«Трансцендентализм в Новой Англии: История»

Он продолжает:

«Женщину я всегда считал равной мужчине — точнее говоря, эквивалентной мужчине; превосходящей в некоторых вещах, уступающей в некоторых других; уступающей в низших качествах, в массе тела и массе мозга; превосходящей в высших и более тонких качествах — в моральной силе совести, любящей силе привязанности, религиозной силе души; равной в целом и, конечно, имеющей право на те же права, что и мужчина; те же права ума, тела и имущества; те же домашние, социальные, церковные и политические права, что и мужчина, и удерживаемой от пользования ими только силой, а не правом; но самой предназначенной однажды обрести их все».

Вера в духовное превосходство женщины была частью кредо трансценденталиста; она была тесно связана с его почтением к внутренним, поэтическим, эмоциональным натурам; с его предпочтением чувства перед мыслью, спонтанности перед волей. В иерархии Паркер отводил первое место «религиозной способности», как он её называл, которая давала непосредственное видение духовной истины; второе место отводилось привязанностям; совесть он ставил ниже их; а ниже всего стоял интеллект. Рациональные способности считались подчиненными инстинктивным, или, скорее, рациональное и инстинктивное считались совпадающими. Поскольку женская характеристика — это привязанность, которая спонтанна, а мужская — интеллект, который таковым не является, женское ставилось выше мужского — любовь выше света, жалость выше справедливости, сочувствие выше правоты, сострадание выше равенства. Паркер обладал женскими атрибутами и был слегка влюблен в них; думал или пытался думать, что они — слава его мужественности; но мужское в нем сильно преобладало. Людям в целом казалось, что он меняет свой собственный порядок на практике. Слабых, зависимых, мечтательных людей он не терпел; сентиментальность была его отвращением; только моральный элемент вызывал его абсолютное уважение. Мужеподобные женщины были столь же неприятны; хотя он восхищался гением Маргарет Фуллер, его личное влечение к ней редко приводило его в её общество. То, что человек, устроенный так, как он, — самоуверенный до агрессивности, склонный быть произвольным, догматичным и властным, обладающий колоссальной силой воли и мастерской силой совести, — вступил, как он это сделал, в защиту прав африканцев и прерогатив женщины, является доказательством того, с какой искренностью он принял трансцендентальную философию. Это была, действительно, вера для него, которая управляла его жизнью и определяла его карьеру. Она дала ему его поручение как пророку, реформатору, филантропу. Это было освящающее масло, которое освящало его, от макушки до подошв его ног.

Паркер верил в евангелие трансцендентализма и был полностью убежден, что оно станет евангелием будущего. «Религия, которую я проповедую, — имел он обыкновение говорить, — будет религией просвещенных людей в течение следующих тысячи лет». Он предвидел земное бессмертие для своей мысли, широкое распространение своих книг, быстрый путь для своего слова среди людей. Ожидание казалось не неразумным двадцать лет назад.

Предсказание до сих пор не оправдалось. Паркер умер в 1860 году, накануне гражданской войны, которую он предсказал шестнадцать лет назад. Война была по-настоящему закончена, предпринимались усилия возродить память пророка и осуществить заветную цель его сердца. Но их неуспех во многом доказал — то, что не нуждалось в доказательствах, — что пророчества могут не сбыться, языки умолкнуть, а знание пройти. Философия, с которой Паркер боролся, которую высмеивал и презирал, объявлял самоопровергнутой и самоосужденной, возродилась под новым именем как «философия опыта», исповедуется способнейшими мыслителями дня, преподается в высоких местах во имя науки, выставляется как надежда человека; вероучения, которые он называл иррациональными и считал устаревшими, всё еще номинально господствуют над умами людей; христианство буквы и формы — единственное христианство, которое официально признано; евангелие — всё еще институт, а не вера; возрожденчество имеет монополию на религиозный энтузиазм; проповедование уступает место лекциям; кафедра была убрана; только науке позволено говорить с властью; литература, журналистика, политика, торговля привлекают молодых людей, которые когда-то искали служения; благородные проповедники благородного евангелия — немногие оставшиеся идеалисты, которые сохранили веру своей юности; они стареют; один за другим они покидают свое место, и нет никого, подобного им, чтобы заполнить его. Паркер был одним из последних великих проповедников, которые говорили с силой, неся поручение от души. Поручения, которые выдает душа, на данный момент дискредитированы, и дискредитированными они будут до тех пор, пока идеальная философия является изгоем среди людей. Если эта философия возродится, дни великой проповеди вернутся вместе с ней. Библии будут читать, гимны петь, а проповеди произносить перед толпами с кафедр. Лицей и газета займут подчиненное положение как средства социального и морального влияния, и пророки восстановят свою угасающую репутацию. До тех пор работа, которую они делали при жизни, должна свидетельствовать об их величии перед теми, кто может оценить её по достоинству.

XIII.

ЧЕЛОВЕК ЛИТЕРАТУРЫ.

Человек, который был столь же влиятелен, как и любой другой, в посеве семян трансцендентальной философии на добрую почву и в показе того, к чему стремились её принципы, известен сейчас, и с самого начала был известен, главным образом как человек литературы, вдумчивый наблюдатель, внимательный исследователь и серьезный искатель знаний. Джордж Рипли, на год старше Эмерсона, был одним из предтеч и пророков нового устроения. Он был по темпераменту, как и по подготовке, ученым, читателем книг, проницателем мнений, преданным идеям. Ум такой ясности и безмятежности, точного суждения, тонкого вкуса и редкого мастерства в использовании языка, письменного и устного, был очень ценен при введении, определении и интерпретации обширных, смутных мыслей, которые горели в умах спекулятивных людей. Он был одним из первых в Америке, кто овладел немецким языком; и, поскольку его склад ума был философским и теологическим, он стал средой, через которую французская и немецкая мысль проложила путь в Новую Англию. Он был импортером, читателем и кредитором новых книг живых континентальных мыслителей. Его библиотека содержала богатую коллекцию работ по философии, теологии, герменевтике, критике Ветхого и Нового Заветов и богословию в его различных отраслях догматики и чувства. Он был близок с Н. Л. Фротингемом и Конверсом Фрэнсисом, замечательным ученым, гостеприимным и независимым мыслителем, восторженным и гуманным верующим, центром и щедрым распространителем обильных интеллектуальных даров всем, кто попадал в сферу его досягаемости. Теодор Паркер был интеллектуальным продуктом этих двух людей, Конверса Фрэнсиса и Джорджа Рипли. Первый питал его страсть к знаниям; второй, в период его жизни в богословской школе, дал направление его мысли. Книги, которые больше всего определили склад ума Паркера, были взяты из библиотеки мистера Рипли. В течение значительного времени, в начале служения Паркера, они были близкими и совершенно родственными друзьями. Они гуляли и разговаривали вместе; совершали долгие экскурсии; посещали конвенции; были членами одного клуба или кружка; участвовали в дискуссиях, в которых принимали участие Эмерсон, Чэннинг, Хедж, Кларк, Олкотт; и, хотя расстались в дальнейшей жизни из-за обстоятельств, которые назначили их на разные сферы деятельности, — один в Бостоне, другой в Нью-Йорке, — они оставались до конца постоянными и сердечными доброжелателями. В конце своей жизни Паркер выразил надежду, что Рипли может стать его биографом.

