«Суд над главными военными преступниками перед Международным военным трибуналом, Нюрнберг, Том XVII»

Я намерен продемонстрировать, насколько важны эти соображения в данном процессе, и теперь приступлю к исследованию.

Исходные позиции британского и французского главных обвинителей кардинально различаются.

Главный британский обвинитель рассуждает следующим образом, если я правильно его понял:

Во-первых, неограниченное право государств вести войну было отчасти упразднено Статутом Лиги Наций, а позже в качестве общего принципа — Пактом Келлога — Бриана, который и по сей день остается ядром миротворческого порядка. Война, запрещенная таким образом, является наказуемым нарушением права внутри сообщества наций и по отношению к нему, и любое лицо, действовавшее в официальном качестве, подлежит наказанию. Во-вторых, обвинение индивидуумов в нарушении мира, хотя и является новаторским, представляет собой не только моральную необходимость, но фактически уже давно назрело в эволюции права; это попросту логический результат нового правового положения. Лишь по внешнему виду Устав создает новое право.

И если я правильно понял главного британского обвинителя, он утверждает, что со времени заключения Парижского пакта существует четкий правовой порядок, основанный на единодушном убеждении всего мира в том, что является правильным. С 1927 года Соединенные Штаты вели переговоры сначала с Францией, затем с остальными великими державами, за исключением Советского Союза, а также с некоторыми малыми державами относительно заключения договора, призванного упразднить войну. Государственный секретарь Келлог заявил (в ноте французскому послу от 27 февраля 1928 года) с памятной выразительностью о том, к чему стремилось правительство в Вашингтоне, а именно:

Державы должны отказаться от войны как орудия национальной политики, отбросив все юридические дефиниции и действуя с практической точки зрения, прямо, просто и недвусмысленно, без оговорок или ограничений. [1] В противном случае не будет достигнута желаемая цель: упразднить войну как институт, то есть как институт международного права. [2]

После завершения переговоров Аристид Бриан, второй из двух государственных деятелей, с чьей инициативы берет начало тот пакт, который в Германии часто называют «пактом об отказе от войны», заявил при его подписании в Париже:

«Считавшаяся некогда божественным правом и сохранявшаяся в международном праве в качестве прерогативы суверенитета, такая война теперь наконец юридически лишена того, что составляло ее величайшую опасность: своей легитимности. Заклейменная отныне как незаконная, она по соглашению поистине вне закона...» [3]

Согласно концепции обоих ведущих государственных деятелей, Парижский пакт означал коренное изменение мирового порядка, если только все или почти все нации мира — и в особенности все великие державы — подписали пакт или присоединились к нему позже, что и произошло на самом деле.

Это изменение должно было основываться на следующей концепции: до Пакта Келлога — Бриана война была институтом международного права. После Пакта Келлога — Бриана война являлась государственной изменой порядку, созданному международным правом.

Многие политики и ученые во всем мире разделяли эту концепцию. Это определенная базовая концепция того уникального комментария к Статуту Лиги Наций, которым Жан Ре, далеко за пределами Франции, взволновал сердца всех практических и теоретических сторонников идеи предотвращения войны. [4] Это также базовая концепция обвинительного заключения в Нюрнберге.

Дипломатия и доктрина международного права вернулись на свои старые рельсы после Первой мировой войны, после кратковременного потрясения, от которого они оправились с удивительной быстротой. Этот факт привел в ужас всех тех, кто стремился к тому, чтобы из катастрофы были сделаны выводы — все выводы.

У человечества тогда было «великое видение мира во всем мире», как выразился сенатор Брюс, когда Пакт Парижа находился на рассмотрении Сената для ратификации. [5] Я знаю, насколько личность и достижения Вудро Вильсона являются предметом споров. Но чем большую объективность мы приобретаем, тем яснее становится, что он — благодаря удачному использованию собственных подготовительных работ и работ других авторов [6] — в конце концов задумал и представил тогдашнему человечеству совершенно блестящий ход мыслей, который столь же верен сегодня, сколь и тогда, и который лучше всего можно свести к следующему:

Необходимо начать все сначала. Трагическая цепь войн и простых перемирий, именуемых миром, должна быть разорвана. Когда-нибудь человечество должно обладать проницательностью и волей, чтобы перейти от войны к реальному миру, то есть к миру, благому по своей сути, основанному на существующих правовых принципах, независимо от победы или поражения; и этот мир, благой по своей сути, должен поддерживаться — и поддерживаться в надлежащем состоянии — организованным союзом государств.

Эти цели могут быть достигнуты только в том случае, если будут устранены наиболее частые причины войны, а именно: чрезмерные вооружения, тайные договоры и освящение — пагубное для жизни — статус-кво в результате недостатка проницательности со стороны нынешнего обладателя.

Человечество не последовало по этому пути. И неудивительно, что среди тех, кто боролся против инструментов Версаля, Сен-Жермена, Триана, Нейи и Севра — будь то в лагере побежденных или в лагере победителей, — были именно те, кто стремился к реальному, прочному миру. Когда правительства Южно-Африканского Союза и Канады в своих ответах на принципы прочного мира государственного секретаря Халла от 16 июля 1937 года указали в необычайно резких выражениях на то, что пересмотр несправедливых и навязанных силой договоров является непременным условием для реального мира во всем мире, они восприняли одну из основных точек зрения великого американского президента. [7]

Человечество не последовало за Вильсоном.

Даже для членов Лиги Наций война оставалась средством урегулирования споров — запрещенным в отдельных случаях, но нормальным в целом. Жан Ре [8] еще в 1930 году говорил:

«Лига Наций не оказалась проводником к истинному порядку мира, более того, она не оказалась даже достаточным тормозом, чтобы предотвратить полный откат назад к прежнему состоянию. Ибо мир действительно скатился назад полностью».

Ибо это является важнейшим фактором в нашей проблеме права. До начала Второй мировой войны вся система коллективной безопасности, даже в столь скудных ее зачатках, рухнула; [9] и этот крах был признан и заявлен прямо или эквивалентными действиями тремя мировыми державами — и притом заявлен с полной правомерностью. Великобритания четко заявила об этом в начале войны Лиге Наций. Я покажу это немедленно.

