«Торонто при газовом свете: Ночные ястребы великого города»

Я представил вам портрет обычного бродяги, который наводняет континент от Коллингвуда до Галвестона, от Портленда до Сан-Франциско, и является лишь дурным предзнаменованием, птицей перелетной, в отличие от наших

МЕСТНЫХ ВАГАБОНДОВ,

которые из года в год остаются среди нас; и именно об этих несчастных, сделавших Торонто своим полем деятельности, или, вернее, бездеятельности, я хочу рассказать особо. Спуститесь, скажем, на Рыночную площадь в любой зимний день или, в навигационный период, на Эспланаду. Они слоняются вокруг дверей вездесущих «салунов» — пестрая толпа. Иногда, если погода не слишком дождливая или холодная, их можно увидеть позирующими с подветренной стороны углового дома, попыхивающими глиняными трубками неизвестного возраста или жующими черный табак в задумчивом настроении. Но кабак — всегда их главная цель, и они редко уходят далеко от его пивных границ. Иногда они осаждают бар, чтобы отогреться в холодную погоду, лелея слабую надежду, что кто-нибудь «угостит их», но задерживаются там редко, ибо знают, что нежеланны для хозяина, который не стесняется дать им это понять, и искатель духовного утешения, бросив долгий, последний, тоскливый взгляд на строй бутылок, застегивает свой сюртук на единственную пуговицу и снова выходит на безрадостные улицы.

Эти бедолаги зимой влачат жалкое существование, перетаскивая «черные алмазы» из телег в домашние угольные ящики, расчищая снег и выполняя всякую поденную работу, за которую им удается выручить четвертак или около того; получив его, они тут же направляются в кабак, стараясь выбрать такой, где в меню бесплатной закуски значатся рыхлая и ноздреватая печенка, горчица цвета желтой охры и черствый хлеб. Как, черт возьми, им удается выживать в течение долгой зимы, было бы глубокой и запутанной тайной, если бы не знание того факта, что на берегах Дона существует место под названием «Касл-Грин», где многие из них проводят счастливые часы, отбывая сроки по приговору «полковника». На самом деле, слишком многие. Тюрьма — это просто гавань, убежище, куда они легко могут попасть, напившись или устроив беспорядки, ибо, несмотря на то, что этим беднягам в их тяжелом жизненном пути не приходится ждать особого комфорта или радости, они предпочитают камеру и тюремный коридор, тюремную похлебку, хлеб с водой и лишение свободы тому, чтобы полуголодать и рисковать замерзнуть насмерть ради достоинства нескольких горожан.

Лето — самое благоприятное время для бездельника. Когда весна наступает всерьез и начинается навигация, он меняет место дислокации, покидая негостеприимную Рыночную площадь и ее окрестности, и направляется к оживленной Эспланаде с ее отдаленными причалами, где, хотя и не принадлежа ни к какой организованной банде грузчиков, он подхватывает немало работ, помогая разгружать и загружать суда всех видов, когда можно сказать, что он купается в сравнительном богатстве, хотя его внешний вид, в плане одежды, остается неизменным, ибо он, как и многие другие философы, с презрением относится к суетности нарядов.

ГЛАВА XVII. БРОДЯГА ПО СОБСТВЕННОМУ ВЫБОРУ.

Многие из этих неприкаянных помощников грузчиков когда-то были моряками и до сих пор испытывают тягу к воде. Несколько дней назад я встретил типичного представителя этого класса, который, хотя и был одет в потрепанный костюм из грубого серого сукна, имел безошибочно узнаваемый вид моряка, что не требовало подтверждения в виде татуированного «сломанного якоря» на тыльной стороне правой руки или русалки и других рисунков на предплечьях. Через некоторое время мне удалось завязать с ним разговор, но человек казался скрытным, если не сказать угрюмым. Когда я спросил его, бывал ли он когда-нибудь в море, он ответил: «Иди к черту и сам узнавай». Я тогда сказал ему, что не имел в виду никакой дерзости или вреда своим вопросом. Я сказал, что у меня самого сын сейчас в море, и поэтому я интересуюсь всем, что связано с морским делом. Чтобы поддержать единство момента, я достал кусок табака, которым запасся как раз на такой случай, и предложил старому моряку пожевать, что он и принял, начав выглядеть немного приветливее и проявляя признаки разговорчивости. Затем я предложил пойти и выпить по стаканчику грога — предложение, которое, по-видимому, показалось ему правильным. Мы отправились в гостиную припортовой таверны, где каждый из нас принял то, что моряки называют «промывкой горла». Затем я предложил закурить, на что бывший моряк согласился, а потом еще по одной «промывке», что также встретило его одобрение. К этому времени мой случайный знакомый начал веселеть и даже вызвался спеть свою любимую песню под названием «Экипаж Камберленда» — лирическое произведение, основанное на потоплении военного корабля Соединенных Штатов «Камберленд» импровизированным конфедератским броненосцем «Мерримак» в Хэмптон-Роудс во время янки-«мятежа». Я сказал ему, что, как бы я ни был рад послушать героические стихи, но, поскольку для пения еще рановато, я бы предпочел услышать от него о некоторых из его, несомненно, многочисленных приключений, которые случились с ним в море. Мой старый моряк на этой стадии беседы начал становиться слезливым, вплоть до того, что был готов разрыдаться.

«Я не люблю говорить или думать о своей прошлой жизни, — сказал он, — но если уж я что-то рассказываю, то могу рассказать все».

«Сделайте это, — сказал я. — Я знаю, это будет интересно», — поэтому я заказал еще грога и снова удобно уселся, чтобы слушать историю моряка-бродяги.

