто их причинил, с поднятыми глазами. Но у меня нет желания говорить о нем или о ком-либо другом иначе, как правдиво. И все же сказать правду об Эдвине Эппсе — значит сказать, что он человек, в сердце которого нет ни доброты, ни справедливости. Грубая, резкая энергия, соединенная с необразованным умом и алчным духом, — его главные характеристики. Он известен как «ломатель ниггеров», отличающийся своей способностью подавлять дух раба и гордящийся своей репутацией в этом отношении, как жокей хвастается своим умением управляться с непокорной лошадью. Он смотрел на цветного человека не как на человеческое существо, ответственное перед своим Создателем за малый талант, вверенный ему, а как на «движимое имущество», как на просто живую собственность, не лучше, кроме как в стоимости, чем его мул или собака. Когда ему были представлены ясные и неоспоримые доказательства того, что я свободный человек и имею такое же право на свою свободу, как и он, — когда в день моего отъезда ему сообщили, что у меня есть жена и дети, такие же дорогие мне, как ему его собственные дети, он только неистовствовал и ругался, проклиная закон, который оторвал меня от него, и заявляя, что найдет человека, который отправил письмо, раскрывшее место моего заточения, если в деньгах есть хоть какая-то добродетель или сила, и лишит его жизни. Он не думал ни о чем, кроме своей потери, и проклинал меня за то, что я родился свободным. Он мог бы стоять невозмутимо и смотреть, как языки его бедных рабов вырывают с корнем, — он мог бы видеть, как их сжигают дотла на медленном огне или загрызают до смерти собаками, если бы это приносило ему прибыль. Такой жесткий, жестокий, несправедливый человек — Эдвин Эппс.

Был только один больший дикарь на Байю-Бёф, чем он. Плантация Джима Бернса обрабатывалась, как уже упоминалось, исключительно женщинами. Этот варвар держал их спины настолько израненными и воспаленными, что они не могли выполнять обычную работу, требуемую ежедневно от раба. Он хвастался своей жестокостью и по всей округе считался более основательным, энергичным человеком, чем даже Эппс. Будучи сам зверем, Джим Бернс не имел ни капли жалости к своим подчиненным зверям и, как дурак, кнутом и бичом выбивал ту самую силу, от которой зависел его доход.

Эппс оставался в Хафф-Пауэр два года, когда, накопив значительную сумму денег, потратил ее на покупку плантации на восточном берегу Байю-Бёф, где он продолжает жить до сих пор. Он вступил во владение ею в 1845 году, после окончания праздников. Он привез туда с собой девять рабов, все из которых, кроме меня и Сьюзен, которая с тех пор умерла, остаются там до сих пор. Он не делал никаких дополнений к этой группе, и в течение восьми лет моими товарищами по баракам были: Абрам, Уайли, Фиби, Боб, Генри, Эдвард и Пэтси. Все они, кроме Эдварда, родившегося позже, были куплены Эппсом из партии рабов в то время, когда он был бригадиром у Арчи Б. Уильямса, чья плантация расположена на берегу Ред-Ривер, недалеко от Александрии.

Абрам был высоким, возвышаясь на целую голову над любым обычным человеком. Ему шестьдесят лет, и он родился в Теннесси. Двадцать лет назад он был куплен торговцем, перевезен в Южную Каролину и продан Джеймсу Бьюфорду из округа Уильямсбург в том штате. В юности он славился своей огромной силой, но возраст и непрерывный труд несколько подорвали его мощное телосложение и ослабили умственные способности.

Уайли сорок восемь лет. Он родился в поместье Уильяма Тассла и много лет заведовал паромной переправой этого джентльмена через реку Биг-Блэк в Южной Каролине.

Фиби была рабыней Бьюфорда, соседа Тассла, и, выйдя замуж за Уайли, он купил последнего по ее настоянию. Бьюфорд был добрым хозяином, шерифом округа и в те времена человеком состоятельным.

Боб и Генри — дети Фиби от предыдущего мужа, их отец был брошен ради Уайли. Этот соблазнительный юноша втерся в доверие к Фиби, и поэтому вероломная супруга мягко выставила своего первого мужа за дверь своей хижины. Эдвард родился у них в Байю-Хафф-Пауэр.

Пэтси двадцать три года — она тоже с плантации Бьюфорда. Она никак не связана с остальными, но гордится тем, что является потомком «гвинейского ниггера», привезенного на Кубу на невольничьем корабле и в ходе торговли переданного Бьюфорду, который был владельцем ее матери.

Это, как я узнал от них, генеалогический отчет о рабах моего хозяина. Годами они были вместе. Часто они вспоминали воспоминания о других днях и вздыхали, желая вернуться к старому дому в Каролине. На их хозяина Бьюфорда обрушились беды, которые принесли гораздо большие беды им. Он погряз в долгах и, не в силах справиться с неудачами, был вынужден продать их и других своих рабов. В составе цепной банды их пригнали из-за Миссисипи на плантацию Арчи Б. Уильямса. Эдвин Эппс, который долгое время был его бригадиром и надсмотрщиком, собирался начать собственное дело к моменту их прибытия и принял их в счет оплаты своего жалованья.