Мистер Рипли готовился к служению в Кембриджской богословской школе; в 1826 году принял приглашение стать пастором и проповедником церкви, организованной всего восемнадцать месяцев назад, и в течение двух месяцев совершавшей богослужения в своем новом молитвенном доме на Перчейз-стрит в Бостоне. Рукоположение состоялось в среду, 8 ноября того же года. «Под его руководством, — сказал его преемник, преподобный Дж. И. Т. Кулидж в 1848 году, — общество выросло из очень малых начал до силы и процветания. Как проповедник, он вызывал глубочайший интерес, а как преданный пастор — самую теплую привязанность, которая до сих пор живет, глубокая и сильная, в сердцах тех, кто был объектом его совета и пастырской заботы. По прошествии почти пятнадцати лет связь была разорвана по причинам, которые нисколько не затронули отношения дружбы и взаимного уважения между сторонами. Для меня было большим удовлетворением, когда я проходил среди вас, слышать снова и снова выражения любви и интереса, с которыми вы вспоминаете служение вашего первого служителя в этой церкви». То, что это не было просто формальной данью, которую требовали любезности профессии, доказывается, насколько это вообще можно доказать, опубликованной перепиской между пастором и его прихожанами, откровенными заявлениями пастора в его прощальной речи и замечательным письмом, которое подробно обсуждало причины, приведшие к разделению пастора и его паствы. В этом длинном и откровенном письме церкви мистер Рипли объявил себя трансценденталистом и выразил свою симпатию к движениям, более широким, чем те, которые представляла христианская церковь.

Заявление было едва ли необходимым. Мистер Рипли был известен как автор рецензии на «Обоснование религиозного исследования» Мартино, которая вызвала такие жаркие споры; его перевод «Философских сборников» Кузена с важным введением привлек внимание литературных кругов; том дискурсов под названием «Дискурсы по философии религии», включающий семь проповедей, произнесенных в ходе его регулярного служения, не оставлял ни у кого сомнений относительно его позиции. Спор с Эндрюсом Нортоном о «Последней форме неверности» велся в 1840 году, за год до окончания служения мистера Рипли. Спокойствие тона, которое характеризовало все эти писания, ясность и безмятежность изложения, кажущееся легкое избегание крайностей, отсутствие страсти показывали превосходство интеллекта над чувством. И всё же чувства должно было быть много. Его было много в обществе; его было много среди духовенства его деноминации; то, что оно нашло выражение внутри его собственного общества, выдается в прощальной проповеди; то, что его собственное сердце было глубоко затронуто, было признано тем фактом, что в самый день после того, как были произнесены его прощальные слова прихожанам — 29 марта 1841 года, — мистер Рипли начал свое новое служение в Брук-Фарм.

Характер этой Ассоциации был описан в предыдущей главе с такой тщательностью деталей, какая необходима, и цели её инициаторов были достаточно обозначены. Основатель её не был «доктринером», но филантропом на идеальных принципах. С системами социализма, распространенными в Париже, он был в тот период совершенно не знаком. Имя Шарля Фурье было ему незнакомо. Он имел веру в душу и в пророчество души о добре; он видел, что пророчество не услышано, что общество покоится на принципах, которые душа ненавидела; что между видениями духовной философии и горькими реальностями порока, нищеты, греха в человеческой жизни существовал неутолимый конфликт; и он был полон решимости сделать то, что один человек мог, чтобы создать новую землю в подготовке к новому небу. Он принял Евангелие на веру и отправился демонстрировать силу его принципов, показывая, что Блаженства — это нечто более существенное, чем мечты. Его дорогая библиотека со всеми её любимыми книгами была выставлена на продажу с публичного аукциона, и цена её, вместе со всем остальным, чем он обладал, была посвящена делу человечества, которое он имел в сердце. У него не было детей и мало связей с родней; но социальное положение духовенства было выше любого светского положения в Новой Англии в то время; предрассудки и антипатии клерикального порядка были упрямы; лидеры мнений в государстве и церкви были консервативны до степени, в которую нам трудно поверить; путь реформатора был усеян терниями и окружен трудностями, наиболее грозными для чувствительных душ. Мистер Эмерсон ушел со своего служения девять лет назад, и по той же причине, что он был трансценденталистом, но удалился в мирные прогулки литературы и не предпринимал реальных нападок на социальные институты. Мистер Рипли связал себя сразу с людьми, не имеющими мирского веса, провозгласил принципы, которые были признаны вульгарными в изысканных кругах, и идентифицировал себя с предприятием, которое любезные называли провидческим, а нелюбезные — диким и революционным. Но его убеждение было ясным, и его воля была твердой. Поддерживаемый полной симпатией очень благородной женщины, его жены, — которая была едина с ним в стремлении, цели и усилиях, пока предприятие не закончилось, — он оставил «мир» позади, продал всё и последовал за Учителем.

Мистер и миссис Рипли были душой Ассоциации Брук-Фарм. Их непоколебимая энергия, неизменная бодрость, неисчерпаемая сладость и веселость помогали поддерживать тон учреждения, предотвращать его превращение в обыденность и удерживать там людей, от характера которых зависел моральный и интеллектуальный стандарт. Благодаря им эксперимент продолжался так долго, как он продолжался — шесть лет; что, пока он шел, он избегал, как это было, обычного скандала и упреков, которые приносят крах схемам такого рода; и что, когда он наконец закончился катастрофой, он вызывал симпатию, а не презрение, и оставил после себя сладкую память. Основатель был последним, кто покинул место своего труда и тщетных усилий; он покинул его, сделав все необходимые приготовления для погашения долгов, которые только благодаря упорным трудам в журналистике он смог впоследствии оплатить.