Мой собеседник выпил свой грог, отложил трубку, взял огромный кусок табака и начал свою байку: «Я теперь ни моряк, ни солдат. Я

НИКТО, КРОМЕ БРОДЯГИ,

хотя по праву должен был бы быть джентльменом. Не надо улыбаться. Я только сказал, что должен был бы им быть, но я не он. Да, мой отец был священником на западе Англии. Не скажу точно, где. Впрочем, он был приходским священником, а я — его старшим сыном и, следовательно, надеждой дома. У меня был младший брат, который, полагаю, сейчас дома и преуспевает, по крайней мере, так было, когда я слышал о нем в последний раз, но это было много лет назад. Что ж, могу смело сказать, что на всем западе, востоке, севере или юге Англии, или, если уж на то пошло, в любой другой стране, не росло более озорного или неисправимого мальчишки, чем я. С тех пор, как меня впервые нарядили в штаны, и до того, как меня окончательно выставил мой преподобный отец, я не делал ничего, кроме того, что разорял птичьи гнезда, опрокидывал ульи и потакал браконьерам и другим дурным личностям в округе. Я сбежал и полгода прожил с цыганским табором, и бродяжнические наклонности моей натуры в их компании развились на удивление хорошо, как вы можете легко понять. Легкий флирт с одной молодой женщиной, подробности которого мне не стоит упоминать, послужил причиной моего поспешного ухода из племени, и я вернулся домой поистине блудным сыном. Затем меня отправили в Итон, где я нахватался верхушек классики и математики, но так как я, к несчастью, взял на себя смелость набить сапог одного из наставников сапожным варом и был уличен в других подобных прегрешениях, я получил отставку из своей альма-матер и снова вернулся домой. Мой отец, добрый человек, потерял всякое терпение со мной, ибо моя речь временами была гнуснейшей, и я при всяком удобном случае ругался как наш солдат во Фландрии на слуг. Мне дали 50-фунтовую банкноту с просьбой отправиться искать счастья, что я и сделал в Лондоне, но не нашел его. Я потратил все деньги и в качестве последнего средства нанялся юнгой на торговое судно, идущее в Ньюкасл за углем. Мне тогда только исполнилось шестнадцать, и я горько проклинал тот день, когда решил зарабатывать на жизнь морем. Меня хлестали концами канатов шкиперы, избивал помощник, пинали и тузили все члены экипажа. Это меня совсем не устраивало, поэтому однажды ночью, когда я стоял на вахте у якоря, я украл шлюпку и догреб до берега, пустив лодку по течению, когда высадился, и дошел пешком до Ливерпуля. Я снова нанялся юнгой на пакетбот до Нью-Йорка, и во время перехода мне досталось от всей команды, которая превратила мою жизнь в собачью. Что ж, в Нью-Йорке нас всех уволили, и я нанялся снова, на этот раз до Марселя матросом второго класса.

КАПИТАН БЫЛ ТИРАНОМ,

а помощники были еще хуже. Во всех швыряли нагелями, и к тому же мы полуголодали. В гавани как раз оказался «тендер» британского военного корабля, вербующий рекрутов в английский флот, поэтому я и двое других вывесили свои рубашки на такелаже (знак, который офицеры тендера хорошо знали). Они прислали вооруженную шлюпку на борт, и я вместе с дюжиной других сказал, что мы британские моряки, и вызвался сражаться за «вдову», как моряки называют Королеву. Мы ушли на тендере на Мальту и были зачислены в экипаж линейного корабля «Брунсвик», где нас, скажу я вам, прогнали через все испытания. Мы начали с дерзости, но из нас быстро выбили дурь с помощью «кошки о девяти хвостах». Что ж, чтобы сделать длинную историю как можно короче: меня перевели на корвет, идущий домой в Ливерпуль. При первой же возможности я дезертировал и снова нанялся в Нью-Йорк. Это было во время мятежа. Затем я вступил во флот янки и дослужился до высокой должности капитана фор-марса на фрегате Соединенных Штатов «Эссекс». В Батон-Руже меня ранило осколком снаряда в ногу, и я попал в госпиталь, где оставался до конца войны, когда меня уволили со службы. Я имел право на земельный надел от правительства, но продал его брокеру и пропил деньги на виски. С тех пор я скитаюсь по Штатам бродягой. Я не могу наняться матросом, потому что нога у меня такая жесткая, что я не могу подниматься на мачты. Единственное комфортное время для меня — это когда удается попасть в какой-нибудь госпиталь, где я получаю много еды и хорошую кровать для сна. Впрочем, вот я здесь, но где я буду завтра — знает только Господь».

«Вы когда-нибудь думаете о том, чтобы вернуться домой?» — спросил летописец.

«Домой! Ну, я бы так не сказал. Они, конечно, давно считают меня мертвым, да я и не хочу их позорить, в любом случае. Мой старый отец говаривал: «Как постелешь, так и выспишься», или что-то в этом роде. Я убедился в этом и должен нести последствия». «О, говорю вам, — добавил веселый моряк, — тысячи таких, как я, скитаются по морям».

«Возьмете еще чарку?» — спросил я.

«Не откажусь, — сказал моряк. — Нет смысла быть бедным, когда полпинты

ВИСКИ ДЕЛАЮТ ТЕБЯ БОГАТЫМ».

«Ну, послушайте, старина, — сказал я, — я не хочу быть назойливым, но не кажется ли вам, что грог был причиной всех ваших бед?»

«Нет, не кажется, — был его ответ. — Я никогда не был большим любителем выпить до недавнего времени. Это моя собственная врожденная бродяжья натура сделала меня таким бродягой, какой я есть. Виски погубило многих хороших людей, но в моем случае я его не виню».

«Ну, прощай, старина, — сказал я; — надеюсь, когда-нибудь тебе улыбнется удача».

«Прощай», — сказал старый моряк, и, уходя, я услышал, как он заказал еще стакан крепкого, чтобы выпить его в одиночестве.

Вот один бродяга, размышлял я, который кажется достаточно откровенным, по совести говоря, и который, как ни странно, не сваливает свой упадок и падение на демона-алкоголь. Я не мог не почувствовать жалости к этому несчастному, который, родившись в комфорте и роскоши, воспитанный дома и имевший все шансы преуспеть в мире и вести достойную жизнь, погубил себя и стал жалким скитальцем и бродягой. Mais chacun à son goût — каждому свое. Некоторым людям почести достаются сами собой, но вот парень, который намеренно навлекает позор на свою собственную несчастную голову. Сколько молодых людей в городе Торонто, в некотором роде, похожи на этого бедного моряка? Я не знаю их числа, но вижу их образцы каждый день.

Thus musing I strayed along the Esplanade,

While I chewed the end of a sweet and bitter fancy,

Until brought up all standing by the voice loud and commanding

Of a drunken seamen in a woolen “gansy.”

Я собирался было пристать к моряку в гернсийском свитере, или «ганзи», как он бы его назвал, с целью узнать что-нибудь из его истории, но так как он в ответ на мой вежливый вопрос о состоянии его здоровья послал меня к черту — или куда-то еще — и, не желая видеть его враждебный взгляд, я решил, что с меня хватит «Моряцкого городка» на сегодня, и свернул в сторону рынка Сент-Лоуренс.

ГЛАВА XVIII. ОБИТАТЕЛЬ ТРУЩОБ.