Советский Союз поступил с германо-польским конфликтом просто по правилам классического международного права, касающимся debellatio. Я объясню это вкратце.

Соединенные Штаты объявили о своем строгом нейтралитете. Я также объясню значение этой декларации.

Система коллективной безопасности была предметом многих споров. В этом вопросе, затрагивающем совесть мира и имеющем фундаментальное значение в данном процессе, не может быть безразличным то, что система, справедливо или нет, показалась в 1938 году такому видному специалисту по международному праву, как американец Эдвин Борчард, абсолютно враждебной миру и порождением истерии нашей эпохи. [10] Крах мог иметь различные причины; несомненно то, что вышеупомянутые три мировые державы засвидетельствовали в начале сентября 1939 года крах — полный крах — и что они сделали это вовсе не вследствие германо-польской войны.

Прежде всего, 7 сентября 1939 года британское Министерство иностранных дел заявило Генеральному секретарю Лиги Наций [11], что британское правительство приняло на себя обязательство 5 февраля 1930 года давать ответ перед Постоянной палатой международного правосудия в Гааге всякий раз, когда против Великобритании подается жалоба, что включало бы все случаи жалоб, которые другие государства могли бы предъявить в связи с поведением, посредством которого Великобритания на войне, по мнению истца, нарушила международное право. Британское правительство приняло это положение, поскольку полагалось на функционирование механизма коллективной безопасности, созданного Статутом Лиги Наций и Пактом Парижа, — поскольку, если бы он функционировал должным образом и поскольку Великобритания определенно не стала бы вести никаких запрещенных войн, а ее противник, напротив, являлся бы агрессором, никакое столкновение между Великобританией и теми государствами, которые были верны механизму безопасности, не могло бы быть вызвано никакими действиями Великобритании как морской державы. [12] Однако британское правительство было разочаровано в этом доверии: со времен Ассамблеи Лиги 1938 года уже нельзя было сомневаться в том, что механизм безопасности функционировать не будет; напротив, он фактически полностью рухнул. Ряд членов Лиги уже до начала войны объявили о своем строгом нейтралитете:

«Весь механизм, призванный поддерживать мир, потерпел крушение». [13]

Я перейду к тому, чтобы показать, насколько правы были британские власти в сделанных ими выводах. Не следует забывать, что британский премьер-министр г-н Невилл Чемберлен уже провозгласил 22 февраля 1938 года в Палате общин, то есть до так называемого австрийского аншлюса, полную неэффективность системы коллективной безопасности. Он сказал: [14]

«На последних выборах еще можно было надеяться, что Лига сможет обеспечить коллективную безопасность. Я сам верил в это. Теперь я в это не верю. Я скажу больше: если я прав, в чем я уверен, утверждая, что Лига в ее нынешнем составе не способна обеспечить коллективную безопасность ни для кого, то я говорю, что мы не должны обманывать себя и, более того, мы не должны пытаться обмануть малые слабые нации, заставляя их думать, будто Лига защитит их от агрессии, и действовать соответственно, когда мы знаем, что ничего подобного ожидать нельзя».

Женевская Лига Наций была «нейтрализована», как вежливо выразился позднее Ноэл Бейкер в Палате общин. [15]

Во-вторых, учитывая правильные выводы, сделанные британским правительством и выраженные в его ноте Лиге Наций от 7 сентября 1939 года, неудивительно, что Советский Союз обошелся с германо-польским конфликтом в соответствии со старыми правилами политики с позиции силы. В Германо-российском договоре о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года и в совместной с правительством рейха декларации, сделанной в тот же день [15а], московское правительство основывает свою позицию на концепции debellatio Польши, то есть ликвидации польского правительства и вооруженных сил; в нем нет упоминания ни о Парижском пакте, ни о Статуте Лиги Наций. Советский Союз принимает к сведению ликвидацию польского государственного аппарата посредством войны и из этого факта делает выводы, которые считает правильными, соглашаясь с правительством рейха в том, что новый порядок вещей является исключительно делом двух держав.

Поэтому было вполне логично, что в финском конфликте зимой 1939–1940 годов Советский Союз занял позицию классического международного права. Он проигнорировал реакцию Лиги Наций, когда этот орган, даже не рассматривая применение механизма санкций и лишь притворяясь применяющим статью Статута, относящуюся к совершенно другим вопросам, постановил, что Советский Союз как агрессор поставил себя вне Лиги. [16] Доклад Швейцарского федерального совета от 30 января 1940 года Федеральному собранию стремился спасти лицо Лиги, которая была исключена из всех политических реалий.

В-третьих, президент Соединенных Штатов заявил 5 сентября 1939 года, что между несколькими государствами, с которыми Соединенные Штаты жили в мире и дружбе, а именно Германией, с одной стороны, и Великобританией, Францией, Польшей, Индией и двумя британскими доминионами — с другой, существует состояние войны. Каждый в Соединенных Штатах был обязан самым строгим образом соблюдать правила нейтралитета.

Со времени предварительных переговоров в Соединенных Штатах было хорошо известно, что Европа, и в особенности Великобритания и Франция, усматривали основную ценность Пакта об отказе от войны в том, что Соединенные Штаты предпримут действия в случае нарушения пакта. Британский министр иностранных дел заявил об этом 30 июля 1928 года, то есть за 4 недели до подписания пакта. Во время дебатов в американском Сенате по поводу ратификации пакта сенатор Мозес обратил на это особое внимание. [17] Сенатор Бора подтвердил в то время, что совершенно невозможно вообразить, будто Соединенные Штаты будут спокойно стоять в стороне. [18] После дискредитации, последовавшей за крахом политики коллективной безопасности в случае с Маньчжурией и Абиссинией, мир воспринял теперь уже знаменитую «карантинную» речь президента Франклина Д. Рузвельта от 5 октября 1937 года и его предупреждения «Остановите Гитлера!» до и после Мюнхена в том смысле, что Соединенные Штаты примут меры при следующем же случае. Декларация о нейтралитете от 5 сентября 1939 года поэтому могла означать лишь одно: подобно Великобритании и Советскому Союзу, Соединенные Штаты принимают как факт крах системы коллективной безопасности.