Старый Абрам был добросердечным существом — своего рода патриархом среди нас, любившим развлекать своих младших братьев серьезными и важными беседами. Он был глубоко сведущ в такой философии, какой учат в хижине раба; но великим поглощающим увлечением дяди Абрама был генерал Джексон, за которым его молодой хозяин в Теннесси следовал на войны. Он любил мысленно возвращаться к месту, где родился, и пересказывать сцены своей юности в те бурные времена, когда нация была в оружии. Он был атлетичным, более проницательным и сильным, чем большинство его расы, но теперь его глаза потускнели, а природная сила угасла. Очень часто, действительно, обсуждая лучший способ выпечки кукурузной лепешки или пространно рассуждая о славе Джексона, он забывал, где оставил свою шляпу, или мотыгу, или корзину; и тогда над стариком смеялись, если Эппс отсутствовал, и пороли, если он присутствовал. Так он был постоянно в замешательстве и вздыхал, думая, что стареет и идет к упадку. Философия, Джексон и забывчивость сыграли с ним злую шутку, и было очевидно, что все они вместе быстро сводили седые волосы дяди Абрама в могилу.

Тетушка Фиби была отличным полевым работником, но в последнее время ее перевели на кухню, где она и оставалась, за исключением редких случаев, во время необычной спешки. Она была хитрой старой тварью и, когда не находилась в присутствии своей хозяйки или хозяина, была чрезвычайно болтлива.

Уайли, напротив, был молчалив. Он выполнял свою работу без ропота и жалоб, редко позволяя себе роскошь речи, кроме как выразить желание, чтобы он был подальше от Эппса и снова вернулся в Южную Каролину.

Бобу и Генри исполнилось двадцать и двадцать три года, и они ничем необычным или примечательным не выделялись, в то время как Эдвард, тринадцатилетний мальчик, еще не способный держать свой ряд на кукурузном или хлопковом поле, был оставлен в большом доме прислуживать маленьким Эппсам.

Пэтси была стройной и прямой. Она стояла так прямо, как только способна стоять человеческая фигура. В ее движениях было нечто величественное, чего не могли уничтожить ни труд, ни усталость, ни наказание. Поистине, Пэтси была великолепным животным, и если бы рабство не окутало ее интеллект полнейшей и вечной тьмой, она была бы первой среди десяти тысяч своего народа. Она могла перепрыгивать через самые высокие заборы, и это был действительно быстрый гончий пес, который мог обогнать ее в гонке. Ни одна лошадь не могла сбросить ее со спины. Она была искусным возницей. Она проводила такую же ровную борозду, как и лучшие, и в колке реек не было никого, кто мог бы превзойти ее. Когда ночью раздавался приказ остановиться, она успевала завести своих мулов в ясли, распрячь, накормить и почистить их раньше, чем дядя Абрам находил свою шляпу. Однако не за все это или что-то из этого она была главным образом знаменита. В ее пальцах была такая молниеносная скорость, какой не обладали никакие другие пальцы, и поэтому во время сбора хлопка Пэтси была королевой поля.

У нее был добродушный и приятный характер, она была верной и послушной. По натуре она была радостным существом, смеющейся, беззаботной девушкой, радующейся самому ощущению существования. И все же Пэтси плакала чаще и страдала больше, чем кто-либо из ее товарищей. Она была буквально исхлестана. Ее спина была покрыта шрамами от тысячи ударов; не потому, что она отставала в работе, и не потому, что была непокорного и бунтарского духа, а потому, что ей выпала доля быть рабыней распутного хозяина и ревнивой хозяйки. Она съеживалась перед похотливым взглядом одного и находилась в опасности даже для своей жизни от рук другой, и между ними обоими она была поистине проклята. В большом доме целыми днями звучали громкие и гневные слова, дутье и отчуждение, причиной которых она была, сама того не ведая. Ничто так не радовало хозяйку, как видеть ее страдания, и не раз, когда Эппс отказывался продать ее, она искушала меня взятками, чтобы я тайно лишил ее жизни и похоронил ее тело в каком-нибудь уединенном месте на краю болота. Пэтси с радостью умилостивила бы этот неумолимый дух, если бы это было в ее силах, но, в отличие от Иосифа, она не осмелилась сбежать от хозяина Эппса, оставив свою одежду в его руке. Пэтси ходила под тучей. Если она произносила слово в противовес воле своего хозяина, кнут немедленно пускали в ход, чтобы привести ее к покорности; если она не была осторожна, находясь у своей хижины или гуляя во дворе, кусок дерева или, возможно, разбитая бутылка, брошенная рукой хозяйки, могли неожиданно ударить ее по лицу. Будучи порабощенной жертвой похоти и ненависти, Пэтси не знала покоя в своей жизни.

Это были мои товарищи и собратья-рабы, с которыми я привык быть пригнанным на поле и с которыми мне довелось жить десять лет в бревенчатых хижинах Эдвина Эппса. Они, если живы, все еще трудятся на берегах Байю-Бёф, никогда не суждено им вдохнуть, как я сейчас, благословенный воздух свободы, ни сбросить тяжелые оковы, которые порабощают их, пока они не лягут навсегда в пыль.

ГЛАВА XIV.