О Торонто нельзя сказать, как о некоторых других городах, что целые районы находятся в таком состоянии, чтобы их можно было метко назвать трущобами. Части улиц населены людьми, чей образ жизни настолько деградировал, а дома настолько неуютны и грязны, что заслуживают такого определения, но этого нельзя сказать ни об одном целом районе или улице. Даже Ломбард-стрит, имеющая довольно незавидную известность, имеет дома, где можно найти мир и удовлетворение, которые венчают трудолюбие и трезвость. Сент-Джонс Уорд, о котором часто отзываются пренебрежительно, содержит в своих границах одни из самых красивых улиц города. Там живут наши купеческие принцы. Сотни механиков создают свои счастливые дома в Благородном Уорде. Трущобная часть очень мала по сравнению с акрами и акрами, где домашние добродетели идут рука об руку с трудолюбием и достатком. Наш город имеет такой сложный характер, что соседи по дому часто так же далеки друг от друга в своем образе жизни, как восток от запада. Иностранцы, читавшие о делах обитателей Йорк-стрит два года назад, были удивлены, обнаружив при посещении города, что на этой улице много ярких, оживленных магазинов, два прекрасных отеля и множество респектабельных домов. Любые замечания в следующих интервью относительно местностей, следовательно, будут пониматься как относящиеся только к определенным частям этих местностей.

ИНТЕРВЬЮ СО СВЯЩЕННИКАМИ.

С целью узнать мнение класса джентльменов, чья профессия часто приводит их в соприкосновение с порочными классами нашего города, репортеры «Торонто Ньюс» встретились с несколькими священнослужителями. Были выбраны те, кто, как известно, не уклонялся от этой неприятной части пастырских обязанностей. Результат представлен ниже.

ОПЫТ ГОРОДСКОГО МИССИОНЕРА.

Был взят интервью у евангелиста и городского миссионера с многолетним опытом работы в Торонто. «Вы не можете, — сказал он, — понять, на что похожи трущобы Торонто, видя их при дневном свете. Вы входите в доходный дом на Дачес или Ломбард-стрит до полудня или в полдень. Все выглядит достаточно тихо. Женщины, как правило, среднего возраста, стоят у дверей, обмениваясь сплетнями с соседями. Видно, что какая-то домашняя работа велась, и по мере приближения полудня чувствуется запах лукового рагу или жареной свинины. Мы входим. Вы всегда в безопасности в этих районах, когда вас сопровождает полицейский, репортер или городской миссионер, но ваш визит будет принят гораздо более благосклонно, если ваш эскорт будет из двух последних классов. Мебель в гостиной — самого дешевого и простого описания, подержанная, столы побиты и пропитаны грязью бесчисленных попоек. Стулья, очевидно, чаще используются как снаряды, бросаемые враждующими руками, чем для мирной цели отдыха человеческого тела. Безумные старые окна покрыты грязью; грязны полы, потолки, шаткие лестницы, ведущие в неизвестные притоны наверху. Почти все эти доходные дома — это идеальная «беби-ферма» детей, необученных, немытых, неопрятных, enfants perdus сточных канав, протоплазма, из которой в будущем обязательно сформируется великий Грех и еще большая Нищета нашего города! Вскоре входят трое или четверо здоровых молодых людей с того, что они называют работой. К группе присоединяется зловещего вида молодая женщина в неопрятном платье, разрез на ее пропитанном виски лице рассказывает историю вчерашней попойки. Старшего ребенка посылают с треснувшим кувшином за пивом в угловой салун. Как правило, эти люди питаются значительно лучше, чем более бедные среди респектабельных трезвых рабочих; они живут сегодняшним днем; единственная фраза в Евангелии, которой они следуют безоговорочно: «Не заботьтесь о завтрашнем дне». Когда они не голодают, они обычно хорошо обеспечены хлебом, мясом, чаем и овощами; не чужды им и такие деликатесы, как пироги и торты, не говоря уже о солодовых или спиртных напитках, хотя, как правило, пьянство начинается наиболее сильно ночью. Около 10 часов вечера в субботу или воскресенье увидеть одно из этих заведений в полном разгаре! Тогда

ПРАВИТ БЕСКОНТРОЛЬНОЕ ПЬЯНСТВО.

Другой аморальности сравнительно мало; палящее дыхание короля рома не потерпит соперника! Деньги были добыты, если не иным способом, то закладыванием одежды или инструментов хозяевам дома, ибо каждый из этих трущобных притонов является, как правило, нелицензированным кабаком и ломбардом! Дебош, который следует за этим, почти всегда заканчивается дракой, в которой самыми яростными бойцами часто являются женщины».

«Вы когда-нибудь узнавали в ночной жизни городских трущоб мужчину или женщину, которых вы знали в лучших обстоятельствах в этом городе?»

«Да, несомненно, и в большем количестве случаев, чем подумали бы люди, которые не заглядывают под поверхность, ибо три самых печальных греха, которые входят в ад — пьянство, лень и нечестность — имеют одинаковый эффект на образованных и необразованных. Возьмем недавний случай. В начале прошлого месяца меня позвали посетить, не в первый раз, молодую замужнюю женщину, которую я знал в те дни, когда она имела полное право на титул леди. Я нашел ее занимающей комнату на заднем первом этаже дома на Тероли-стрит. Ее единственный ребенок, к счастью для нее и для него, лежал мертвым. Отец не раз бросал его в мать в припадке пьяной ярости. Я дал ей достаточно денег, чтобы достойно обеспечить похороны, и пообещал вернуться через два дня, чтобы провести простую похоронную церемонию.

«Когда я впервые узнал эту женщину, тогда еще девушку, много лет назад, ее отец был еще жив, процветающим владельцем отеля на Янг-стрит, видным членом церкви и любящим отцом, который не жалел сил на образование дочери. Эгги выросла яркой, привлекательной девушкой с очаровательной фигурой, выразительными карими глазами и длинными вьющимися темно-каштановыми волосами, доходившими до талии. Она была особенно способна к арифметике и некоторое время работала бухгалтером в известной фирме Торонто. Она стала искусной пианисткой и несколько лет пела в одном из наших лучших церковных хоров. Ее следующей бедой после рождения в этом злом мире восемнадцать лет назад была смерть отца. Ее мать осталась в довольно хороших обстоятельствах и владелицей респектабельного дома на Джордж-стрит. Она была добродушной, но слабохарактерной женщиной, инстинкты отельной жизни были сильны в ней, и, как само собой разумеющееся, она занялась содержанием постояльцев. Она держала хороший дом и хороший стол, ибо маленькая Эгги была умна и следила за всем этим, и были веселые времена, когда