В уме мистера Рипли Идея была верховной. В 1844 году он вместе с мистером Даной и мистером Чэннингом читал лекции и выступал о принципах Ассоциации — иностранная литература по предмету была ему тогда более знакома — рекомендовал доктрину Фурье и был готов к более симпатизирующему пропагандизму, чем он задумывал до сих пор. В 1845 году был запущен «Харбинджер» — еженедельный журнал, посвященный социальному и политическому прогрессу; издаваемый Фалангой Брук-Фарм. Проспект, написанный мистером Рипли, сделал это объявление: «Принципы универсального единства, преподаваемые Шарлем Фурье в их применении к обществу, мы верим, лежат в основании всего подлинного социального прогресса; и нашей целью всегда будет обсуждать и защищать эти принципы без всякого сектантского фанатизма и в католическом и всеобъемлющем духе их великого первооткрывателя». Вступительное уведомление тем же пером, среди прочих вещей, касающихся целей и намерений газеты, содержало этот отрывок:

«Интересы социального реформирования будут рассматриваться как первостепенные по отношению ко всем другим во всем, что допущено на страницы "Харбинджера". Мы не позволим никакой привязанности к литературе, никакому вкусу к абстрактным дискуссиям, никакой любви к чисто интеллектуальным теориям соблазнить нас от нашей преданности делу угнетенных, попранных, оскорбленных и обиженных масс наших ближних. Каждая пульсация нашего существа вибрирует в сочувствии к несправедливостям трудящихся миллионов; и каждое мудрое усилие для их скорейшего освобождения найдет в нас решительных и неукротимых защитников. Если кто-то воображает из литературного тона предыдущих замечаний, что мы равнодушны к радикальному движению на благо масс, которое является венчающей славой девятнадцатого века, они скоро обнаружат свою вопиющую ошибку. Этому движению, освященному религиозным принципом, поддерживаемому ужасным чувством справедливости и подбадриваемому ярчайшими надеждами на будущее добро, посвящены все наши силы, таланты и достижения. Мы ищем аудиторию среди изысканных и образованных кругов, к которым проложит путь характер нашей газеты; но нас также будет читать смуглый и потный ремесленник; рабочий найдет в нас еще одного чемпиона; и многие сердца, борющиеся с тайной надеждой, которую никакой груз забот и труда не может полностью подавить, изльют на нас свои благословения, пока мы трудимся за равные права для всех».

За четыре года своего существования газета была верна этому грандиозному и высокопарному обещанию. Мощная компания писателей внесла свой труд, чтобы помочь продвижению плана. Журнал был богатым и сверкающим. Литературная критика была работой способных перьев; музыкальная и художественная критика была в руках самых компетентных судей в стране; эстетика не была забыта; стихи были превосходны; но социальные вопросы были первостепенного значения. Они никогда не рассматривались пренебрежительно, и отношение к ним никогда не отклонялось от высокого стандарта, предложенного редакторами. Список его авторов содержал имена Стивена Перла Эндрюса, Альберта Брисбена, У. Х. Чэннинга, У. Э. Чэннинга, Уолтера Чэннинга, Джеймса Фримена Кларка, Джорджа Х. Калверта, Дж. Дж. Кука, А. Дж. Х. Дюганна, К. П. Кранча, Джорджа У. Кертиса, Чарльза А. Даны, Дж. С. Дуайта, Хораса Грили, Парка Годвина, Ф. Х. Хеджа, Т. У. Хиггинсона, М. Э. Лазаруса, Дж. Р. Лоуэлла, Осборна Макдэниела, Джорджа Рипли, С. Д. Роббинса, Л. У. Рикмана, Ф. Г. Шоу, У. У. Стори, Генри Джеймса, Джона Г. Уиттиера, Дж. Дж. Г. Уилкинсона — самая замечательная коллекция мощных имен.

Отделы, кажется, не были систематически организованы, но писатели присылали то, что у них было, один и тот же писатель предоставлял статьи по целому ряду тем. Мистер Ф. Г. Шоу опубликовал в последовательных номерах замечательный перевод «Консуэло» Жорж Санд и писал против несправедливостей принципа конкуренции в торговле. К. А. Дана замечал книги, сообщал о движениях, критиковал людей и меры, переводил поэзию с немецкого и присылал стихи мистического и сентиментального характера собственного сочинения. К. П. Кранч вносил стихи и критику по искусству и музыке. Дж. С. Дуайт уделял внимание музыкальному отделу, но также писал книжные рецензии и статьи по социальной проблеме. У. Х. Чэннинг изливал свою горящую душу в обличении социального зла и рисовал в ярких красках обещание будущего. Г. У. Кертис присылал поэзию и заметки о литературе и музыке в Нью-Йорке. Т. У. Хиггинсон напечатал там свой «Гимн человечеству». Господа Брисбен, Годвин и Грили ограничивались социальными проблемами, выполняя большую часть тяжелой работы. Мистер Рипли, управляющий редактор, контролировал всё; писал много сам о различных аспектах Ассоциации; сообщал о прогрессе дела дома и за рубежом; отвечал на возражения, которые были распространены в популярном предрассудке, и придавал газете ободряющий тон своего веселого, искреннего духа.

Как интерпретировалось «Харбинджером», дело Ассоциации было гостеприимным и гуманным. Техничности специальных систем избегались; сухие дискуссии о теории и методе откладывались в сторону; щедрое сочувствие проявлялось к филантропическим работникам в других областях; тон плача никогда не был слышен, и ожидания будущего были неизменно яркими и смелыми. Когда реформаторы выраженного типа, как аболиционисты, говорили о нем пренебрежительно как о журнале «в лайковых перчатках», который боялся испачкать пальцы в уродливых делах, таких как рабство, ассоциационисты объясняли, что их план был более всеобъемлющим; что они били в корень всякого рода рабства; и что худшие беды исчезнут, когда их благотворный принцип будет признан. То, что «Харбинджер» должен был прожить не дольше, чем он прожил, с таким корпусом писателей и таким великим делом — последний номер датирован 10 февраля 1849 года, — может быть объяснено слабым влиянием социализма в этой стране. В Европе сердца рабочих людей были в нем. Он возник среди них, выражал их актуальные печали, отвечал на их живые вопросы, обещал удовлетворение их нуждам и предсказывал единственное будущее, которое они могли представить как хоть сколько-нибудь возможное. Здесь это была импортированная спекуляция; рабочие люди не были пригнаны к нему в поисках убежища от своей нищеты; они не задавали вопросов, на которые он предлагал ответить, и он не выдвигал перспектив, которые радовали бы их глаза. Адвокаты его были культурными людьми, литературными и эстетическими, которые представляли лучшее, что старый мир мог дать, а не худшее, что Новый Свет испытал; и их слова не встретили отклика у множества, от чьего имени они были произнесены. Америка была озабочена тогда вопросами ужасного момента. Агитация против рабства захватила всю страну; она была в политике, в журналистике, в литературе, в общественном зале и гостиной. Её проблемы были непосредственными и неотложными. У людей не было ни голов, ни сердец для схем всеобъемлющего охвата, которые должны быть терпеливо обдуманы и созреть для поколений. Никакие таланты, никакой блеск, никакая искренность даже не вовлекли бы интерес в то, что казалось провидческим, как бы славно ни было видение. Социалистические предприятия в Америке были все недолговечны. Брук-Фарм была идиллией; а во времена эпосов идиллия легко забывается.