УНИЧТОЖЕНИЕ УРОЖАЯ ХЛОПКА В 1845 ГОДУ — СПРОС НА РАБОЧИХ В ОКРУГЕ СЕНТ-МЭРИ — ОТПРАВЛЕН ТУДА В ПАРТИИ — ПОРЯДОК МАРША — ГРАНД-КОТО — НАНЯТ К СУДЬЕ ТЕРНЕРУ НА БАЙЮ-САЛЛЬ — НАЗНАЧЕН БРИГАДИРОМ В ЕГО САХАРНОМ ЦЕХЕ — ВОСКРЕСНЫЕ СЛУЖБЫ — МЕБЕЛЬ РАБА, КАК ПОЛУЧЕНА — ВЕЧЕРИНКА У ЯРНИ В ЦЕНТРВИЛЛЕ — УДАЧА — КАПИТАН ПАРОХОДА — ЕГО ОТКАЗ СПРЯТАТЬ МЕНЯ — ВОЗВРАЩЕНИЕ НА БАЙЮ-БЁФ — ВИД ТИБИТСА — СКОРБИ ПЭТСИ — СУМАТОХА И РАЗДОРА — ОХОТА НА ЕНОТА И ОПОССУМА — ХИТРОСТЬ ПОСЛЕДНЕГО — ХУДОЕ СОСТОЯНИЕ РАБА — ОПИСАНИЕ РЫБОЛОВНОЙ ЛОВУШКИ — УБИЙСТВО ЧЕЛОВЕКА ИЗ НАТЧЕЗА — ЭППС ВЫЗВАН НА ДУЭЛЬ МАРШАЛЛОМ — ВЛИЯНИЕ РАБСТВА — ЛЮБОВЬ К СВОБОДЕ.

В первый год проживания Эппса на байю, 1845, гусеницы почти полностью уничтожили урожай хлопка по всему региону. Делать было почти нечего, так что рабы были вынуждены бездельничать половину времени. Однако до Байю-Бёф дошли слухи, что заработная плата высока, а рабочие пользуются большим спросом на сахарных плантациях в округе Сент-Мэри. Этот округ расположен на побережье Мексиканского залива, примерно в ста сорока милях от Авойелля. Рио-Тече, значительный поток, протекает через Сент-Мэри к заливу.

Плантаторами было решено, по получении этого известия, собрать партию рабов, чтобы отправить их в Тукапо в Сент-Мэри с целью найма на работу на тростниковые поля. Соответственно, в сентябре в Холмсвилле было собрано сто сорок семь человек, включая Абрама, Боба и меня. Из них около половины были женщины. Эппс, Алонсон Пирс, Генри Толер и Аддисон Робертс были белыми людьми, выбранными для сопровождения и руководства партией. У них была двухместная карета и две верховые лошади для их использования. Большая повозка, запряженная четырьмя лошадьми и управляемая Джоном, мальчиком, принадлежащим мистеру Робертсу, везла одеяла и провизию.

Около 2 часов дня, после того как нас покормили, начались приготовления к отъезду. Обязанностью, возложенной на меня, было следить за одеялами и провизией и следить, чтобы ничего не потерялось в пути. Карета двигалась впереди, за ней следовала повозка; позади них были выстроены рабы, а два всадника замыкали шествие, и в таком порядке процессия двинулась из Холмсвилла.

В ту ночь мы достигли плантации мистера Маккроу, на расстоянии десяти или пятнадцати миль, когда нам приказали остановиться. Были разведены большие костры, и каждый, расстелив свое одеяло на земле, лег на него. Белые люди ночевали в главном доме. За час до рассвета нас разбудили бригадиры, ходившие среди нас, щелкая кнутами и приказывая вставать. Затем одеяла были свернуты и, будучи поочередно переданы мне и сложены в повозку, процессия снова двинулась в путь.

Следующей ночью шел сильный дождь. Мы все промокли, наша одежда пропиталась грязью и водой. Добравшись до открытого навеса, бывшего когда-то хлопкоочистительным цехом, мы нашли под ним такое укрытие, какое он мог предоставить. Места для всех нас, чтобы лечь, не было. Там мы оставались, сбившись в кучу, всю ночь, продолжая наш марш, как обычно, утром. Во время путешествия нас кормили дважды в день, мы варили наш бекон и пекли кукурузную лепешку на кострах так же, как в наших хижинах. Мы прошли через Лафайеттвиль, Маунтсвилл, Нью-Таун до Сентревилла, где были наняты Боб и дядя Абрам. Наше число уменьшалось по мере продвижения — почти каждая сахарная плантация требовала услуг одного или нескольких человек.

На нашем пути мы проезжали Гранд-Кото или прерию, огромное пространство ровной, монотонной местности, без деревьев, за исключением случайного, которое было пересажено возле какого-нибудь ветхого жилища. Когда-то она была густо населена и возделана, но по какой-то причине была заброшена. Занятие разбросанных жителей, которые теперь живут на ней, — в основном разведение скота. Огромные стада паслись на ней, когда мы проезжали. В центре Гранд-Кото чувствуешь себя как в океане, вне поля зрения земли. Насколько хватает глаз, во всех направлениях, это лишь разрушенная и пустынная пустошь.