ЭГГИ ПЕЛА

и играла для молодых джентльменов по вечерам! Но один за другим приходили и уходили молодые люди, и Эгги оставалась незамужней в двадцать шесть лет, ибо, благослови вас Бог, сэр, вы знаете, что флиртующие в пансионах, как правило, не выходят замуж. Тем временем у матери развились привычки к пьянству, в дом пришел низший класс постояльцев. В злой час для себя Эгги обручилась с красивым, хорошо воспитанным и образованным кадетом из богатой ланкаширской семьи, производителей хлопка, чей торговый бренд известен во всем мире. Хорас Б. несколько семестров проучился в Оксфорде. Младший офицер в полку ополчения, который ему пришлось оставить, клерк на государственной службе, наконец, его отправили в Канаду. Он женился на Эгги и был никчемным, безрассудным, пьяным мужем! Через него Эгги пристрастилась к выпивке, а ее мать потеряла дом и кров. После многих переездов они искали убежища в трущобах на Тероли-стрит, где я нашел мертвого ребенка. Два дня спустя я возобновил свой визит. Все следы Эгги и ее мужа были потеряны, на сосновом столе, единственном предмете мебели в комнате, лежал мертвый ребенок, фиолетовый от разложения, частично прикрытый скудной тряпкой! Я узнал от людей из соседнего дома, что произошла пьяная попойка, участники которой, побросав мебель друг другу в головы, выбросили ребенка из заднего окна во двор! Я немедленно обеспечил достойное христианское погребение этому ребенку греха и нищеты.

ПРАЗДНОСТЬ И ПЬЯНСТВО.

Преподобный Уильям Х. Лэрд, пастор методистской церкви на Элм-стрит, заявил, что лишь малая часть его прихожан, настолько малая, что ее можно не учитывать, пришла из самой бедной части Сент-Джонс Уорда, на северной окраине которого расположена эта церковь. Тем не менее, он много посещал именно этот класс, будучи побуждаемым к этому тем, что отдельные случаи доводились до его сведения ассоциацией молодежи при его церкви, которая взяла на себя эту обязанность. К нему очень часто обращались за денежной помощью и с просьбами посетить больных и нуждающихся. На вопрос, видел ли он много случаев, в которых реформа была достигнута через влияние религиозных агентств, мистер Лэрд сказал: «Да, но только в единичных случаях». Он считал, что двумя великими причинами пауперизма являются никчемная праздность и пьянство. Случаи, в которых пауперизм был результатом неизбежного несчастья, были, по его мнению, очень редки. Бродяга, нищий, обитатель трущоб обязаны своим несчастным состоянием одной, а обычно обеим из вышеперечисленных причин.

ОСВОБОЖДЕННЫЕ ЗАКЛЮЧЕННЫЕ.

Среди других священнослужителей этого города автору удалось получить мнение того, кто некоторое время исполнял обязанности капеллана провинциальной тюрьмы в Кингстоне. В ответ на мой вопрос: «Видели ли вы кого-нибудь из бывших членов вашей тюремной паствы из Торонто с тех пор, как живете в Торонто?» этот джентльмен сделал следующее заявление: «Я рад сказать вам, что, насколько мне известно, сейчас в Торонто живет немалое число исправившихся преступников, которых я знал в провинциальной тюрьме во время своего пребывания в должности капеллана. Один из них — мелкий торговец, живущий в Сент-Джонс Уорде. Он счастливо женат и является отцом нескольких детей. Он самый спокойный, трезвый, трудолюбивый человек. Я думаю, большое влияние на этого человека оказало введение церковной музыки в тюремную часовню, что до моего срока службы не разрешалось властями. Упомянутый человек имел хороший голос и очень интересовался нашими певческими классами, и с момента своего освобождения он является постоянным прихожанином одной из церквей Торонто, в хоре которой он является ценным членом. Другой случай — это молодая шотландка, которая была обманом завлечена в Канаду вероломным любовником и, как это слишком часто случается с девушками, не являющимися от природы порочными, нашла свое единственное убежище в «притоне», поссорившись с хозяйкой которого, была обвинена в краже и отправлена на короткий срок в Кингстон. После ее освобождения благотворительные дамы в Торонто приняли ее и обеспечили ее возвращение домой. Она дочь миссионера на западном побережье Африки. Я также знал нескольких молодых людей на вполне респектабельных должностях, которые выполнили трудную задачу по восстановлению характера и привычек, даже после того, как коснулись самых низких глубин тюрьмы. Некоторые формы преступности кажутся мне острыми, как самые опасные лихорадки, которые могут убить, но после выздоровления не повторяются. Это мелкие хронические типы преступности — ложь, воровство, пьянство, которые, однажды приобретенные, почти никогда не искореняются.

«Вы когда-нибудь узнаете членов вашей бывшей тюремной паствы, которые не исправились?»

«Слишком часто. Под светом ламп Торонто я вижу слишком много лиц, когда-то знакомых мне в том несчастном стаде черных овец. Я узнавал их среди бездельников на углах улиц, среди

НЕИСПРАВИМЫХ

полуворов и законченных пьяниц, которых я встречал, когда меня вызывали посетить какой-нибудь случай болезни или нищеты в городских трущобах, я видел лица женщин, гораздо более опустившихся, чем когда я знал их как заключенных, и это, как ни странно, не среди рядов падших женщин, а главным образом в качестве жен или экономок в комнатах или доходных домах, на Дачес-стрит или в Сент-Джонс Уорде.

Однажды, вскоре после того, как я перестал исполнять обязанности капеллана в Кингстоне, я оставил позади себя все еще заключенную, но под обещанием освобождения за хорошее поведение, девушку из Торонто по имени Энни —. Энни несколько лет была медсестрой в тюремном госпитале. Она была необычайно опрятна, добродушна и предана своим обязанностям, и я был рад услышать, что ее освободили. Однажды вечером в июле того же года, возвращаясь домой с женой в наш дом на Г. авеню, каково же было мое изумление увидеть то, что казалось грудой тряпья, сбившейся на крыльце у двери. В одежде пугала, с полным видом воздействия ветра и погоды, с неопрятными волосами и всем видом человеческого дикого зверя, была некогда миловидная и кроткая Энни. Мы дали ей немного денег на ночлег и сказали прийти на следующее утро на завтрак за помощью, но она ушла в ночь, и мы больше ее не видели. В этом городе много таких женщин и мужчин, которые никогда не бывают так счастливы, как в тюрьме; тюрьма для таких — монастырь с его тройным правилом бедности, послушания и воздержания.