Кончина «Харбинджера» была концом этой фазы трансцендентализма. Мечта о царстве небесном угасла. Апостолы были рассеяны. Некоторые сохранили свою веру и показали свою верность в других местах и другой работе. Трое или четверо ушли в Римскую церковь и нашли покой на её древнем лоне. Другие нашли поле для своих талантов в литературе, которую они украсили своим гением и облагородили своими идеями. Другие посвятили себя журналистике. Из последних был Джордж Рипли. «Нью-Йорк Трибьюн» предложила ему пост литературного критика в своем редакционном штате. Эту позицию он занимал в течение двадцати пяти лет, способом, почетным для него самого и для хорошей литературы. В его власти было помочь развитию литературы в Америке, многими способами, поощряя молодых писателей; давая направление амбициозным, но незрелым дарованиям; устанавливая стандарт суждения, высокий, не будучи неразумным, и строгий, не будучи суровым. Большое знакомство с книгами, культурный вкус, гостеприимная оценка, сердечная любовь к хорошей литературной работе, сердечная неприязнь к плохой, справедливая оценка прав и обязанностей литературных людей и должности, которую они должны занимать в республиканском сообществе, отметили его управление отделом, назначенным ему. Он считал своим долгом делать интеллектуальные отчеты о текущей литературе, с достаточным количеством критики, чтобы передать свое собственное мнение о её характере, не диктуя мнений другим. Никчемные книги получали свое, а достойные книги получали свое в полной мере. Книги, в которых достоинство и никчемность были объединены, дискриминационно обрабатывались, акцент делался на лучших качествах. Многие из рецензий были эссе, полными проницательности. Все показывали то уважение к уму, которое можно было ожидать от того, кто так тщательно обучен.

Мистер Рипли был верен идеям, с которыми он начал в своей ранней жизни. Его период философского пропагандизма закончился; его юношеский энтузиазм растратил себя в экспериментах, которые испытание доказало быть преждевременными, по крайней мере, если не существенно непрактичными; его мечты угасли, когда его усилия закончились разочарованием, он удалился от публичного взгляда, не будучи ни подавленным, ни угрюмым. Его интерес к философии продолжается без уменьшения; его надежда на человека, хотя более сдержанная, ясна; его вера в духовную основу религии безмятежна. Разочарование не сделало его горьким, безрассудным или легкомысленным. Его сила морального негодования против зла и порочности не повреждена, хотя она больше не прорывается с прежней яростью. Веселая мудрость, полученная мыслью и опытом печали, смягчает его суждение о людях и мерах. Его уверенность — в культуре, в литературе, щедро интерпретированной и поощряемой, в идеях, честно принятых и свободно выраженных.

Трансценденталист сохраняет свою существенную веру. В общем, трансценденталисты делали это. Это была вера, слишком глубоко посаженная, слишком благородно иллюстрированная, слишком пылкая и красивая в юности, чтобы быть отложенной в старости. Джеймс Уокер умер в зрелости её; Паркер умер в силе её; другие — старые и серьезные люди теперь — живут в радости её. Немногие, кто отпал, сделали это, некоторые под давлением мирского соблазна — они не имея глубины корня — и некоторые под влиянием научного учения, которое потрясло основание их психологии. Оригинальные ученики, не испуганные знаками смерти, всё еще верят в Учителя и живут в надежде на его воскресение.

XIV.

МАЛЫЕ ПРОРОКИ.

Так называемые Малые пророки Ветхого Завета обязаны этим обозначением краткости, а не незначительности своих высказываний. Они были среди самых пылких и возвышенных еврейских бардов, менее поддерживаемых в своем полете, чем их великие собратья, но с таким же количеством древнего огня, как любой из них. Уместно сказать столько, чтобы оправдать применение названия к людям, которые претендуют на упоминание сейчас как выдающиеся в трансцендентальном движении.

Уильяма Генри Чэннинга не совсем справедливо причисляют к второстепенным пророкам, даже с учетом этого объяснения, ибо он был столь же плодовит, сколь и неистово энергичен. Племянник великого доктора Чэннинга — его любимый племянник благодаря своей моральной искренности и глубокой симпатии к взглядам, которые воздавали должное человеческой природе и прославляли бытие человека, — он вырос в самой чистой атмосфере, какую только могла дать Новая Англия, — самой интеллектуальной, самой животворной. Он родился в один год с Теодором Паркером, всего на три месяца раньше, и был порождением того же духовного климата. Он получил образование в Гарварде и готовился к пасторскому служению в Кембриджской школе богословия, где тогда бродили новые идеи. Он окончил ее за год до того, как туда поступил Паркер. Его имя было заметным среди агитаторов новой веры. Он был автором статей для «Диала». В 1848 году он опубликовал трехтомные мемуары своего дяди, доказав свою пригодность к этой задаче искренностью, с которой он ее выполнил. В 1840 году он перевел «Этику» Жуффруа в двух томах для серии Рипли «Образцы иностранной классической литературы». В 1852 году он принял участие в написании мемуаров Маргарет Фуллер, причем второй том был по большей части его работой. «Жизнь и труды Джеймса Г. Перкинса» из Цинциннати, пионера рационализма на Западе, вышли из-под его пера более уместно, чем из-под чьего-либо еще. В «Западном вестнике», который он редактировал в течение года; в «Настоящем» и «Духе времени» — недолговечных журналах, душой которых он был; в «Предвестнике», для которого он был щедрым и отзывчивым автором, — он проявил свой незаурядный талант. Интенсивность его натуры, его открытость, прямота и духовная чуткость, пылкость стремлений и откровенность делали для него невыносимыми должность оседлого пастора и монотонную рутину проповедника. Он был пророком, который переходил с места на место с вестью о радости и надежде. Мидвилл, Цинциннати, Нашуа, Рочестер, Бостон и Нью-Йорк были сценами его пасторского служения. Его проповеди повсюду посещали самые ясные умы и самые глубокие сердца. В Нью-Йорке его община состояла исключительно из свободных элементов: «выходцев» из церквей, реформаторов, радикалов всех мастей. Его владение языком, свободная манера речи, музыкальный голос, выразительное лицо, благородный вид, необычайная способность зажигать энтузиазм, богатство и смелость мысли, высокие стандарты характера делали его в расцвете лет чарующим оратором.

Очень рано в своей карьере мистер Чэннинг примкнул к трансцендентальной философии в интерпретации французской школы, ибо обладал быстротой восприятия, легкостью изложения, чувствительностью к эффектам, страстью к четким формулировкам и правдоподобным обобщениям, которые отличают французский гений от немецкого и английского. Предисловие к «Этике» Жуффруа содержало принципы французской философской школы, которые, судя по его одобрительному тону, он принял сам:

Что психология является основой философии.