Эту декларацию о нейтралитете часто рассматривали как смертельный удар по системе. вашингтонское правительство имело бы право отвергнуть такой упрек как необоснованный. Ибо система была мертва уже в течение многих лет, если предположить, что она вообще когда-либо была жива. Но многие не осознавали того факта, что она больше не жива, пока это не было подчеркнуто американской декларацией о нейтралитете.

К 1 сентября 1939 года различные эксперименты, которые предпринимались со времен Первой мировой войны с целью заменить «анархический мировой порядок» классического международного права лучшим, подлинным порядком мира, завершились — то есть создание в сообществе государств общего статута, согласно которому существовали бы войны, запрещенные законом, и другие, одобряемые. Эти эксперименты, по мнению великих держав того времени, потерпели неудачу. Величайшие военные державы земли столкнулись в борьбе, в которой они задействовали всю свою мощь друг против друга. Для сторонников материалистического понимания истории это означало вторую фазу в процессе, развивающемся по неумолимым законам, в ходе которого история смела все дипломатические и юридические ухищрения с высшим безразличием.

Большинство специалистов по международному праву во всем мире утверждали, что в универсальном международном праве в его нынешнем применении не существует различия между запрещенными и незапрещенными войнами.

Ганс Кельзен изложил это в 1942 году в своей работе «Право и мир в международных отношениях», написанной им после тщательного изучения литературы. Он сам принадлежит к меньшинству, готовому признать юридическое различие между справедливыми и несправедливыми войнами, так что его заявление имеет тем больший вес.

Теперь мы должны спросить: правы ли мы, говоря о крахе системы коллективной безопасности? Это предполагало бы, что такая система некогда существовала. Можно ли это действительно утверждать? Это вопрос величайшей важности для данного процесса, в котором существование всемирного сознания добра и зла принимается за основу для обвинения в нарушении мира.

Давайте вспомним трагедию Пакта Келлога — Бриана, ту трагедию, от которой так сильно пострадали все те, кто радовался заключению пакта и кто позже, после первого периода депрессии, приветствовал доктрину Стимсона как давно назревший шаг, необходимый для достижения подлинного мира и служащий обнадеживающим предзнаменованием нового прогресса.

У Соединенных Штатов была великая цель в 1927 и 1928 годах, как я уже упоминал. В Лиге Наций к этой проблеме подходили лишь половинчато и с помощью полумер, и это, пожалуй, принесло делу подлинного мира больше вреда, чем пользы. Женевский протокол потерпел неудачу. Келлог теперь хотел преодолеть все трудности, присущие этой проблеме, и привлечь мир на свою сторону силой энергии и решимости. Опубликованный пакт с его двумя статьями, содержащими отказ от войны и обязательство мирного урегулирования, казался утоляющим тоску человечества, жаждущего каких-то деяний.

Но трудности, которые хотели преодолеть, отчасти коренятся в самой проблеме, и никакие правила, установленные каким-либо законодателем, никогда полностью их не устранят. Ибо даже если бы существовали недвусмысленные критерии, кто среди несовершенного человечества обладал бы полномочиями вынести решение в случае спора? Мы даже не располагаем недвусмысленными критериями агрессии и обороны. [19] Это в равной степени относится как к так называемой политической концепции, которая является в некотором роде естественной, так и к юридической концепции или концепциям агрессии и обороны.

И тем не менее, это были не единственные трудности, на которые прямо и косвенно указывало французское правительство в ходе предварительных переговоров по пакту; оно делало это со всей полнотой права [20] того, кто знает Европу и ее древнее историческое наследие точно так же, как правительство Соединенных Штатов знает Америку и ее совершенно иную историю.

Когда миру стали известны ноты, обменивавшиеся в ходе предварительных переговоров со всеми их дефинициями, толкованиями, оговорками и ограничениями, стало очевидным, до какой степени мнения правительств расходились за этой формулировкой. Была видна откровенная — даже уничтожающая — критика советским правительством отказа западных держав от разоружения и создания тем самым важнейшей предпосылки для эффективной политики мира и вообще расплывчатости договора; [21] но особенно знаменитая британская оговорка о свободе действий в определенных регионах мира, та оговорка, которую часто называют британской доктриной Монро или доктриной Чемберлена; [22] и было известно, что в действительности за подписями существовало лишь формальное согласие и ни одна из двух держав не вкладывала в договор абсолютно одно и то же. Лишь в одном существовало полное согласие: война в порядке самообороны разрешена как неотъемлемое право всех государств; без этого права суверенитет не существует; и каждое государство является единственным судьей того, ведет ли оно в данном случае войну в целях самообороны.

Ни одно государство в мире в то время не было готово принять иностранную юрисдикцию в отношении вопроса о том, были ли его решения по фундаментальным вопросам самого его существования оправданными или нет.

Келлог заявлял всем девяти государствам, участвовавшим в переговорах, в своей ноте от 25 июня 1928 года: [23]

«...Право на самооборону... присуще каждому суверенному государству и подразумевается в каждом договоре. Каждая нация... обладает исключительной компетенцией решать, требуют ли обстоятельства прибегать к войне в целях самообороны».

Друзья мира были жестоко разочарованы. Какая вообще была польза от такого договора? Они были слишком правы. Очень скоро после этого они услышали с еще большей скорбью о ходе обсуждения в американском Сенате. Ратификация, правда, была принята 85 голосами против 1 при нескольких воздержавшихся; но если за подписями договаривающихся государств не было материального согласия, то за результатом голосования в Сенате той мировой державы, которая по замыслу и инициативе была ведущей, его было еще меньше.

Обсуждения в Сенате, которые навсегда останутся памятными благодаря своему серьезному и глубокому характеру, показали — и несколько сенаторов прямо заявили об этом, — что мнения сенаторов колебались между двумя полярными точками зрения, отстоящими друг от друга на световые годы. Для одних этот договор действительно означал поворотный пункт во всемирной истории; другим он казался никчемным или, в лучшем случае, слабым или дружественным жестом, популярным лозунгом, своего рода международным рукопожатием; третьим же — благодатной почвой для всех будущих войн, гигантским актом лицемерия, легализацией войны или даже британского мирового господства, либо гарантией несправедливого версальского статус-кво для Франции и Великобритании.

Некоторые сенаторы критиковали полную расплывчатость положений договора еще более яростно, чем русскую ноту. И если декларацию Келлога о праве на самооборону, которая по воле государств-участников являлась неотъемлемой частью договора, воспринимать буквально: какая же война тогда запрещалась? [24] В Сенате звучали саркастические и ироничные слова.