Среди преступного класса в Торонто есть два уровня; первый из них состоит из тех, кто совершает великие преступления, такие как убийство, подделка документов и тому подобное; такие преступления в большинстве случаев происходят из мотивов, которые могут возникнуть только раз в жизни; такие случаи исправления, которые я видел, происходили в основном из этих классов. Но преступления, которые зависят от лжи, нечестности, лени и нецеломудрия, неискоренимы, по-человечески говоря. Более интенсивные формы преступности подобны самым смертоносным болезням, которые нападают только раз в жизни; другой класс преступности цепляется за характер, как чесотка или проказа.

Среди более известных преступников Торонто, находившихся под моей опекой, была знаменитая

ГРЕЙС МАРКС, ДЕВУШКА-УБИЙЦА.

Она была необычайно красивой девушкой четырнадцати лет, с темными глазами, грациозной фигурой и прозрачным оливковым цветом лица, когда она и ее любовник совершили преступление, за которое он был повешен. Грейс имела приятные манеры, и хотя ей было значительно больше сорока, когда она находилась под моей опекой, она все еще сохраняла остатки своей девичьей красоты. Она сказала мне, что много лет никогда не спала, не видя во сне лица убитого человека. Она уже несколько лет свободная женщина и сейчас является респектабельно устроенной замужней женщиной в американском городе. Есть один класс женщин, которые торгуют человеческой жизнью, которые слишком редко попадают в руки закона, и когда вина в убийстве доказана наиболее ясно, им слишком часто позволяют избежать наказания с относительной безнаказанностью. Пожалуй, худшим случаем этого класса, известным в Торонто, был случай жены американского врача-шарлатана, которой и ее мужу была ясно доказана смерть от врачебной ошибки в их притоне молодой девушки, дочери служителя Евангелия. Я видел эту женщину-дьявола в рабочей комнате в тюрьме, дерзкую, веселую и уверенную в скором освобождении, которое она впоследствии получила.

С ВОСТОЧНОЙ ОКРАИНЫ.

Преподобный мистер Тейлор, настоятель церкви Святого Варфоломея на восточном конце Уилтон-авеню, дал много интересной информации относительно состояния беднейших классов на восточной окраине города. «У нас, — сказал он, — больше бедности, чем пауперизма. Тот пауперизм, который есть, в отличие от скрытого от публичного взора в переулках Сент-Джонс Уорда, можно увидеть с общественных дорог. Низший район, Риджент-стрит, виден с Уилтон-авеню. Он широкий и хорошо дренированный, но скромные лачуги, которые выстраиваются по его сторонам, делают ужасный комментарий к его амбициозному названию. Чуть лучше этого Сент-Дэвид-стрит, которая пересекает Риджент-стрит с востока на запад. Самак-стрит была охвачена бедностью несколько лет назад, но сейчас улучшается, но Саквилл, Сиденхэм, Парламент и все улицы в этом регионе в значительной степени населены беднейшими классами наших граждан». Насколько многолетнее близкое знакомство с бедняками этого района дало ему право сформировать мнение, среди этих людей мало или совсем нет общественной аморальности, что делает их совершенно отличным классом от обитателей трущоб Сент-Джонс Уорда. Великое зло — это определенная никчемность, склонность надеяться на поддержку где угодно или от кого угодно, а не на собственные усилия. Это я заметил особенно среди иммигрантов из Лондона и других частей Англии. Мистер А. обратился ко мне несколько лет назад с рекомендацией от одного из самых известных и трудолюбивых священнослужителей в известном лондонском приходе. Он был респектабельно одет, и хотя он жил в одной из самых бедных лачуг в переулке у Саквилл-стрит, место, когда я зашел туда, было чистым, даже опрятным и украшенным несколькими хорошими гравюрами и другими пережитками его прежнего английского дома. У него была жена, опрятная, хорошо одетая особа, три прекрасные девочки и два таких же хороших мальчика, каких я когда-либо видел. Девочки уже нашли работу в качестве портних, профессии, которой они обучались в Камбервелле, Лондон. Отец искал благородную должность, что-то в роде клерка, бухгалтера или секретаря; он мог писать хорошим почерком и был компетентным арифметиком. Но, как вы знаете, наш город уже переполнен претендентами на такие должности. Я вскоре обнаружил, что мистер А. рассчитывал на церковь для некоторой небольшой денежной помощи, в чем, так как наш фонд для бедных, достаточно малый для законных нужд, был уже перерасходован, я был вынужден отказать. Результатом было то, что мистер А.

ДЕРЖАЛСЯ ПОДАЛЬШЕ ОТ ЦЕРКВИ

около года. Но зло исправилось само собой, когда мальчики выросли и нашли работу. Они и их сестры поддерживали семью своими заработками, акт самоотречения, который, я не сомневаюсь, был величайшей возможной моральной пользой для них самих. Через некоторое время мистер А. нашел занятие, не совсем несовместимое с его достоинством, в качестве смотрителя на мебельной фабрике, стал самым постоянным прихожанином церкви и причастником. Это история многих из этих английских прибывших в Торонто, особенно тех, кто приехал из Лондона. Они, как правило, довольно хорошо образованы, респектабельно связаны, и в большинстве случаев, я полагаю, «помогают» этой стране родственники, стремящиеся переложить со своих плеч бремя направления или помощи их курсу. Родители — люди, обученные зарабатывать деньги, если вообще, в одной колее, редко в той, которая доступна в Канаде. Они не могут, как наши люди, приложить руку ко всему, что представляется. Но при всем том они формируют ценный элемент в нашем городском населении, ибо их дети вскоре канадизируются, впитывают канадскую идею быть самозависимыми и формируют лучшее возможное дополнение к нашим значительно увеличивающимся числам. Одно из величайших зол, с которыми мне приходится бороться при работе с этим классом, — это абсурдная и ублюдочная гордость и любовь к поддержанию внешнего вида. Женщина, живущая в арендованной комнате на Саквилл-стрит, потеряла ребенка из-за смерти. Я предоставил ей из фонда для бедных простой черный гроб как средство перевозки к месту погребения. Вскоре после этого другая женщина, проживающая в том же доме, потеряла ребенка. Я предложил сделать для нее то же самое, что сделал в предыдущем случае. Женщина возмущенно отказалась, но умоляла меня дать ей денег, чтобы купить более дорогой гроб. Теперь у меня в кармане была небольшая сумма денег из фонда для бедных, которую я намеревался дать ей, но которую я чувствовал себя обязанным удержать, когда обнаружил, что она будет потрачена излишне на «атрибуты и костюмы скорби». Тем не менее, мне было жаль бедную мать в ее желании устроить красивые похороны своему мертвому любимцу, хотя я не мог добросовестно удовлетворить ее за счет тех моих бедняков, которые нуждались в еде, а не в сентиментальном удовлетворении. Но когда я пришел совершать похороны, я обнаружил, что она предоставила гроб из розового дерева с пластиной из белого металла, катафалк и карету. Среди моих самых печальных опытов здесь — мои визиты в