Я был нанят к судье Тернеру, выдающемуся человеку и крупному плантатору, чье большое поместье расположено на Байю-Салль, в нескольких милях от залива. Байю-Салль — небольшой поток, впадающий в залив Атчафалайя. Несколько дней я был занят у Тернера ремонтом его сахарного цеха, когда мне в руки дали нож для рубки тростника, и вместе с тридцатью или сорока другими меня отправили в поле. Я не нашел такой трудности в изучении искусства рубки тростника, как в сборе хлопка. Это далось мне естественно и интуитивно, и вскоре я смог не отставать от самого быстрого резчика. Однако до того, как рубка закончилась, судья Тернер перевел меня с поля в сахарный цех, чтобы действовать там в качестве бригадира. С момента начала производства сахара до конца, помол и варка не прекращаются ни днем, ни ночью. Мне дали кнут с указаниями использовать его на любом, кто будет пойман бездельничающим. Если я не выполнял их в точности, был другой кнут для моей собственной спины. В дополнение к этому моей обязанностью было вызывать и отпускать разные бригады в нужное время. У меня не было регулярных периодов отдыха, и я никогда не мог выкроить больше нескольких мгновений сна за раз.

В Луизиане, как я полагаю, как и в других рабовладельческих штатах, принято позволять рабу оставлять себе любую компенсацию, которую он может получить за услуги, выполненные по воскресеньям. Только так они могут обеспечить себя хоть какой-то роскошью или удобством. Когда раб, купленный или похищенный на Севере, перевозится в хижину на Байю-Бёф, он не снабжается ни ножом, ни вилкой, ни блюдом, ни чайником, ни чем-либо другим в виде посуды или мебели любого рода или описания. Он снабжается одеялом до того, как доберется туда, и, завернувшись в него, он может либо стоять, либо лежать на земле, либо на доске, если у его хозяина нет для нее применения. Он волен найти тыкву, в которой хранить свою муку, или он может есть свою кукурузу с початка, как ему угодно. На просьбу к хозяину о ноже, сковороде или любом небольшом удобстве такого рода ответят пинком или посмеются как над шуткой. Любой необходимый предмет такого рода, найденный в хижине, был куплен на воскресные деньги. Как бы это ни вредило морали, это, безусловно, благо для физического состояния раба — иметь разрешение нарушать субботу. Иначе не было бы способа обеспечить себя какой-либо утварью, которая кажется незаменимой для того, кто вынужден быть своим собственным поваром.

На тростниковых плантациях во время сахарного сезона нет различия в днях недели. Хорошо известно, что все должны работать в субботу, и столь же хорошо известно, что те, кто особенно нанят, как я был к судье Тернеру, и другие в последующие годы, должны получать за это вознаграждение. Обычно также в самое спешное время сбора хлопка требуется та же дополнительная работа. Из этого источника рабам обычно предоставляется возможность заработать достаточно, чтобы купить нож, чайник, табак и так далее. Женщины, отказываясь от последней роскоши, склонны тратить свой небольшой доход на покупку ярких лент, чтобы украсить свои волосы в веселый сезон праздников.

Я оставался в Сент-Мэри до первого января, в течение которого мои воскресные деньги составили десять долларов. Мне сопутствовала и другая удача, которой я был обязан своей скрипке, моему постоянному спутнику, источнику прибыли и утешителю моих скорбей в течение лет рабства. У мистера Ярни в Сентревилле, деревушке в окрестностях плантации Тернера, собралась большая компания белых. Меня наняли играть для них, и веселящиеся были настолько довольны моим выступлением, что в мою пользу был сделан сбор, который составил семнадцать долларов.

С этой суммой в кармане я выглядел в глазах своих товарищей миллионером. Мне доставляло огромное удовольствие смотреть на них — пересчитывать их снова и снова, день за днем. Видения хижинной мебели, ведер для воды, карманных ножей, новых ботинок, пальто и шляп проплывали в моем воображении, и над всем этим поднималось триумфальное созерцание того, что я самый богатый «ниггер» на Байю-Бёф.

Суда ходят вверх по Рио-Тече до Сентревилла. Находясь там, я был достаточно смел однажды предстать перед капитаном парохода и просить разрешения спрятаться среди груза. Я был воодушевлен рискнуть на такой шаг, подслушав разговор, в ходе которого я узнал, что он уроженец Севера. Я не рассказывал ему подробностей своей истории, а лишь выразил горячее желание сбежать из рабства в свободный штат. Он пожалел меня, но сказал, что невозможно избежать бдительных таможенных чиновников в Новом Орлеане и что обнаружение подвергнет его наказанию, а его судно — конфискации. Мои искренние мольбы, очевидно, вызвали его сочувствие, и, несомненно, он уступил бы им, если бы мог сделать это с какой-либо безопасностью. Я был вынужден подавить внезапное пламя, которое осветило мою грудь сладкими надеждами на освобождение, и снова повернуть свои шаги к растущей тьме отчаяния.

Сразу после этого события партия собралась в Сентревилле, и несколько владельцев, прибыв и собрав деньги, причитающиеся за наши услуги, мы были пригнаны обратно на Байю-Бёф. Именно на обратном пути, проезжая через небольшую деревню, я увидел Тибитса, сидящего в дверях грязной бакалейной лавки, выглядящего несколько потрепанным и не в лучшем виде. Страсть и плохой виски, я не сомневаюсь, уже давно списали его со счетов.

Во время нашего отсутствия я узнал от тетушки Фиби и Пэтси, что последняя все глубже и глубже погружается в беду. Бедная девушка была поистине объектом жалости. «Старый Хогджо», имя, которым называли Эппса, когда рабы были одни, бил ее более сурово и часто, чем когда-либо. Как только он возвращался из Холмсвилла, воодушевленный спиртным — а это было часто в те дни, — он порол ее, просто чтобы угодить хозяйке; наказывал ее до степени, почти невыносимой, за проступок, единственной и непреодолимой причиной которого был он сам. В моменты трезвости его не всегда удавалось убедить потакать ненасытной жажде мести его жены.