Этот Парижский пакт ничего не давал, если все должно было остаться так же, как при его заключении. По мнению крупного американского эксперта по международному праву Филипа Маршалла Брауна, пакт в силу своей неадекватности невольно породил жуткий призрак «необъявленной войны». [25]

Все те, будь то немцы или не немцы, кто боролся против Версаля, потому что был заблокирован прогресс, и те, будь то немцы или не немцы, кто критиковал Лигу Наций за то, что она приносила воле к прогрессу больше вреда, чем пользы, — все они в конце августа 1928 года радовались напрасно. Решающий шаг сделан не был.

Но прежде всего никогда не предпринималось то единственное, что, хотя и не является достаточным само по себе, абсолютно необходимо для реального создания гарантии мира, то единственное, в чем, по единодушному мнению всех, кто принимает во внимание человеческое несовершенство, есть необходимость: создание процедуры, посредством которой сообщество государств, даже вопреки воле обладателя, могло бы изменять условия, ставшие невыносимыми, чтобы обеспечить жизни тот предохранительный клапан, который ей необходим, если она должна быть избавлена от взрыва.

Отдельное государство, если это вообще возможно, может избежать революций только благодаря хорошему законодательству и своевременной адаптации порядка к меняющимся условиям; то же самое справедливо и для сообщества государств. Уилсон также имел в виду этот основополагающий принцип, как мы видели. Один из крупнейших британских экспертов по международному праву, один из восторженных, безусловных и прогрессивных приверженцев Парижского пакта МакНейр также учел это, когда в 1936 году пожелал видеть рядом с коллективной силой коллективный и мирный пересмотр условий, ставших опасными. [26] И это также было учтено американскими экспертами по международному праву Борчардом [27] и Фенвиком [28] в их предостерегающей иллюстрации ситуации в области международного права незадолго до Второй мировой войны. Имперское правительство, между прочим, указало на эту проблему, затмившую все остальные, в ноте Штреземана американскому послу от 27 апреля 1928 года при безусловном согласии с предложением Келлога. [29]

Впоследствии проблема «коллективного пересмотра» никогда не ставилась серьезно. Это неудивительно хотя бы потому, что сама природа такой процедуры предполагала бы отказ государств от своего суверенитета. И можно ли рассматривать такой отказ в нынешнее время? По меланхоличному мнению Филипа Брауна — «менее чем когда-либо». [30] По этой причине реальный шаг вперед в вопросе о том, как можно юридически объявить войну вне закона, был невыполним.

Несмотря на эти сложные перипетии, правительство Соединенных Штатов и Лига Наций сделали многое для удовлетворения настоятельных требований наций. Впоследствии они попытались придать пакту точное содержание и «зубы». Доктрина международного права предоставила для этого предложения и осуществила их проверку. Хотя это не принесло абсолютно никаких результатов, нам придется вкратце проследить этот процесс, поскольку истоки идей, содержащихся в обвинительном заключении, следует искать здесь, поскольку его аргументация носит не политический или этический, а юридический характер.

В своем запрете агрессии Парижский пакт несомненно исходит из политической концепции агрессии. Но она весьма неопределенна. Шотвелл и Брайрли, среди прочих, попытались незамедлительно оказать содействие, выведя юридическую концепцию агрессии из второй статьи договора, которая устанавливает обязательство следовать процедуре мирного урегулирования. [31] Мы можем оставить открытым вопрос о том, допустимо ли применять такое толкование к договору. На практике это ничего не дает; одна трудность просто заменяется другой. Неясности отнюдь не меньше. Меры мирного урегулирования предполагают добрую волю с обеих сторон; что, если ее не хватает с той или иной стороны? И что еще составляет меру мирного урегулирования, а что уже нет? Российское правительство было абсолютно право в своей ноте от 31 августа 1928 года по поводу пакта Бриана — Келлога, когда подняло этот вопрос.

Другие попытки помочь предприняли попытку вывести совершенно новую мировую конституцию из совершенно расплывчатого пакта логическим путем. Они связаны с именем американского госсекретаря Стимсона и с работой будапештского заседания Ассоциации международного права в 1934 году. [32] Чтобы понять это, необходимо исходить из того, что пакт Келлога действительно привел юридически мыслимым образом к недвусмысленному и безусловному отказу от войны. Тогда, конечно, больше не существует никакого права вести войну так и тогда, когда заблагорассудится. Война, развязанная вопреки этому запрету, является преступлением против конституции сообщества государств. Мы немедленно сталкиваемся с вопросом: может ли юридическое положение государства, которое нападает в нарушение закона, быть тем же самым, что и положение государства, на которое нападают в нарушение закона?

Если ответить «нет», как это делает, например, влиятельный французский комментатор Статута Лиги Наций Жан Ре [33], не означает ли это устранение важнейших основополагающих принципов классического международного права?

(1) Применяются ли международные законы войны — которые в конце концов проистекают из права свободно вести войну, из дуэльного характера войны и, безусловно, из равенства воюющих сторон перед законом — для квалификации действий воюющих держав по отношению друг к другу?

(2) Возможно ли или вообще допустимо ли, чтобы в такой войне по-прежнему существовал нейтралитет?

(3) Может ли исход войны, если предположить, что агрессор одерживает победу, иметь юридическую силу, особенно будучи облеченным в форму договора, или сообщество государств обязано лишить агрессора плодов его победы посредством политики непризнания? Не должна ли или не обязана ли существовать совместная принудительная акция государств против агрессора?

Следует отметить, что даже теоретическая юриспруденция не сделала всех возможных выводов. Практика государств, после нескольких робких начинаний по отдельным пунктам, так и не пришла к окончательному выводу ни в одном случае.

Что касается первого пункта, то действительность международных законов войны во время войны, каково бы ни было ее происхождение, до сих пор никогда серьезно не оспаривалась ни одним государством. Возникавшие сомнения разрешались таким образом, который не допускал никаких недоразумений. Я обращаю внимание на Резолюцию № 3 Ассамблеи Лиги Наций от 4 октября 1921 года и на доклад Комитета одиннадцати Лиги Наций об адаптации Статута к Парижскому пакту. [34]

Государство-агрессор имеет в войне те же права и обязанности, что и атакованная нация, а именно те, которые установлены традиционными международными законами войны. Главный французский обвинитель, судя по всему, желает отклониться от этой линии, хотя и не кажется расположенным сделать все окончательные выводы. Тем не менее я не вижу тенденции к отхождению от нынешнего пути даже в новейшей практике государств.