МНОГОЧИСЛЕННЫЕ «БЕБИ-ФЕРМЫ»,

которые ведут более или менее процветающую торговлю в этой части города. Некоторые из них расположены на Сент-Дэвид-стрит, несколько из них в более здоровом положении к северу от Главной больницы. Я часто посещал эти места; каждое жилище вмещает от трех или четырех до восьми или десяти младенцев, которые почти во всех случаях являются детьми стыда, за которых их матери, часто лица в респектабельных положениях, платят небольшую сумму ежемесячно. Я не думаю, что ими пренебрегают женщины, которые берут на себя заботу о них; на самом деле, это, конечно, в их интересах, чтобы дети процветали, так как от их жизни зависит ежемесячная плата; но обстоятельства рождения и воспитания этих бедных младенцев, и, прежде всего, лишение материнского молока, часто кислое молоко в бутылочке для кормления и неизбежная скученность делают эти места не чем иным, как питомниками смерти — все младенцы умирают!»

ГЛАВА XIX. В УОРДЕ.

Мое следующее интервью было с настоятелем церкви к западу от Янг-стрит, прихожане которой, хотя и посещаемые многими из элиты торонтского высшего общества, в основном состоят из низшего среднего класса и респектабельных жителей улиц Сент-Джонс Уорда. В этой церкви, как и в немногих других в городе, можно сказать словами старейшей поэзии: «Богатый и бедный встречаются вместе, ибо Господь — создатель их всех».

Этот священнослужитель не желает, чтобы его имя было опубликовано, но заявляет о своей готовности сделать это в письме в «Торонто Ньюс», если возникнет какое-либо сомнение в точности сообщенных фактов.

Часть Торонто, откуда набираются его прихожане, охватывает самую бедную и наименее респектабельную часть Сент-Джонс Уорда — Тероли, Элизабет и Юниверсити-стрит, с полосой переулков и аллей между ними, востоком и западом; но к северу и югу от этих переулков простираются меньшие переулки, или, скорее, задворки между домами на передних улицах, занимающие место чуланов и дровяных сараев. В этой сети трущоб приходит и уходит колеблющееся население пауперизма, enfants perdus города, все те, кто сломлен пороком, бедностью или несчастьем.

Однажды утром в ранний час трех часов этот священнослужитель был разбужен сильным стуком в дверь. Он высунул голову из первого окна и спросил, в чем дело. Мужчина на пороге сказал, что его жена умирает, не посетит ли ее мистер —? Священнослужитель поспешно оделся и сопровождал своего проводника, который был сильно пьян, во двор в глубине одного из упомянутых выше переулков. Когда они вошли во двор, несколько маленьких дворняжек вокруг различных помещений начали лаять, на что мистер — увидел к своему изумлению несколько старых деревянных ящиков, постепенно приподнятых, из каждого из которых, как голова черепахи из панциря, высовывалась голова мальчика, который выбрал это странное место для сна, голая земля в качестве матраса,

СТАРЫЙ ЯЩИК В КАЧЕСТВЕ ПОСТЕЛЬНОГО БЕЛЬЯ!

Убедившись, что опасности нет, неопрятные маленькие головы были убраны под свои ящики.

Они вошли в комнату, полную мужчин и женщин, на столе в которой, покрытый скудной тряпкой, лежал труп женщины, которая, как вскоре выяснил священнослужитель, была мертва уже три часа. Муж, он проницательно подозревал, просил об этом визите, чтобы получить деньги на выпивку под предлогом помощи на похоронные расходы. Обитатели комнаты, мужчины и женщины, были, большинство из них, более или менее пьяны; они принадлежали к низшему типу ирландских хулиганов; в центре комнаты возле стола, на котором лежал труп, сидела худая старая карга, отталкивающая и ужасная в своем веселье. Мистера А. вскоре стали просить о небольшой немедленной сумме денег, «jist to make things dacent» (просто чтобы сделать все прилично). Но мой друг мистер — обладает не только большой проницательностью и решительностью, но и физической силой, столь необходимой при посещении таких притонов. Он отказал в их просьбе о деньгах, но сказал, что придет на следующий день и поможет. Это доброе объявление отнюдь не было встречено с энтузиазмом. Старая карга в постели воскликнула: «musha, lave the gintleman alone; sure to-morrow we’ll sind to the ladies at the convint, and it’s they will do the dacent thing for us!» (Боже, оставь джентльмена в покое; конечно, завтра мы пошлем к дамам в монастырь, и они сделают приличное дело для нас!). Этот призыв к odium theologicum (теологической ненависти) был сочтен несвоевременным остальными, один из которых дал старой леди тычок в ребра, который отправил ее лететь с кровати на пол.

На следующий день он купил простой, но аккуратно сделанный гроб стоимостью шесть долларов, с саваном в тон, и отправил его в дом скорби. Но когда этот сердечный священнослужитель позже в тот же день встретил овдовевшего мужа, последний разразился: «Arrah, tare ’an ages! did yer riverence think me woife’ud be buried in a thing like that, and she a rale lady born? Sure it ’ud disgrace the honor of the family!» (О, черт возьми! неужели ваше преподобие думало, что мою жену похоронят в такой вещи, а она настоящая леди по рождению? Конечно, это опозорило бы честь семьи!). Получив такой отпор, мистер — сказал человеку

ВЕРНУТЬ ГРОБ

и его принадлежности гробовщику. Он узнал тем же утром, что заявление вдовца о бедности было, как это часто оказывалось с обитателями тех трущобных доходных домов, простым притворством. У осиротевшего потомка ирландской королевской семьи было 12 долларов, причитающихся за работу на той неделе, помимо 39 долларов в сберегательном банке. Мужчина вернул гроб и т.д. тем утром гробовщику, сказав ему, что его преподобие мистер — посчитал его недостаточно хорошим для леди, и что должен быть прислан гроб за двадцать долларов вместе с катафалком и двумя каретами. За оплату мистер — будет отвечать; вдовец согласился возместить ему еженедельными взносами. Изобретательная уловка не удалась, ибо гробовщик пошел прямо к мистеру —. После чего разочарованный и осиротевший муж ушел в недельный запой. Тело осталось бы непогребенным, если бы мистер — не заказал обратно оригинальный дешевый гроб и не позаботился о погребении. Это самый типичный случай одного типа пауперизма, свойственного, я полагаю, низшему типу ирландских и английских пауперов. Это не мнение этого священнослужителя, что такие жалкие формы подлой и рабской неблагодарности встречаются среди самого деградировавшего класса наших местных канадских бродяг. Это результат социальных условий, которые существуют в старой стране, но не здесь.