Избавиться от Пэтси — убрать ее с глаз долой или вне досягаемости, путем продажи, или смерти, или любым другим способом, в последние годы казалось главной мыслью и страстью моей хозяйки. Пэтси была любимицей в детстве, даже в большом доме. Ее баловали и восхищались ее необычайной живостью и приятным нравом. Ее кормили много раз, как говорил дядя Абрам, даже печеньем и молоком, когда мадам в свои молодые годы имела обыкновение звать ее на веранду и ласкать, как игривого котенка. Но печальная перемена произошла в душе женщины. Теперь только черные и злые демоны служили в храме ее сердца, пока она не могла смотреть на Пэтси иначе, как с концентрированным ядом.

Хозяйка Эппс не была по натуре такой злой женщиной, в конце концов. Она была одержима дьяволом ревности, это правда, но помимо этого, в ее характере было много того, чем можно было восхищаться. Ее отец, мистер Робертс, проживавший в Ченивилле, был влиятельным и почетным человеком, и его уважали по всему округу не меньше, чем любого другого гражданина. Она получила хорошее образование в каком-то учебном заведении по эту сторону Миссисипи; была красива, образованна и обычно добродушна. Она была добра ко всем нам, кроме Пэтси — часто, в отсутствие мужа, посылала нам какое-нибудь лакомство со своего стола. В других ситуациях — в другом обществе, отличном от того, что существует на берегах Байю-Бёф, ее назвали бы элегантной и очаровательной женщиной. Это был злой ветер, который принес ее в объятия Эппса.

Он уважал и любил свою жену настолько, насколько грубая натура, подобная его, способна любить, но высший эгоизм всегда подавлял супружескую привязанность.

"He loved as well as baser natures can,

But a mean heart and soul were in that man."

Он был готов удовлетворить любую прихоть — выполнить любую просьбу, которую она делала, при условии, что это не стоило слишком дорого. Пэтси стоила любых двух его рабов на хлопковом поле. Он не мог заменить ее за те же деньги, которые она принесла бы. Идея избавиться от нее, следовательно, не могла быть принята. Хозяйка совсем не рассматривала ее в этом свете. Гордость высокомерной женщины была задета; кровь пылкого южанина закипала при виде Пэтси, и ничто меньшее, чем растоптать жизнь беспомощной невольницы, не могло ее удовлетворить.

Иногда поток ее гнева обращался на того, кого она имела полное основание ненавидеть. Но буря гневных слов в конце концов проходила, и снова наступал период затишья. В такие моменты Пэтси дрожала от страха и плакала так, будто ее сердце готово было разорваться, ибо она знала из болезненного опыта, что если хозяйка доведет себя до раскаленного пика ярости, Эппс в конце концов успокоит ее обещанием, что Пэтси будет выпорота — обещанием, которое он обязательно сдержит. Так гордость, ревность и месть воевали с алчностью и звериной страстью в особняке моего хозяина, наполняя его ежедневной суматохой и раздорами. Так, на голову Пэтси — простодушной рабыни, в сердце которой Бог посеял семена добродетели, — сила всех этих домашних бурь в конце концов изливалась.

Летом, последовавшим за моим возвращением из округа Сент-Мэри, я задумал план обеспечения себя пищей, который, хотя и был прост, удался сверх ожиданий. Ему последовали многие другие в моем положении, вверх и вниз по байю, и такая польза от него стала, что я почти убежден считать себя благодетелем. Того летом в беконе завелись черви. Ничто, кроме мучительного голода, не могло заставить нас проглотить его. Еженедельной порции муки едва хватало, чтобы насытиться. У нас было принято, как и у всех в том регионе, где порция заканчивается до субботнего вечера или находится в таком состоянии, что вызывает тошноту и отвращение, охотиться на болотах на енота и опоссума. Это, однако, должно делаться ночью, после того как дневная работа завершена. Есть плантаторы, чьи рабы месяцами не имеют другого мяса, кроме того, что добыто таким образом. Возражений против охоты нет, поскольку это избавляет от расходов из коптильни, и потому что каждый мародерствующий енот, который убит, — это столько же спасенного от стоящей кукурузы. На них охотятся с собаками и дубинками, рабам не разрешается использование огнестрельного оружия.

Мясо енота съедобно, но поистине нет ничего во всем мясном деле столь вкусного, как жареный опоссум. Это круглое, довольно длинное, маленькое животное беловатого цвета, с носом как у свиньи и хвостовой частью как у крысы. Они роют норы среди корней и в дуплах камеди, неуклюжи и медлительны в движениях. Они обманчивые и хитрые существа. При получении малейшего удара палкой они будут переворачиваться на землю и притворяться мертвыми. Если охотник оставляет его, в погоне за другим, не предприняв предварительно особых усилий, чтобы сломать ему шею, велика вероятность, что по возвращении он его не найдет. Маленькое животное перехитрило врага — «сыграло в опоссума» — и убежало. Но после долгого и тяжелого рабочего дня уставший раб чувствует мало желания идти на болото за своим ужином и половину времени предпочитает броситься на пол хижины без него. В интересах хозяина, чтобы слуга не страдал здоровьем от голода, и также в его интересах, чтобы он не стал грузным от переедания. По оценке владельца, раб наиболее полезен, когда находится в довольно худом и поджаром состоянии, в таком состоянии, в каком находится скаковая лошадь, когда подготовлена к забегу, и в таком состоянии их обычно можно найти на сахарных и хлопковых плантациях вдоль Ред-Ривер.