Что высшие проблемы онтологии могут быть решены путем индукции из фактов, которые устанавливает психология.

Что психология и история философии взаимно объясняют друг друга.

С этими идеями, прочно укоренившимися в его сознании, он отправился на пророческую миссию, которой оставался неизменно верен.

Мы впервые увидели его на съезде в Бостоне, созванном реформаторами, требовавшими отмены смертной казни. Там было несколько ораторов — Эдвин Х. Чапин, тогда еще находившийся в зените своего морального энтузиазма, Уэнделл Филлипс, уже известный как агитатор и оратор, — все они хорошо говорили со своих разных позиций, но образ Чэннинга сегодня наиболее отчетлив в памяти. Его манера, поза, речь — все это вспоминается. Аргументы, которые он использовал, остаются в памяти. Он не тратил слов на второстепенные детали, а сразу занимал позицию идеалиста: человек есть существо священное, жизнь — священный дар, а любовь — правило божественного закона. Чапин гремел; Филлипс критиковал и жалил; Чэннинг горел чистым энтузиазмом, который возносил души в небесную высь и делал все возможности справедливости кажущимися осуществимыми. Он не спорил и не обличал; он пророчествовал. В его словах не было ни капли презрения или ненависти; но были пассажи трогательной силы, описывающие влияние мягкости и отклик, который самые ожесточенные сердца давали на нее, что заставляло слушателей стыдиться своей мстительности. На платформе борьбы против рабства его позиция была такой же. Не было более убедительного оратора.

В споре между унитариями трансцендентального толка и представителями противоположной школы симпатии мистера Чэннинга были на стороне первых, но он не принимал в нем сколько-нибудь заметного публичного участия. Он питал отвращение к полемике; вопросы сектантских мнений и организации мало интересовали его. Его ум жил широкими принципами и позитивными идеями; метод, в который он верил, заключался в том, чтобы привлекать умы к истине великодушными призывами, тем самым вытесняя заблуждения. Против всего, что напоминало несправедливость или нетерпимость, он протестовал горячо, но был готов оставить полемику другим; то, что он говорил, было проникнуто верой в более широкие и всеобъемлющие убеждения. Он питал страсть к вселенскости, которая отчасти проистекала из его темперамента, а отчасти — из эклектизма, который он исповедовал. Его слово примиряло, как и его влияние, которое никогда не ассоциировалось с партийностью.

Мистер Чэннинг рано увлекся тем, как духовная философия соотносится с проблемами общества, возвышением рабочего класса, спасением человечества от нищеты и преступности. Как интерпретатор христианского социализма он проявлял неустанную активность. Он принимал участие в дискуссиях, которые привели к эксперименту в Брук-Фарм, и был близко знаком с его проектированием, сам всецело веря в реорганизацию общества на принципах справедливости. Если бы обстоятельства позволили — он тогда был пастором церкви в Цинциннати и был сильно занят профессиональными обязанностями, — он бы присоединился к ассоциации Брук-Фарм. Как бы то ни было, он посещал ее, когда мог, проводя там по несколько дней подряд. В 1844 году, когда был сформирован союз с нью-йоркскими социалистами и лидеры отправились просвещать и стимулировать общественное мнение по этому вопросу, мистер Чэннинг добросовестно работал в качестве лектора. Он был президентом Бостонского союза ассоциационистов и написал книгу о христианской церкви и моральной реформе. С самого начала, будучи человеком умозрительного, философского и экспериментального склада ума, он придерживался более систематических взглядов, чем это было принято среди новоанглийских социалистов, но принцип любви всегда значил для него больше, чем мнения или схемы. Его взгляды совпадали с фурьеризмом, но сердце его было христианским. После провала ассоциативных планов его друзей и угасания интереса к социализму по эту сторону Атлантики его мысли обратились к христианской церкви как к провиденциально назначенному средству достижения того, чего утописты не смогли достичь. Он никогда не был церковником; никогда не отказывался от взглядов, которые делали его независимым проповедником; но он никогда не терял веры в пасторское служение; его надежды обратились к религиозным институтам как к обладающим идеальными потенциями, в которые он верил; он искал веры и любви в Евангелии и стремился извлечь уроки милосердия, внушенные Иисусом; освободить их из рук формалистов и сектантов; примирить партии и церкви; найти общую почву, на которой могли бы стоять и трудиться все верующие, — такова была его цель. Если бы его вера не была всеобъемлющей для всех форм религиозного чувства, он мог бы в Англии, где прожил так долго, стать сторонником «широкой церкви». Но христианство, по его мнению, было лишь одной из многих религий, все из которых по сути божественны, и он не мог принадлежать ни к какой церкви, менее широкой, чем церковь вселенская.

В течение части Гражданской войны мистер Чэннинг находился в Вашингтоне, проповедуя евангелие свободы и лояльности и работая в госпиталях с неустанной преданностью, благодарный за возможность воплотить в жизнь энтузиазм своей страстной души. Позже он вновь посетил свою родную страну и проявил интерес к делу религиозной свободы и единства.

Имя Чэннинга заметно в истории американского идеализма. Другой племянник доктора Чэннинга, Уильям Эллери Чэннинг — человек оригинальной силы ума и характера, смелый искатель в литературе и жизни, независимых идей, принципов и поступков, аболиционист, друг Гаррисона и Паркера, реформатор и философ, автор многих томов, — писал стихи и прозу для «Диала», а в 1873 году — биографию Генри Торо.

В списке трансценденталистов нельзя забывать Сайруса Огастеса Бартола, парящий ум, влюбленный в мысли о божественном, неразрывно запутавшийся в сетях спекуляций. Острый и блестящий, но своенравный; с быстрым глазом на аналогии, причудливый и эксцентричный, с ясными интуициями, проблесками, поразительно светлыми восприятиями; но без твердой приверженности какой-либо системе, а потому его трудно классифицировать по какой-либо школе. В унитарианском споре, который был испытанием духа, наблюдателям не всегда было ясно, к какому лагерю он принадлежит; не потому, что его фундаментальный принцип был неустойчив, а потому, что его любопытный и критический ум задерживался на соображениях, которые другие не видели; и его абсолютная искренность давала выражение настроениям чувств, когда они проходили через него. Некоторые слова в прощальном письме Паркера к нему, кажется, подразумевают, что в критические моменты они были по разные стороны, но разница вряд ли касалась фундаментальных истин. Никто не был дальше от школы Локка, Пейли или Бентама, чем С. А. Бартол. Его трансцендентализм имел свой собственный оттенок; он не был сделан по какому-либо шаблону; он приобрел свой цвет от оригинального гения, освещенного разнообразным чтением книг и глубокой медитацией в уединении кабинета, а также общением с природой, почитателем которой он является, подобно ребенку. Никакое богатство человеческого сочувствия не мешает ему быть одиночкой. Его песня лирична; его пророчество падает, как голос с облаков. В потрясениях своего времени он принимал мало участия; организованные и ассоциативные усилия не привлекали его. Многим он представляется образцовым трансценденталистом, ибо кажется человеком, который живет над облаками, — хотя и не всегда над ними.