Другой пример, рассказанный мистером —, иллюстрирует то, что уже было сказано о пьянстве как об источнике и утешении столь многих трущобных страданий; это атмосфера их жизни, пища, которой они питаются, разрушитель, ради которого они жертвуют женой, ребенком и, наконец, жизнью. Трущобное пьянство — это не изящные оргии оперной сцены — оно ужасно реалистично, это угрюмое, пропитанное ivresse (опьянение) нашей канадской интерпретации «Западни»?

Я перехожу к рассказу ужасной, но правдивой истории мистера — о женщинах, пьяных на полу на похоронах. Мистера — попросили взять на себя чтение молитв в доме в переулке одной из улиц Сент-Джонс Уорда. Добравшись до дома, он обнаружил все приготовления должным образом сделанными, катафалк у двери, простой окрашенный в черный цвет гроб, с телом, должным образом разложенным внутри него на столе. Люди в комнате были

ГРУБО ВЫГЛЯДЯЩАЯ ТОЛПА

обоих полов, некоторые из них моложе и, по-видимому, менее ожесточенные, чем остальные; все сильно пили, но они встретили священнослужителя с высоким добродушием, которое они довели до того, что прерывали мистера —, когда он начал похоронную службу, стонами, вздохами и замечаниями, которые были сочтены уместными. Так, стих: «Человек, рожденный женщиной, полон скорби». Мистер — был прерван замечаниями типа: «Thrue for yer riverence, and its meself knows it!» (Правда, ваше преподобие, и я сам это знаю!). «His riverence is right, and may the hivens be his bed» (Его преподобие прав, и пусть небеса будут его постелью). Все шло сносно, пока мистер — не предложил вознести молитву и попросил всех присутствующих встать на колени. Теперь все участники этих странных похорон были достаточно трезвы, чтобы держаться на ногах, и если бы соблюдался пресвитерианский ритуал, все пошло бы хорошо. Мужчины сумели встать на колени — но женщины, как только попытались встать на колени, потеряли центр тяжести и повалились на пол, где, когда мистер — покинул место, они валялись в тщетной попытке подняться!

Священник, чье мнение я сейчас цитирую, был убежден, что в трущобах встречается немало случаев безвинной, незаслуженной нищеты, вызванной не пьянством или пороком, а иными причинами. В качестве примера он рассказал мне, что его известили о бедственном положении бедной трудолюбивой вдовы и трех ее маленьких дочерей, живших в комнате доходного дома на —-стрит. Он немедленно отправился туда. В пустой, немеблированной комнате, без единой искры огня, хотя стоял февраль суровой зимы, находились три маленькие девочки, каждая укрытая лишь единственным рваным хлопчатобумажным лохмотьем. Их отец покоился в могиле пьяницы; их мать, хрупкая, слабая женщина, осталась без работы. Она не могла заработать достаточно, чтобы платить еженедельную арендную плату за это убогое жилье и ежедневно обеспечивать детей буханкой хлеба. Хлеб лежал на столе, готовый к употреблению, но у бедных малюток почти не было аппетита. Младшей было пять лет, старшей — семь. Они лежали в постели весь день под одним-единственным одеялом, ибо у них

НЕ БЫЛО НИ ОДЕЖДЫ, НИ ОБУВИ В ЭТОТ ЗИМНИЙ ДЕНЬ.

Добросердечный священник немедленно дал им хорошей еды и топлива. Вслед за его приходом пришли благодарное тепло и питание, девочки ожили, и, говоря словами Книги, урокам которой посвящена его жизнь, «сердце вдовы запело от радости».

ДЕЛО О ЗАКОНОПРОЕКТЕ ЧАРЛТОНА.

Один из самых печальных случаев, с которыми ему довелось столкнуться, этот священник описал мне так: напомню, что его приход включает ту улицу, тянущуюся от Янг-стрит до Колледж-авеню, которую вполне можно назвать vicus sceleratus, «Улицей порока» Торонто. Несколько лет назад к нему в ризницу пришла молодая леди, которая, очевидно, была в большом отчаянии. У нее были манеры и вид человека, получившего тщательное и достойное воспитание. Ее история была рассказана быстро. Ее родители занимали хорошее положение в городе — в Онтарио. Она была помолвлена с молодым джентльменом с хорошими профессиональными перспективами. За неделю до назначенной свадьбы, когда приданое было уже готово, он вынудил ничего не подозревающую девушку уступить его желаниям, а затем нашел предлог, чтобы отложить день свадьбы. После нескольких месяцев этого обмана ее положение потребовало бегства. Он отвез ее в Торонто и поместил в качестве постоялицы в один из тех гнусных «фешенебельных» притонов, где Мать Порока развлекает дочерей смерти. Когда девушка узнала характер заведения, в котором ее оставил возлюбленный, полностью бросивший ее, она тут же сбежала и устроилась служанкой в отель. День или два спустя ее выследила женщина (слово кажется неуместным) — хозяйка «фешенебельного» притона, из которого она бежала. Эта мерзавка сообщила бедной, дрожащей девушке, что знает всю ее историю и разоблачит ее, если та не вернется. К величайшему несчастью, у девушки не хватило присутствия духа ни обратиться за защитой к полиции, ни вверить себя — конечно, не напрасно — женской доброте жены владельца отеля. Она уступила и снова стала рабыней сводни. Теперь она обратилась к преподобному мистеру — за помощью, чтобы сбежать

ОТ ЖИЗНИ, КОТОРУЮ ОНА ПРЕЗИРАЛА.