Моя хижина находилась в нескольких ярдах от берега байю, и необходимость, будучи действительно матерью изобретательности, я решил применить способ получения необходимого количества пищи, без хлопот еженощного обращения к лесам. Это было сооружение рыболовной ловушки. Задумав в уме способ, которым это можно было сделать, в следующее воскресенье я приступил к практическому исполнению. Возможно, мне будет невозможно передать читателю полное и правильное представление о ее конструкции, но следующее послужит общим описанием:

Делается рама размером от двух до трех футов в квадрате, большей или меньшей высоты, в зависимости от глубины воды. Доски или планки прибиваются с трех сторон этой рамы, не так плотно, однако, чтобы не препятствовать свободной циркуляции воды через нее. Дверь вставляется в четвертую сторону таким образом, чтобы она легко скользила вверх и вниз в пазах, вырезанных в двух столбах. Подвижное дно затем подгоняется так, что его можно без труда поднять к верхней части рамы. В центре подвижного дна просверливается отверстие, и в него один конец ручки или круглой палки закрепляется с нижней стороны так свободно, что она будет вращаться. Ручка поднимается от центра подвижного дна к верхней части рамы или настолько выше, насколько желательно. Вверх и вниз по этой ручке, во многих местах, есть отверстия, сделанные шилом, через которые вставляются маленькие палочки, простирающиеся к противоположным сторонам рамы. Так много этих маленьких палочек выходит из ручки во всех направлениях, что рыба значительных размеров не может пройти, не задев одну из них. Рама затем помещается в воду и делается неподвижной.

Ловушка «устанавливается» путем сдвигания или поднятия двери и удерживается в этом положении другой палкой, один конец которой покоится в выемке на внутренней стороне, другой конец — в выемке, сделанной в ручке, идущей вверх от центра подвижного дна. Ловушка приманивается путем скатывания горсти влажной муки и хлопка вместе, пока она не станет твердой, и помещения ее в заднюю часть рамы. Рыба, проплывающая через приподнятую дверь к приманке, обязательно задевает одну из маленьких палочек, поворачивая ручку, что смещает палку, поддерживающую дверь, последняя падает, запирая рыбу внутри рамы. Взявшись за верхнюю часть ручки, подвижное дно затем вытягивается к поверхности воды, и рыба вынимается. Возможно, были и другие подобные ловушки в использовании до того, как была построена моя, но если они были, мне никогда не случалось видеть ни одной. Байю-Бёф изобилует рыбой больших размеров и отличного качества, и после этого времени я очень редко нуждался в ней для себя или для своих товарищей. Так была открыта шахта — был развит новый ресурс, доселе немыслимый порабощенными детьми Африки, которые трудятся и голодают вдоль берегов этого медленного, но плодовитого потока.

Примерно в то время, о котором я сейчас пишу, в нашем непосредственном соседстве произошло событие, которое произвело на меня глубокое впечатление и которое показывает состояние общества, существующее там, и способ, которым оскорбления зачастую мстятся. Прямо напротив наших бараков, на другой стороне байю, была расположена плантация мистера Маршалла. Он принадлежал к семье, одной из самых богатых и аристократических в стране. Джентльмен из окрестностей Натчеза вел с ним переговоры о покупке поместья. Однажды гонец примчался в большой спешке на нашу плантацию, говоря, что у Маршалла идет кровавая и страшная битва — что пролилась кровь — и если сражающиеся не будут немедленно разлучены, результат будет катастрофическим.

По прибытии в дом Маршалла предстала сцена, которая не поддается описанию. На полу одной из комнат лежал жуткий труп человека из Натчеза, в то время как Маршалл, разъяренный и покрытый ранами и кровью, расхаживал взад-вперед, «дыша угрозами и убийством». Трудность возникла в ходе их переговоров, последовали громкие слова, когда, выхватив оружие, началась смертельная борьба, которая закончилась так неудачно. Маршалл никогда не был заключен под стражу. Был проведен своего рода суд или расследование в Марксвилле, когда он был оправдан и вернулся на свою плантацию, скорее более уважаемым, как мне показалось, чем когда-либо, из-за того факта, что кровь ближнего была на его душе.

Эппс интересовался его делом, сопровождая его в Марксвилл и во всех случаях громко оправдывая его, но его услуги в этом отношении не удержали впоследствии родственника этого же Маршалла от попытки лишить его жизни тоже. Между ними произошла драка над игорным столом, которая закончилась смертельной враждой. Подъехав однажды верхом на лошади перед домом, вооруженный пистолетами и ножом боуи, Маршалл вызвал его выйти и произвести окончательный расчет ссоры, иначе он заклеймит его как труса и застрелит как собаку при первой возможности. Не из трусости и не из каких-либо совестливых сомнений, по моему мнению, а под влиянием своей жены он был удержан от принятия вызова своего врага. Примирение, однако, было достигнуто впоследствии, с тех пор они находятся в отношениях самой тесной близости.

Такие случаи, которые принесли бы сторонам, участвующим в них, заслуженное и суровое наказание в северных штатах, часты на байю и проходят без внимания и почти без комментариев. Каждый человек носит свой нож боуи, и когда двое ссорятся, они принимаются за работу, рубя и нанося удары друг другу, больше как дикари, чем цивилизованные и просвещенные существа.