Что касается второго пункта:

Предпринимались попытки отрицать обязательство сохранять нейтралитет и, по сути, в конечном итоге закрепить за неучаствующими государствами право на не-нейтралитет и даже право вести войну против агрессора. Некоторые государственные деятели и ученые столь же страстно посвятили себя подрыву и даже объявлению вне закона права на нейтралитет, сколь другие государственные деятели и ученые высказывались в пользу его неуклонного продолжения. [35] Чем яснее становилось, что вся система коллективной безопасности не срабатывает именно в тех случаях, которые имели решающее значение, а именно когда необходимо было принять меры против великой державы, тем с большей силой заявляла о себе идея нейтралитета. Полная дискредитация Лиги Наций и системы пакта Бриана — Келлога после абиссинского конфликта возвратила классическое международное право на его прежние позиции. В 1935 году Швейцария провозгласила свой неограниченный нейтралитет [36]; Бельгия, Дания, Финляндия, Люксембург, Норвегия, Голландия и Швеция последователи ее примеру, сделав заявление в Копенгагене 24 июля 1938 года. [37] Причиной тому открыто назывался провал Лиги Наций.

Что касается третьего пункта:

Идея, лежащая в основе политики непризнания, заключается в том, что государства, не участвующие в конфликте, должны вести себя как члены сообщества государств, то есть они должны защищать конституцию сообщества государств, отказываясь признавать плоды победы, если победителем оказался агрессор. Созданная им силой ситуация не должна даже казаться ставшей юридической ситуацией. Тем самым он лишается того, что приобрел, и тем самым устраняется один из главных стимулов к ведению войны. Такая политика непризнания, несомненно, недостаточна для того, чтобы сама по себе гарантировать систему коллективной безопасности, но она является неотъемлемой частью такого порядка. В этом не может быть никаких споров. Представитель Бразилии сеньор Брага снискал заслуги тем, что на Второй ассамблее Лиги в 1921 году предложил членам Лиги Наций проводить такую политику под названием «универсальной правовой блокады» (blocus juridique universel). [38]

Представитель Финляндии г-н Прокопе истолковал Статью 10 Статута в этом смысле в 1930 году перед Ассамблеей Лиги. [39] Ноты американского государственного секретаря Стимсона от 7 января 1932 года Китаю и Японии [40] заставили эту идею звучать по всему миру. Их содержание обычно называют доктриной Стимсона. Лига Наций приняла эту доктрину в качестве резолюции Ассамблеи 11 марта 1932 года. [41] Позднее эта концепция стала центральным пунктом Рио-де-Жанейрского пакта от 10 октября 1933 года и Будапештских статей от 10 сентября 1934 года.

Конфликт между Италией и Абиссинией в 1935–1936 годах стал великим испытательным делом [42], которое решило судьбу системы коллективной безопасности. Лига Наций объявила члена, являвшегося великой державой, агрессором и постановила ввести экономические санкции, но затем отшатнулась от военных мер принуждения и в конце концов, после победы Италии, мучительно боролась в ходе процедурных дебатов, особенно на 18-й Ассамблее Лиги, в поисках ответа на вопрос о том, как Лига, открыто не предавая свою конституцию, может вычеркнуть атакованного члена, малую державу Абиссинию, из списка существующих государств и признать ее частью Итальянской империи. Соединенные Штаты также не стали применять доктрину Стимсона, а оставались строго нейтральными. [43], [44]

Необходимо осознавать все это; а также знать, что британское правительство 20 февраля 1935 года вежливо, но твердо отказалось через Лорда-канцлера виконта Сэнки [45] принять логические выкладки и воздало должное старой истине: «Право создает не логика, а история». [46] Позднее, когда государственный секретарь Корделл Хэлл 16 июля 1937 года разъяснил всем державам принципы американской политики [47], правительство Португалии выпустило предостережение против «абстрактной и генерализующей тенденции юристов»; оно предостерегло от попыток «найти единую формулу» и от недостаточного изучения исторических фактов. [48]

Поэтому мы приходим к выводу, что в реальных отношениях между государствами — за довольно много лет до 1939 года — не существовало никакого эффективного общего правила международного права относительно запрещенной войны. Никакого подобного общего правила не существовало, насколько это было известно ведущим государственным деятелям и народам.

По сути, это главная причина, почему все в большей степени следовали системе конкретных норм международного права. Таким образом, два государства заключали договоры при полном понимании своих конкретных исторических условий и с целью гарантировать мир друг между другом.

Затем, во время Второй мировой войны, правительство Соединенных Штатов приняло решение помочь Великобритании. Великобритания получила возможность приобрести эсминцы, а позже ей была оказана помощь по ленд-лизу. Американская общественность признала этот акт помощи по сути уже не нейтральным; одни сожалели об этом, другие приветствовали, иногда критиковали, а иногда защищали. Сторонники этих мер перед лицом американской общественности, прежде всего Стимсон и Корделл Хэлл, совершенно справедливо воздерживались от их оправдания как совместимых с нейтралитетом. Напротив, они опирались на Парижский пакт в интерпретации Будапештских статей. [49] Как мы видели, согласно бесспорно правильному пониманию источников международного права виконтом Сэнки, это было бы неверно еще в 1935 году.

После событий, происшедших со времени победы Италии над Абиссинией, подобные дискуссии находились совершенно за пределами юридических реалий. Их целью было разрешение внутренних разногласий в Америке, и именно поэтому они не могли иметь прямого значения для международного права. Даже если бы эти дискуссии велись между государствами, они могли бы в лучшем случае помочь в создании права. Но неужели действительно необходимо утверждать или доказываться, что подобные дискуссии не могли создать посреди великого противостояния право ради достижения которого столько усилий — усилий, оказавшихся утопическими, — было тщетно предприщено в мирное время?