Его вера в душу никогда не знала затмения. Она становится сильнее в своей борьбе и ликует по мере того, как природа и жизнь пытаются смутить ее. Балласт для него — это крылья.

«Трансцендентализм опирается на те идеи в разуме, которые являются законами в жизни. Говорят, что пантеизм растворяет человека и природу в Боге; материализм — Бога и человека в природе, а трансцендентализм — Бога и природу в человеке. Но трансценденталист, по крайней мере, оклеветан и заключен в тюрьму определением, которое так изящно за счет истины. Он сделал сознание, а не чувство, основанием истины; и в нынешней преданности физической науке и повороте философии к построению вселенной на фундаментах материи нам нужно защитить и подтвердить его обещание. Выращена ли душа на первобытной скале? Или нет никакой первобытной скалы, а есть лишь отложение духа — следовательно, в своей низшей форме живое и вечно поднимающееся в организм, чтобы снова достичь вершины вечного круга, как в колодце одно ведро опускается пустым, а другое поднимается полным? Ошибка в том, чтобы делать вечные вещи предметами спора, а не созерцания».

«Наша душа старше нашего организма. Она предшествует своей оболочке. Она причина, а не следствие своих материальных элементов; иначе, как понимают материалисты, она не существует».

«Что это такое, что принимает страдания от Всевышнего, защищает Провидение, которое наносит свои беды, поддерживает дело своего карателя, очищает себя в пучине своего страдания от всякого презрения к Его заповедям и делает свои агонии балками и стропилами триумфа, который оно строит? Это бессмертный принцип. Это неразрушимая сущность. Это часть и доля Божества, которое оно обожает. Оно может умереть не больше, чем Он. Ему не нужно больше страхования жизни, чем его автору. Доказать его право? Оно само является доказательством всего остального. Оно субстанциально, а все остальное — лишь прилагательное. Это царство, к которому все приложится».

Это было опубликовано в 1872 году и доказывает, что один трансценденталист сохранил свою веру.

Джеймс Фримен Кларк заслуживает того, чтобы быть причисленным к «малым пророкам» не больше, чем кто-либо другой, ибо он был одним из первых трансценденталистов, современником и близким союзником Паркера, сотрудником Чэннинга, близким другом и корреспондентом мисс Фуллер, сочувствующим Олкотту в его попытках спиритуализировать образование, частым автором «Диала», интеллектуальным товарищем блестящих умов, которые сделали эту эпоху тем, чем она была. Но его интерес не ограничивался школой, и технические детали трансцендентального движения не смущали его; его вселенский ум вбирал мнения всех оттенков и людей всех вероисповеданий. Его место скорее среди теологов и богословов, чем среди философов. Но хотя церковные вкусы уводили его от компании мыслителей, к которой он принадлежал интеллектуально, а неизменный здравый смысл спасал его от крайностей, в которые впадали некоторые из них, трансценденталистом он был, и бескомпромиссным. Интуитивная философия была его путеводителем. Она давала ему уверенность в духовных истинах; она интерпретировала для него евангелия и Иисуса; она вдохновляла его усилия примирить верования, способствовать единству среди разрозненных сект, просвещать и искупать человечество. Его миссия была миссией духовного миротворца. Но, делая это, он верно работал над конкретными делами; был признанным и искренним аболиционистом во времена борьбы против рабства; всегда был противником войны, врагом мстительного и насильственного законодательства, сердечным другом и тружеником на ниве предоставления женщинам полных привилегий культуры и гражданства; человеком, в котором вера, надежда и милосердие изобиловали и изобилуют; человеком интеллектуальных убеждений, которые создали фундамент для его жизни.

Мистер Кларк — яркий пример того, как интуитивная философия заквасила весь ум. Она тесно связывала его как с радикалами, так и с консерваторами; с первыми — потому что его принцип подразумевал веру в прогресс; со вторыми — потому что он подразумевал уважение к прогрессу прошлых времен, который сохраняли институты. Его консерватизм свидетельствовал о верности его радикализма, и оба подтверждали лояльность его идеализма. Консервативный аспект трансцендентализма, который проявился в случае с мистером Чэннингом, никогда не покидавшим христианскую церковь, был еще более ярко проиллюстрирован мистером Кларком. Все его книги, но особенно «Десять великих религий», показывают силу трансцендентальной идеи воздавать должное всем формам веры и давать позитивные интерпретации доктринам, которые кажутся неясными и отталкивающими. Она обнаруживает истину в ошибочных вещах, добро в вещах злых.

Более примечательным примером этой тенденции является том Сэмюэла Джонсона о религиях Индии. Никто, кроме трансценденталиста, не смог бы извлечь столько глубокого духовного смысла из символов и практик этих древних верований. Интуитивная идея занимает свое место в центре, и сразу все вспыхивает славой.

«Человек божественно предвидит бесконечность своего разума, как только начинает медитировать и дышать».

«То, что глубокий теистический инстинкт, интуиция божественного и живого целого вовлечены в примитивные ментальные процессы, которые мы здесь изучаем, я считаю вне всякого сомнения».

«С первых стадий своего роста дух ткет свое собственное окружение; природа вечно является рефлексом его жизни, и что, как не неугасимое стремление к истине, могло заставить его выбрать Свет своим первым и самым дорогим символом, протягивая детскую руку, чтобы коснуться и обнять его, с радостным криком: "Это мое, мое, чтобы творить, мое, чтобы обожать!"»

«Человек не мог забыть этот чреватый откровением рассвет, открытие собственной силы возрождать жизнь вселенной».

«Человек здесь смутно осознает истину о том, что он создает и пересоздает свою собственную концепцию божественного; что откровение долга должно прийти в естественной деятельности его человеческих сил».

«Как далеко назад мы ни прослеживали бы жизнь человека, мы находим реку молитвы и хвалы, текущую так же естественно, как она течет сейчас; мы не можем найти ее начала, потому что не можем найти начала души».

Эти отрывки дают ключ к объяснению мистером Джонсоном восточных религий, а также к его небольшой монографии «Поклонение Иисусу» и к печатным лекциям, обращениям, эссе, проповедям, в которых темы религии, философии, политической и социальной реформы были глубоко рассмотрены.