Существование рабства в его самой жестокой форме среди них имеет тенденцию огрублять человеческие и более тонкие чувства их природы. Ежедневные свидетели человеческих страданий — слушая мучительные визги раба — наблюдая, как он корчится под безжалостным кнутом — искусанный и разорванный собаками — умирающий без внимания и похороненный без савана или гроба — нельзя ожидать иного, кроме того, что они должны стать огрубевшими и безразличными к человеческой жизни. Это правда, есть много добросердечных и хороших людей в округе Авойелль — таких людей, как Уильям Форд, — которые могут смотреть с жалостью на страдания раба, точно так же, как есть, по всему миру, чувствительные и сочувствующие души, которые не могут смотреть с безразличием на страдания любого существа, которое Всевышний наделил жизнью. Это не вина рабовладельца, что он жесток, столько, сколько это вина системы, при которой он живет. Он не может противостоять влиянию привычки и ассоциаций, которые окружают его. Наученный с самого раннего детства, всем, что он видит и слышит, что розга для спины раба, он не будет склонен менять свои мнения в более зрелые годы.

Могут быть гуманные хозяева, как, конечно, есть и бесчеловечные — могут быть рабы хорошо одетые, хорошо накормленные и счастливые, как, конечно, есть те, кто наполовину одет, наполовину голоден и несчастен; тем не менее, институт, который терпит такую несправедливость и бесчеловечность, как я был свидетелем, является жестоким, несправедливым и варварским. Люди могут писать художественные произведения, изображающие низкую жизнь такой, какая она есть, или какой она не является — могут пространно рассуждать с совиной серьезностью о блаженстве невежества — рассуждать легкомысленно из кресел о прелестях рабской жизни; но пусть они поработают с ним в поле — поспят с ним в хижине — поедят с ним шелуху; пусть они увидят, как его секут, охотятся, топчут, и они вернутся с другой историей в своих устах. Пусть они узнают сердце бедного раба — узнают его тайные мысли — мысли, которые он не смеет произнести в присутствии белого человека; пусть они посидят с ним в тихие часы ночи — поговорят с ним в доверительной уверенности о «жизни, свободе и стремлении к счастью», и они обнаружат, что девяносто девять из каждой сотни достаточно умны, чтобы понять свое положение и лелеять в своих грудях любовь к свободе, так же страстно, как и они сами.

ГЛАВА XV.

РАБОТЫ НА САХАРНЫХ ПЛАНТАЦИЯХ — СПОСОБ ПОСАДКИ ТРОСТНИКА — ПРОПОЛКА ТРОСТНИКА — СКИРДЫ ТРОСТНИКА — СРЕЗАНИЕ ТРОСТНИКА — ОПИСАНИЕ НОЖА ДЛЯ РУБКИ ТРОСТНИКА — УКЛАДКА В ВАЛКИ — ПОДГОТОВКА К ПОСЛЕДУЮЩИМ УРОЖАЯМ — ОПИСАНИЕ САХАРНОГО ЗАВОДА ХОКИНСА НА БАЙЮ-БЁФ — РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПРАЗДНИКИ — КАРНАВАЛЬНЫЙ СЕЗОН ДЛЯ ДЕТЕЙ НЕВОЛИ — РОЖДЕСТВЕНСКИЙ УЖИН — КРАСНЫЙ, ЛЮБИМЫЙ ЦВЕТ — СКРИПКА И УТЕШЕНИЕ, КОТОРОЕ ОНА ДАРИЛА — РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ТАНЕЦ — ЛАЙВЛИ, КОКЕТКА — СЭМ РОБЕРТС И ЕГО СОПЕРНИКИ — ПЕСНИ РАБОВ — ЮЖНАЯ ЖИЗНЬ КАК ОНА ЕСТЬ — ТРИ ДНЯ В ГОДУ — СИСТЕМА БРАКА — ПРЕЗРЕНИЕ ДЯДИ АБРАМА К СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ.

Поскольку я не мог собирать хлопок так же быстро, как другие, Эппс имел обыкновение отдавать меня внаем на сахарные плантации во время сезона рубки тростника и производства сахара. Он получал за мои услуги по доллару в день, на эти деньги нанимая работника на свое хлопковое поле вместо меня. Рубка тростника была занятием, которое мне подходило, и в течение трех лет подряд я был запевалой на плантации Хокинса, возглавляя бригаду от пятидесяти до ста человек.

В предыдущей главе описан способ возделывания хлопка. Возможно, здесь самое подходящее место, чтобы рассказать о способе возделывания тростника.

Землю подготавливают, делая гряды, так же как для посева хлопка, только пашут глубже. Борозды делают таким же образом. Посадка начинается в январе и продолжается до апреля. Сахарный тростник нужно сажать только раз в три года. Собирают три урожая, прежде чем семена или само растение истощаются.

В этой работе задействованы три бригады. Первая вытаскивает тростник из скирды или штабеля, срезая верхушки и листья со стебля, оставляя только ту часть, которая здорова и не повреждена. У каждого узла тростника есть глазок, похожий на глазок картофелины, который дает росток, когда его закапывают в почву. Вторая бригада укладывает тростник в борозду, помещая два стебля рядом так, чтобы узлы находились на расстоянии четырех или шести дюймов друг от друга. Третья бригада идет следом с мотыгами, засыпая стебли землей на глубину трех дюймов.