В этом Суде сходятся самые разные пути правового мышления — во многом очень разные. Это ведет к целому ряду неискоребимых расхождений во мнениях. Но никакой способ правового мышления нигде на земле, от самых древних времен до новейших, не мог и не может делать возможными аргументы, которые противоречат самой природе права как социального порядка человеческой жизни, возникающего из истории. Если несколько правительств принимают статьи, по поводу содержания которых у них существуют различные мнения, и если эти статьи затем не находят реального применения в практике этих органов — что неудивительно, учитывая обстоятельства их возникновения, — и если логики затем интерпретируют эти статьи, в то время как практика правительств отвергает эти интерпретации явно или молчаливо, тогда придется просто смириться с этим, поскольку предполагается придерживаться задачи юридической оценки, сколь бы желанной ни казалась эта цель с политической или моральной точек зрения.

Но забудем на мгновение о горьких реалиях тех лет, последовавших за итало-абиссинским конфликтом. Давайте на мгновение предположим, что существовал общий и недвусмысленный пакт, принятый и применяемый договаривающимися сторонами в условиях фундаментального и фактического согласия. Основывалась бы ответственность отдельных лиц за нарушение такого договора на международном праве?

Нет — даже ответственность государства в уголовном порядке, не говоря уже об ответственности отдельных лиц.

Нарушение такого договора в соответствии с действующим международным правом ничем не отличалось бы от любого другого нарушения международного права. Государство, нарушившее договор, совершало бы правонарушение против международного права, но не наказуемое деяние. [50] Время от времени предпринимались попытки вывести из слов délit (правонарушение), crime international (международное преступление) и condamnation de la guerre (осуждение войны) существование международного уголовного права, касающегося нашего случая. Подобные выводы основаны на ложных посылках. [51] Каждый юрист знает, что любое противоправное поведение может именоваться délit (delictum), а не только наказуемое поведение. А слово «преступление» используется даже совершенно за пределами правовой сферы. Именно это и имеет место здесь. Когда в 1927 году по заявлению Польши Ассамблея Лиги Наций объявила войну crime international, польский представитель прямо заявил, что эта декларация на самом деле не является юридическим инструментом, а представляет собой акт морального и воспитательного значения. [52] Попытка организовать универсальную мировую систему коллективной безопасности на юридической основе потерпела неудачу. Но это не значит, что многочисленные двусторонние договоры, целью которых является предотвращение агрессивных войн между двумя партнерами, стали неприменимыми. Придется изучить, не сделали ли стороны договора существование или дальнейшее существование общего механизма коллективной безопасности предпосылкой действительности договора.

Для односторонних заверений о ненападении справедливо то же самое, что и для двусторонних договоров.

Было заключено много двусторонних пактов о ненападении и дано несколько односторонних заверений. В одних случаях политическая концепция агрессии, в других — юридическая или даже ряд таких юридических концепций могут определять, что является правильным, а что неправильным.

Рейх также заключил серию таких пактов. Они были приведены обвинением в качестве аргументов. Следует изучить, оставались ли все эти договоры в силе в критический момент, и это исследование будет оставлено защитникам каждого отдельного подсудимого. Но если Рейх действительно совершил нападение в каком-то конкретном случае в нарушение пакта о ненападении, который все еще оставался в силе, он совершил правонарушение по международному праву и несет за это ответственность в соответствии с нормами международного права, касающимися таких правонарушений.

Но только Рейх — а не отдельное лицо, даже если оно было главой государства. Это вне всяких сомнений согласно действующему международному праву. Об этом даже не нужно говорить. Ибо вплоть до новейших времен даже не упоминалась возможность — ни в маньчжурском, ни в итало-абиссинском, ни в русско-финском конфликтах — возбуждения уголовного преследования против тех лиц, которые были ответственны с японской, итальянской или русской стороны за планирование, подготовку, развязывание и ведение войны или которые просто принимали участие в этих деяниях тем или иным образом. И преследования не проводились, конечно же, не потому, что до этого, как ни парадоксально, не додумались до конца. Их не преследовали по закону потому, что это не может иметь места до тех пор, пока суверенитет государств является организационным базовым принципом межгосударственного порядка.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Я полагаю, сейчас подходящее время для перерыва.

[Был объявлен перерыв.]

ДОКТОР ЯХРЕЙСС: Так или иначе [53] — если бы дело дошло до того, что в соответствии с всеобщим мировым правом лица, участвовавшие в планировании, подготовке, развязывании и ведении войны, запрещенной международным правом, могли бы предстать перед международным уголовным судом, решения относительно окончательных проблем существования государства оказались бы подчинены надгосударственному контролю. Можно, конечно, по-прежнему называть такие государства суверенными; но они больше не были бы суверенными. В своей статье, написанной в конце 1943 года, которую я уже несколько раз упоминал и которая была подготовлена после Московской конференции 1 ноября 1943 года, Кельзен снова и снова повторяет, что в вопросах нарушения мира ответственность отдельных лиц в уголовном порядке не существует согласно общему международному праву, действующему в настоящее время, и не может существовать из-за концепции суверенитета. [54]

По крайней мере для европейцев за последние четыре столетия, особенно после значительного утверждения идеи национального государства, государство достигло достоинства сверхличности.

Конечно, акты государства — это акты людей. И тем не менее они фактически являются актами государства, то есть актами государства, осуществляемыми его органами, а не частными актами господина Смита или господина Мюллера.

То, что делает обвинение, когда от имени мирового сообщества как юридического лица оно желает добиться судебного осуждения отдельных лиц за их решения относительно войны и мира, с точки зрения европейской истории означает рассмотрение государства так, как смотрят на частное лицо; более того: оно разрушает дух государства. Такое обвинение, моральное оправдание которого не входит в мои задачи — такое обвинение, как мы уже показали, несовместимо с самой природой суверенитета и с чувствами большинства европейцев. И создается впечатление, будто так чувствуют не только европейцы. В 1919 году в Париже именно американские делегаты в Комитете по расследованию вины за войну наиболее решительно выступали против любого судебного приговора кайзеру именно по причине несовместимости такой процедуры с суверенитетом государства. [55] И невозможно подчеркнуть идею суверенитета сильнее, чем это сделал Келлог 8 лет спустя во время переговоров в связи с Парижским пактом, когда он заявил, как я уже говорил: «Каждое государство является единственным судьей своего поведения в отношении вопросов, затрагивающих его само существование».