Мистер Джонсон выступил тогда, когда волнение трансцендентализма проходило; «Диал» больше не отмечал интеллектуальные часы; унитарианский спор исчерпал свою ярость. Отчасти это было связано с этим, но в большей степени — с духовным характером его гения, что его трансцендентализм был свободен от полемических и догматических элементов; но он был не менее позитивным и определенным от этого — если что, то даже более. В школе богословия он был пылким учеником интуитивной философии. Покинув Кембридж, он стал независимым пастором самых выраженных взглядов, но самого благоговейного духа; «фидеистом», или человеком веры, он любил себя называть; его целью и усилием было пробудить духовную природу, интерпретировать духовную философию и применить духовные законы ко всем личным, домашним и социальным делам. Как и все трансценденталисты, он был реформатором, и энтузиастом; интересовался свободой и прогрессом, но прежде всего — интеллектуальной эмансипацией и ростом рациональных идей. Изменение условий было побочным по отношению к возрождению личности. Настолько абсолютна его вера в душу, что он воздает поэтическую справедливость ее проявлениям, видя признаки ее присутствия там, где другие не видят ничего, и прославляя там, где другие склонны жалеть. Идеальная сторона никогда не отворачивается от него. Он различал ангела в туземном африканце, святого в рабе, преданного в идолопоклоннике. Во время Гражданской войны его вера в торжество справедливости и установление чистой республики превращала каждое поражение в победу; как в видении Иезекииля, Сын Человеческий был всегда виден верхом на чудовищных зверях. Если в какое-то время его симпатия казалась отозванной от какого-либо класса социальных реформаторов, то это было потому, что фаза реформы, которую они представляли, не сулила никакой интеллектуальной или моральной выгоды.

Мистер Джонсон иллюстрирует индивидуализм трансценденталиста. В то время как мистер Чэннинг верил в социальные комбинации, а мистер Кларк возлагал свою веру на организованную религию, он ясно видел целостность отдельной души. Он не посещал съездов, не вступал в общества, не работал с ассоциациями, не имел доверия к партиям, сектам, схемам или комбинациям, но лелеял свою одинокую мысль, доставлял свое личное послание, нес свое частное свидетельство и на этом успокаивался.

Если бы мистер Джонсон был более известен, если бы его мысли были менее внутренними, его гений менее замкнутым, его метод менее частным, его форма изложения менее сжатой и суровой, он был бы одним из признанных и заметных лидеров идеальной философии в Соединенных Штатах, каким он является одним из самых проницательных, сильных, жилистых и героических умов своего поколения.

Современником и близким другом Джонсона, трансценденталистом столь же позитивным, но более мистического типа, является Сэмюэл Лонгфелло. Эти двое интересно противопоставлены и, благодаря контрасту, слиты воедино. Вместе они собрали и опубликовали книгу гимнов — «Гимны Духа», — в которую оба внесли оригинальные произведения, удивительно богатые по настроению и обладающие исключительными поэтическими достоинствами. У Джонсона они были более интеллектуальными, у Лонгфелло — более нежными; у Джонсона — более стремящимися, у Лонгфелло — более набожными; у Джонсона — более героическими и страстными, у Лонгфелло — более мистическими и рефлексивными. Как и его друг, Лонгфелло тих и замкнут — не такой ученый, не такой начитанный, но созерцательный. Его проповеди — это лирика; его сочинения — безмятежные созерцания, не белые и холодные, а светящиеся внутренним и подавленным сиянием. Он тоже отшельник и одиночка, хотя солнечный и жизнерадостный; мыслитель, но не сухой; с интеллектуальными симпатиями, теплыми и щедрыми; со слабыми интеллектуальными антипатиями, будучи скорее неосведомленным о системах, которые ему чужды, чем враждебным к ним. Он так наслаждается своим собственным интеллектуальным миром, он такой большой, богатый, красивый и удовлетворяющий, что он довольствуется тем, чтобы оставаться в нем, бродить по нему и общаться с его обитателями; однако он хорошо понимает свою собственную систему, является мастером ее идей и вполне компетентен защищать их, как свидетельствуют его эссе, опубликованные в «Радикале» во время его недолгого существования. Он опубликовал мало; слабое здоровье помешало ему занять передовое место среди реформаторов и учителей; но там, где он служил, его влияние было глубоким и чистым. Немало мужчин и женщин приписывают ему свои лучшие импульсы и обязаны ему долгом вечной благодарности за моральную веру и интеллектуальный энтузиазм, которые он пробудил в них.

Еще один замечательный человек той же школы, но еще более другого темперамента — человек, который был бы весьма выдающимся, если бы не немощи болезни, — это Дэвид А. Уоссон. Хотя он был современником, он выступил позже; но когда он пришел, то с силой, которая сулила прекраснейшие вещи. По мере того как его скрытая вера в интуитивную философию обретала силу, он порвал с православием, в котором был воспитан, с импульсом, который вынес его за пределы линий каждого организованного тела в христианстве и привел в регионы интеллектуальной веры, где он нашел удовлетворение. Он был прилежным писателем, главным образом по этическим и философским темам, на пограничной земле теологии. Его опубликованные памфлеты и проповеди по религиозным вопросам, даже лучшие из них, дают едва ли больше, чем указание на его необычайные способности. Он также поэт высокого качества; не певец сентиментальных песен и не прядильщик элегантных фантазий, а провидец духа красоты. «Все хорошо», «Идеалы», «Ржанка», «В море» достойны места в лучших сборниках.

Назначенной задачей мистера Уоссона было быть начеку против нападок на интуитивную философию со стороны материальной науки. Как и трансценденталисты в целом, он принял принципы своей философии на свидетельстве сознания и как самоочевидные; но больше, чем большинство, он рассматривал их как существенные для поддержания истин духовного порядка; и как верующий в эти истины, он был свято ревнив к влиянию таких людей, как Герберт Спенсер, Милль, Бэйн и новейшая школа экспериментальных психологов. Его доктрина, в своей собственной сущности и в отношении к объективной или материальной системе, тесно изложена в эссе о «Природе религии», содержащемся в томе под названием «Свобода и товарищество в религии», недавно опубликованном Ассоциацией свободной религии. Его нелегко цитировать, но его нужно прочитать полностью и внимательно. Тот, кто возьмет на себя труд сделать это, может понять не только то, какова позиция мистера Уоссона, но и то, какой тонкий анализ интуитивная философия может принести для своей защиты. Том прозаических эссе и стихов мистера Уоссона был бы ценным вкладом в литературу трансцендентализма; ибо он, в целом, самый способный критик на его стороне. К сожалению для широты его славы и охвата его силы, он пишет для мыслителей, и толпа никогда не пойдет по его следам.