Через четыре недели, самое позднее, ростки появляются над землей и с этого момента растут очень быстро. Сахарное поле пропалывают три раза, так же как хлопковое, за исключением того, что к корням подгребают больше земли. К первому августа прополка обычно заканчивается. Примерно в середине сентября то, что требуется для семян, срезают и складывают в скирды, как их называют. В октябре он готов для мельницы или хлопкоочистительного цеха, и тогда начинается общая рубка. Лезвие ножа для рубки тростника имеет длину пятнадцать дюймов, ширину три дюйма в середине и сужается к острию и рукоятке. Лезвие тонкое, и чтобы оно было пригодным для работы, его нужно постоянно держать очень острым. Каждый третий работник идет впереди двух других, по одному с каждой стороны от него. Сначала запевала одним ударом ножа срезает листья со стебля. Затем он отрезает верхушку до того места, где она еще зеленая. Он должен быть осторожен, чтобы отделить всю зеленую часть от спелой, поскольку сок первой кислит патоку и делает ее непригодной для продажи. Затем он срезает стебель у корня и кладет его прямо за собой. Его товарищи справа и слева кладут свои стебли, когда срежут их таким же образом, на его стебли. На каждые три работника приходится тележка, которая следует за ними, и младшие рабы бросают в нее стебли, после чего их везут на сахарный завод и перемалывают.

Если плантатор опасается заморозков, тростник укладывают в валки. Укладка в валки — это срезание стеблей на раннем этапе и укладывание их вдоль в борозду таким образом, чтобы верхушки прикрывали комли стеблей. В таком состоянии они могут оставаться три недели или месяц, не прокисая и будучи защищенными от мороза. Когда наступает подходящее время, их забирают, обрезают и отвозят на сахарный завод.

В январе рабы снова выходят в поле, чтобы подготовиться к следующему урожаю. Земля теперь усыпана верхушками и листьями, срезанными с тростника в прошлом году. В сухой день этот горючий мусор поджигают, огонь проходит по полю, оставляя его голым, чистым и готовым для мотыг. Землю вокруг корней старой стерни рыхлят, и со временем из прошлогодних семян вырастает новый урожай. На следующий год происходит то же самое; но на третий год семена истощают свои силы, и поле нужно вспахать и засадить снова. На второй год тростник слаще и дает больше урожая, чем на первый, а на третий год — больше, чем на второй.

В течение трех сезонов, что я работал на плантации Хокинса, значительную часть времени я был занят на сахарном заводе. Он славится производством лучшего сорта белого сахара. Ниже приводится общее описание его сахарного завода и процесса производства:

Мельница представляет собой огромное кирпичное здание, стоящее на берегу байю. От здания отходит открытый навес длиной не менее ста футов и шириной сорок или пятьдесят футов. Котел, в котором вырабатывается пар, расположен снаружи основного здания; механизмы и двигатель покоятся на кирпичном основании в пятнадцати футах над полом внутри здания. Механизм вращает два больших железных валика диаметром от двух до трех футов и длиной шесть или восемь футов. Они подняты над кирпичным основанием и вращаются навстречу друг другу. Бесконечный транспортер, сделанный из цепей и дерева, подобно кожаным ремням, используемым на небольших мельницах, тянется от железных валиков из основного здания через всю длину открытого навеса. Тележки, в которых тростник доставляют с поля по мере того, как его срезают, разгружают по бокам навеса. Вдоль всего бесконечного транспортера расставлены дети-рабы, чья работа заключается в том, чтобы укладывать на него тростник, после чего он подается через навес в основное здание, где попадает между валиками, измельчается и падает на другой транспортер, который выносит его из основного здания в противоположном направлении, сбрасывая в верхнюю часть дымохода на огонь внизу, который его сжигает. Его необходимо сжигать таким образом, потому что иначе он вскоре заполнил бы здание, и, что особенно важно, потому что он быстро прокис бы и стал источником болезней. Сок тростника стекает в желоб под железными валиками и направляется в резервуар. Трубы отводят его оттуда в пять фильтров, каждый из которых вмещает несколько бочек. Эти фильтры заполнены костяным углем — веществом, напоминающим измельченный древесный уголь. Его делают из костей, прокаленных в закрытых сосудах, и используют для обесцвечивания тростникового сока путем фильтрации перед кипячением. Через эти пять фильтров он проходит последовательно, а затем стекает в большой резервуар под цокольным этажом, откуда с помощью парового насоса подается в осветлитель, сделанный из листового железа, где нагревается паром до кипения. Из первого осветлителя он по трубам подается во второй и третий, а оттуда в закрытые железные чаны, через которые проходят трубки, наполненные паром. В кипящем состоянии он протекает через три чана последовательно, а затем по другим трубам стекает в охладители на цокольном этаже. Охладители — это деревянные ящики с ситовым дном из тончайшей проволоки. Как только сироп попадает в охладители и соприкасается с воздухом, он кристаллизуется, и патока сразу же стекает через сита в цистерну внизу. Это уже белый или рафинированный сахар высшего сорта — прозрачный, чистый и белый, как снег. Когда он остывает, его вынимают, упаковывают в бочки, и он готов к продаже. Затем патоку снова перекачивают из цистерны на верхний этаж и с помощью другого процесса превращают в коричневый сахар.