Существуют эпохи, которые превозносят суверенитет государства; другие его осуждают. Определенные эпохи делали и то, и другое одновременно — наша эпоха делает именно так. Возможно, мы живем в переходный период. Возможно, происходит трансформация ценностей. Возможно, мировое сообщество станет высшей политической ценностью для народов вместо их собственных конкретных государств, которые во всяком случае до сих пор занимали это положение. Возможно, мы дойдем до того, что развязывание войны, заслуживающей морального и юридического осуждения, будет составлять в общественном правовом сознании государственную измену мировому сообществу. Возможно, мы дойдем до того, что будет разрешено или даже обязательно предавать правительство, начинающее такую войну, иностранным государствам, и это не будет именоваться государственной изменой по отношению к собственной стране. На данный момент ни в одной из наций нет большинства, не говоря уже о единогласии, в поддержку этого заключения.

Таким образом, наказание отдельных лиц международным правовым сообществом за нарушение мира между государствами может быть назначено только при условии отказа от основополагающих принципов международного права в его действующем виде и от той шкалы ценностей, которая на протяжении веков прочно укоренилась в чувствах европейских народов, — той шкалы ценностей, согласно которой государство, собственное суверенное государство, образует незаменимый фундамент для свободной личности.

Обвинение в мыслях расчленяет Германское государство в то время, когда оно стояло во весь рост во всей своей силе и действовало через свои органы. Оно обязано поступать так, если желает привлечь к судебной ответственности отдельных лиц за нарушение мира между государствами. Оно должно превратить подсудимых в частных лиц. Затем подсудимых — как бы на частном уровне — объединяют в заговор с помощью правовых концепций, уходящих корнями в англосаксонское право и чуждых нам. Их возводят на пьедестал, предоставленный многими миллионами членов организаций и групп, которые объявляются преступными, тем самым вновь позволяя им предстать в качестве «ультраиндивидуальной» ценности.

Поскольку Устав обосновывает все это своими положениями, он формулирует принципиально новое право, если — соглашаясь с главным британским обвинителем — сопоставлять их с действующим международным правом. То, что, зародившись в Европе, в конечном итоге распространилось на весь мир и называется международным правом, по своей сути является правом координации суверенных государств. Сопоставляя положения Устава с этим правом, мы должны будем сказать: положения Устава отрицают основы этого права; они предвосхищают право мирового государства. Они революционны. Быть может, в надеждах и чаяниях народов им принадлежит будущее.

Юрист — и только в качестве такового я могу выступать здесь — должен будет лишь констатировать, что они новы — революционно новы. Законы о войне и мире между государствами не оставляли для них места и не могли этого сделать. Таким образом, это уголовные законы с обратной силой.

Теперь главный французский обвинитель — если я правильно понимаю — признал суверенитет государств в своей глубоко трогательной речи и совершенно справедливо усмотрел наличие непреодолимой пропасти между Уставом и действующим международным правом в тех случаях, когда он желает видеть отдельных лиц наказанными в качестве преступников за нарушение международного мира. Поэтому он переносит процесс из плоскости международного права в плоскость конституционного права. Могло случиться так, что германское государство после войны само свело бы счеты с теми лицами, которые были ответственны за развязывание войны. Поскольку сегодня вся жизнь германского народа парализована, этоведение счетов берут на себя те иностранные державы, которые на основе договоров совместно обладают территориальной властью в Германии. Устав установил правила, которыми Суд должен руководствоваться в своем расследовании и вынесении приговора.

Мы можем оставить открытым вопрос о том, является ли эта концепция юридически правильной или нет. Даже если она правильна, наш вопрос от этого не меняется. Рассматривая проблему с этой точки зрения, ничуть не иначе, чем с точки зрения международного права, мы должны знать, в какой степени Устав создает уголовное право с обратной силой. Но теперь мы должны сопоставлять положения Устава не только с тем международным правом, которое было действительно для Германии и было преобразовано в национальное право, как мы говорим, но и с тем национальным уголовным правом, которое было обязательным для подсудимых во время совершения деяния. В конце концов, вполне возможно, что государство, являющееся членом сообщества государств, придерживается в своем уголовном праве более космополитических взглядов, чем действующее международное право. Какое-либо правило Устава, хотя и новое по отношению к действующему международному праву, может соответствовать уже существующему национальному праву, так что оно не будет представлять собой уголовный закон с обратной силой. Каким же образом нарушение мира между государствами — в частности, нарушение пактов о ненападении — трактовалось в том национальном уголовном праве, которому подсудимые подпадали во время подготовки и развязывания войны?

Возможно, в каком-то государстве угроза наказания могла нависнуть над теми лицами, которые подготовили, развязали или вели войну вопреки международным обязательствам этого государства. [56] Правда, это было бы совершенно непрактично, ибо исход войны определяет внутреннее сведение счетов. Ни один уголовный суд не станет угрожать победившему правительству, в то время как в случае поражения само поражение предоставляет масштаб для такого сведения счетов. Во всяком случае, положения Устава, касающиеся наказания за нарушение мира между государствами, являются новыми для национального уголовного права, которому подсудимые подчинялись во время совершения деяния. Если не быть готовым понимать фразу nulla poena sine lege praevia так, как ее понимают на европейском континенте, то есть в смысле того, что право в значении lex — это правило, установленное государством, государственный закон, а придерживаться мнения, которое — насколько я могу судить — свойственно английским мыслителям-юристам, а именно, что законом в смысле lex может быть также глубоко укоренившееся правило этики или морали, то у нас все равно остается один вопрос: так или иначе, чувствовали ли подсудимые — бывшие министры, военачальники, руководители экономики, главы высших инстанций — во время совершения деяния или могли ли они хотя бы чувствовать, что поведение, которое ныне объявляется наказуемым в силу закона, имеющего обратную силу, изначально являлось нарушением их долга? Ответ на этот вопрос не может быть дан без понимания характера конституции Германского рейха в момент совершения деяния.

Германский рейх был включен в сообщество государств в той форме и с той конституцией, которая случайно была у него в любой данный момент. Так обстоит дело с каждым членом сообщества государств. Соединенные Штаты и Британская империя, Союз Советских Социалистических Республик и Французская Республика, Бразилия и Швейцария стоят в рамках семьи наций с такой конституцией, которая случайно имеется у них в данный момент.