Имена учеников и пророков трансцендентализма множатся по мере того, как их перечисляют. Есть Т. У. Хиггинсон, литератор — которого все знают, — прирожденный трансценденталист, и энтузиаст, из глубины своей моральной натуры, быстроты своей поэтической чувствительности, своей любви к высшей культуре. Его симпатии рано привели его в школы идеальной философии. Он редактировал труды Эпиктета; восторженно говорит о «Симпатии религий»; интересуется умиротворением сект и церквей на основе духовного товарищества в истинах всеобщего значения; читает лекции с пониманием о Мухаммеде и Будде; ставит Спенсера невысоко рядом с Эмерсоном. В период споров — который не закончился, когда он покинул школу богословия, — он был полностью предан партии прогресса. «Христианский теизм» Хеннелла лежал на его столе в Дивинити-Холле. Он был союзником Паркера; аболиционистом; полковником черного полка в Гражданской войне; и с самого начала был поборником требования женщины на полноту культуры и самые широкие политические права. Ясный и мощный ум, который в споре оставил бы свой след, если бы спор был по его вкусу, как это не так.

Ранее следовало упомянуть Джона Вайсса, который писал философские статьи тридцать лет назад, заслужившие похвалы от самых компетентных судей — студента в Гейдельберге, ученого Канта и поклонника его системы. У него тоже есть статья о «Религии и науке» в томе «Свобода и товарищество», которая убедит самых скептичных в том, что дни трансцендентализма не сочтены; человек проницательности; поэтичный, согласно определению Эмерсона; высшей степени интеллектуальный, способный ступать твердым шагом по волосяным линиям мысли; также поэт, как свидетельствуют стихи в «Радикале». Философские и эстетические письма и эссе Шиллера были представлены американской публике его рукой. Он написал предисловие к американскому изданию мемуаров Фихте Смита. «Бостонский ежеквартальник», «Массачусетский ежеквартальник», «Христианский обозреватель», «Радикал» были освещены его блестящими мыслями по вопросам религиозной философии. Том под названием «Американская религия», опубликованный в 1871 году, показывает силу духовной философии извлекать благородные смыслы из обстоятельств Нового Света. Вайсс ступает по пограничной земле между религией и наукой, признавая притязания обеих и привнося в их согласование столь же тонкие интеллектуальные весы, как и любой из его современников. Его метод своеобразен; у него нет ликующего настроения Эмерсона или вызывающего настроения Уоссона; он чисто поэтический, образный. Доктрина божественной имманентности славна в его глазах; вера в личное бессмертие взята во внутреннюю цитадель метафизики, куда Паркер редко проникал.

Эти люди, Вайсс, Уоссон и Хиггинсон, вскормленные в трансцендентальной школе, глубоко проникнутые ее принципами, преданные им, обрученные с ними конфликтами, которые они вели в их защиту, когда на них нападали буквалисты, догматики и формалисты, смотрят теперь на наступающие ряды нового материализма, как защитники королевской крепости смотрели на полчища повстанцев; как король и королева Франции смотрели на революцию из дворца в Версале: наступление новой эры они инстинктивно страшатся, чувствуя, что достоинство, княжеское величие и духовная ценность поставлены на карту. Они будут сражаться восхитительно до конца; но если они будут побеждены, все же возможно, что революция может принести компенсации человечеству, которые возместят свержение их «диадемовых башен».

В этих очерках о трансцендентальных лидерах — как и в этом исследовании трансцендентального движения — было включено немного тех, кого интуитивная философия увела от их прежних церковных связей и собрала в отдельную партию — партию протестантов против буквализма и формализма. Трансцендентальная философия в своих основных идеях разделялась выдающимися ортодоксальными богословами, которые принимали ее как полностью соответствующую христианской схеме и использовали ее, по сути, как эффективную поддержку доктрин церкви. Самые выдающиеся богословы Новой Англии делали это и считались полностью ортодоксальными, делая это, их христианская вера приобретала теплоту и цвет от интуитивной системы. Как уже было сказано, тринитарная схема имеет тесные сродства с платонизмом. Но никто из этих людей не называл себя и не был назван трансценденталистом. Трансценденталист подменял принципы своей философии и выводы из них кредо церкви и становился сепаратистом. С ним душа вытесняла церковь; откровения души занимали место библии, кредо и священства. Все названные люди делали это, за исключением Джеймса Фримена Кларка, который придерживался пасторства и церкви. Но его близость с трансцендентальными лидерами и его сотрудничество с ними в некоторых из их самых важных работ, не говоря уже об уникальной позиции, которую его трансцендентальные идеи заставили его занять как в церковных делах, так и в социальной реформе, дают ему право на упоминание. Конверс Фрэнсис — приходской пастор в Уотертауне с 1819 по 1842 год и Паркман, профессор церковного красноречия и пастырской заботы в Кембридже с 1842 по 1863 год, — хотя никогда не был заметен ни как проповедник, ни как пастор и никогда не признавался представительным апостолом, был влиятелен как верующий в духовную философию среди молодых людей. Ему Теодор Паркер признавал свой долг; ему последовательные классы студентов богословия были обязаны стимулом и направлением, которые привели их в трансцендентальные ряды; Джонсон, Лонгфелло, Хиггинсон были его учениками в Кембридже и вынесли оттуда идеи, которые он сформировал, если не создал. Во многом консервативный, не соглашаясь по некоторым пунктам с Эмерсоном, которого он почитал и любил как человека, сожалея о многом, что казалось саркастическим, высокомерным, насмешливым в «Дискурсе о религии» Паркера, он дал свое полное согласие на принципы интуитивной философии и использовал их как столпы христианства. Если бы он был таким же электрическим и проницательным, каким был правдивым и послушным, высокомысленным и искренним, сердечным и простым, он был бы силой, а не только влиянием. В 1836 году он предвидел разрыв между «Старой или Английской школой, принадлежащей к чувственной и эмпирической философии, — и Новой или Немецкой школой, принадлежащей к духовной философии», и отдал всю свою симпатию последней как имеющей больше истины. Он был старшим членом «Трансцендентального клуба», состоящего из либеральных мыслителей, которые встречались для обсуждения литературных и духовных предметов на почве разума и интуитивных восприятий души. С глубоким интересом он следил за ходом спекулятивной и практической реформы до конца своей жизни. Некоторые, из которых он не был, участвовали в дискуссиях некоторое время, посещали собрания и излагали смелые мнения, но удалялись в свои тесные товарищества, как только предлагались планы пропагандизма или схемы организации. Их симпатии были литературными и в пределах признанных границ литературы; но у них было либо слишком мало мужества убеждений, либо слишком мало убеждений, чтобы отойти от привычных путей или порвать с существующими ассоциациями. Число исповедующих трансценденталистов в ограниченном смысле никогда не было большим и после первого волнения не сильно увеличилось. Было только одно поколение их. Истинные трансценденталисты становились таковыми в юности, созревали в полном убеждении в среднем возрасте и, как правило, оставались таковыми до старости. Отступничеств от веры было немного. Полдесятка, возможно, стали католиками; столько же стали епископалами; но подавляющая часть сохранила свои принципы и осталась безмятежными диссидентами, «в мире, но не от мира сего».