Обвинение с полным основанием попыталось передать картину этой конкретной правовой структуры Рейха. Ни пытаясь получить такую картину, никто в этом процессе не сможет прийти к решению относительно правоты и неправоты. Кроме того, мне кажется, что многие этические вопросы, которые здесь поднимались, требуют предпринять такие усилия. Однако я боюсь, что с той картиной, которую представило обвинение, приблизиться к истине так близко, насколько это возможно, не удастся, несмотря на комплексный характер предмета.

Обвинение основывается на концепции заговора с целью завоевания мира со стороны нескольких дюжин преступников. Германское государство, если смотреть на вещи таким образом, становится лишь тенью или инструментом. Но это государство существовало уже давно; никто не мог отменить огромный вес его истории. Ряд фактов в его истории, внутренней и особенно внешней, обусловил приход Гитлера к власти или облегчил его для него, в то время как в этой истории были другие вещи, которые направляли, подталкивали, ограничивали или сдерживали Гитлера в его выборе целей и средств, а также способствовали успеху или неудаче его мер и предприятий.

Обвинение, безусловно, было право, придавая большое значение так называемому фюрерпринципу. Этот фюрерпринцип фактически — для глаз и еще больше для ушей немецкого народа и мира в целом — стал организационным руководящим принципом в развитии конституции Рейха после 1933 года.

Он никогда не был однозначным и значительно изменился по своему характеру с течением лет. В человеческой жизни руководство и господство несут в себе присущие им противоречия. Существует один, так сказать, бездуховный, механический способ управления человечеством, который заключается в господстве, в управлении путем издания приказов; и существует другой, который заключается в том, чтобы идти впереди, подавая пример и находя добровольное следование, в том, чтобы руководить, или как бы это ни называлось. Это различие между двумя принципиально разными методами управления людьми часто уже осложняется используемыми словами; в немецком языке, например, дело обстоит именно так, потому что «руководство» иногда подменяется бессознательным господством, в то время как господство временами называется руководством. Различение еще более затрудняется тем фактом, что руководство может чередоваться с господством в отношениях между одними и теми же лицами, или тем фактом, что методы, фактически применимые к руководству, используются при господстве, и наоборот. Перед каждым государством стоял, стоит и будет стоять вопрос о том, как увязать оба эти метода, чтобы они дополняли, поощряли и контролировали друг друга. Оба метода появляются постоянно и повсюду. Еще не было поистине господствующего правителя, который не был бы одновременно и руководителем, хотя мелким правителям этот закон также подчинен. И режим Гитлера действительно привел — по крайней мере поначалу — к синтезу обоих методов, который имел по крайней мере видимость потрясающей эффективности.

Этому синтезу приписывают — возможно, не без оснований — многое из того, что мир зафиксировал с удивлением, порой одобряя, но чаще неодобряя, в качестве результата неслыханной мобилизации, концентрации и возрастания энергии нации.

Этот примечательный синтез руководства и господства нашел свое максимальное выражение в самой персоне Гитлера, в его актах руководства, например, в его речах и в его приказах. Акты руководства и приказания Гитлера стали движущей силой немецкой политической жизни того времени. Прежде всего это явление должно быть принято во внимание правильно. Оно имеет абсолютно решающее значение при оценке огромной массы фактов, представленных здесь. Со всей осторожностью, которая естественна для людей, привыкших мыслить в научных категориях и питающих почти непреодолимое недоверие к любой попытке постичь и оценить события столь недавнего прошлого, человек, пожалуй, вправе высказать следующее утверждение: с течением лет Гитлер отводил акту приказа все более излюбленное место в ущерб актам руководства и в конце концов выдвинул его на передний план настолько, что приказы, а не акт руководства стали всецело определяющим фактором. Гитлер, человек из народа, все больше и больше становился диктатором. Речи, в которых он до тошноты повторял сам себя даже для самых благожелательных последователей и визгливо кричал к раздражению даже самых верных сподвижников, становились все реже, в то время как законодательная машина работала все быстрее и быстрее. Будущее время, возможно, осознает, в какой степени великое изменение в отношении немецкого народа к Гитлеру, которое начинало проявляться еще до войны, было причиной или следствием этой модификации.

Тогда как по вопросу поверхностному, а именно вопросу о том, как он желал именоваться, Гитлер настаивал на том, чтобы его больше не называли «фюрером и рейхсканцлером», а только «фюрером», способ управления государством шел по совершенно противоположному пути; руководство все больше исчезало, и оставалось голое господство. Приказы фюрера стали центральным элементом германского государственного здания.

В общественной иерархии это развитие сопровождалось скорее увеличением, чем уменьшением власти Гитлера. Подавляющее большинство немецких чиновников и офицеров не видели за организованным руководством ничего, кроме машины господства, облаченной в новый ярлык и, по возможности, еще более бюрократического характера, функционирующей бок о бок с унаследованным государственным аппаратом. Когда приказы Гитлера стали альфой и омегой, они чувствовали себя, так сказать, вернувшимися на старую знакомую колею. Странное и озадачивающее явление исчезло.

Они вернулись в свой мир субординации. Тем не менее это развитие придало приказам фюрера особую ауру святости и для них; приказам фюрера нельзя было противоречить. Можно было, пожалуй, выдвигать возражения; но если фюрер упорствовал в своем приказе, дело было решено. Его приказы были чем-то совершенно отличным от приказов любого должностного лица в иерархии подчиненных ему лиц.

Здесь мы подходим к фундаментальному вопросу в этом процессе: какое положение занимали приказы Гитлера в общем строе Германии? Относились ли они к числу тех приказов, которые были отвергнуты Уставом этого Суда в качестве оснований для исключения наказания?

Юристу, выросшему в условиях привычек правового государства, было, пожалуй, труднее, чем другим людям, наблюдать за медленным, а затем все более быстрым разрушением той правовой основы, на которой держалось государство; он так и не почувствовал себя как дома в новом порядке и всегда оставался наполовину вне его. И все же именно поэтому он, вероятно, лучше кого бы то ни было знает особенности этого нового порядка и может попытаться сделать их понятными.