Он дал ей денег, чтобы она немедленно отправилась в Лондон, и письмо к добросердечному священнику англиканской церкви в том городе, пообещав прислать дальнейшую помощь по получении известий о ее прибытии. Он получал от нее письма несколько раз. Два года спустя он снова увидел ее в Торонто, едущей в кэбе с двумя другими девушками. Она отвернулась. Вскоре его снова вызвали к ней. Она была больна в убогом домике на Элм-стрит. В последний раз он навестил ее, когда она была на смертном одре в жалком доходном доме на Тероли-стрит. Она умирала не от какой-либо болезни, а просто от истощения, измученная горем и отчаянием. На скромном надгробии над ее могилой начертано чужое имя. Ее родители, уважаемые люди в хорошем достатке, так и не узнали, что стало с их пропавшей дочерью. «А человек, чья эгоистичная похоть привела к этой гибели, — сказал преподобный мистер —, заканчивая эту печальную и слишком правдивую историю, — все еще ходит по улицам Торонто, процветающий и уважаемый; он по-прежнему вхож в лучшее общество Торонто. Я священник, но бывают моменты, когда мне хочется взять кнут и преподать этому парню урок, который в этой стране можно преподать только судом Линча. Законопроект Чарлтона о признании соблазнения уголовным преступлением необходим, если мы не хотим, чтобы частная месть была фактически узаконена. Это полная чепуха — говорить об опасности шантажа; присяжные всегда могут судить о фактах и отличить случаи реальной моральной низости от тех, что могут быть сфабрикованы ради денег или запугивания».

«БЕБИ-ФЕРМА».

Методистский священник, имеющий большой опыт работы среди бедноты Торонто, в значительной степени подтвердил взгляды своих собратьев. Среди его наиболее необычных случаев следующий был сообщен в ответ на вопросы о «беби-фермах»:

«Некоторые из моих самых болезненных впечатлений связаны с посещением «беби-ферм» — бедных и, как правило, тесных помещений, по большей части расположенных в тех или иных трущобах. Я думаю, что общепринятое представление об этих местах ошибочно — они не являются преднамеренными бойнями для младенцев, и, какими бы скудными ни были их условия для маленьких беспризорников, они являются единственным прибежищем для порочной или несчастной матери — по крайней мере, на ступень выше, чем оставление ребенка или детоубийство! В марте прошлого года меня вызвали навестить больного ребенка в одном из таких мест, в коттедже на Сент-Дэвид-стрит, в восточной части города. Коттедж представлял собой небольшое каркасное здание всего из трех комнат, в самой большой из которых, «гостиной», было размещено семь младенцев: трое играли на полу, остальные лежали в постели. Большинство детей были бледными и выглядели нездоровыми; казалось, у них не было той бьющей через край жизненной энергии, что свойственна здоровому детству; даже в игре они были вялыми. Малышка, которую меня вызвали навестить, была шестилетним ребенком, чье изможденное, сморщенное личико, большие темные глаза и неестественно развитый лоб указывали на форму мозговой болезни, свойственную детству, — «водянку головного мозга». Это была кроткая и умная маленькая девочка, и она присоединилась к простой молитве, которую я вознес, своим чарующим, тихим и усталым, но искренним голосом. Ее самым большим желанием было уйти из мира, который был для нее сплошной сценой страданий, не облегченных ни домом, ни любовью, кроме случайной доброты незнакомцев. Через несколько дней после моего визита она тихо погрузилась в сон — свой последний. Она была незаконнорожденным ребенком молодой особы, занимавшей достойное положение в обществе в одном из городов Онтарио. Ее мать регулярно платила за ее содержание, но никогда не навещала ее. Бедная маленькая Нелли! Если бы ее колыбель знала материнское колено, а первые симптомы болезни были встречены материнской заботой, она могла бы вырасти в яркую девушку; я уверен, она оказалась бы ласковой и верной. Но, возможно, так лучше, и языческую поговорку «Те, кого любят боги, умирают молодыми» большинство «беби-ферм» могли бы взять своим девизом».

ГЛАВА XX. ПРИТОН УНИЧТОЖЕН.

У людей принято говорить, что зло существовало с самого начала и будет существовать до скончания времен. И насколько кому-либо известно, это совершенно верно, но применение, которое многие к этому находят, совершенно неверно. Они делают эту прописную истину оправданием для прекращения всех усилий по уменьшению зла и ограничению его как можно меньшим числом наших ближних. Когда около 18 месяцев назад или более несколько джентльменов в городе организовали движение за подавление одной из форм порока, которая из всех прочих является наиболее унизительной, разрушительной и ужасной по своим результатам, их поначалу встретили старой поговоркой: «Это зло существовало всегда и будет существовать». Они не собирались отступать перед таким афоризмом и настаивали на своих идеях перед полицейскими властями, комиссарами и магистратами, пока не были предприняты шаги, чтобы если не полностью убить, то хотя бы опалить эту гадюку. Никто не может отрицать один результат, который последовал за этим. Наши главные улицы, которые раньше были переполнены распутницами, одетыми в пурпур и виссон, освободились от них до такой степени, что появление случайной особы вызывало удивление. В зрительных залах наших увеселительных заведений, где они имели обыкновение, подобно книжникам и фарисеям, занимать видные места,

ИХ РАСКРАШЕННЫЕ ЛИЦА

и сверкающие драгоценности отсутствовали. Это, несомненно, был результат двухмесячной работы. Хорошо известно, что они покидали город толпами. С тех пор тяжелая рука репрессий была убрана, и «грязные голубки» снова расправляют свои перья на всех общественных променадах. Два года назад Йорк-стрит была одной из худших улиц на Американском континенте. Невозможно было представить себе более низкие притоны или более отчаянных обитателей, чем те, что обитали в темных подвалах и норах на этой улице. Были десятки содержателей этих мест, но человек по имени Маккуорри занимал дурное первенство над всеми ними. Маккуорри был пополнением нашего населения, прибывшим из сельской местности. Он продал ферму, так или иначе проиграл деньги в городе и открыл лавку на Йорк-стрит. Эта лавка быстро превратилась в обычную незаконную питейную и очень скоро стала прибежищем для дурных персонажей обоих полов. Состояние, в которое пришла улица, начало привлекать внимание газет, и полиция также уделила некоторое внимание связанным с этим явлениям. Результатом стали облавы на эти места и ожесточенные столкновения между хулиганами и офицерами. В одном случае офицер был опасно ранен ножом, а нападавшему довольно сильно разбили голову полицейской дубинкой. Тогда снова зазвучал человек с фразой, которую мы процитировали выше. Вы не можете вылечить эти вещи радикальными средствами. Зло всегда существовало и т. д. Судья на одном из процессов в резких выражениях высказался о поведении офицеров. Заключенный, однако, получил довольно суровый приговор. Полиция продолжала войну без передышки, и в результате Йорк-стрит была наконец очищена от края до края. Несколько старых завсегдатаев все еще бродят поблизости, и один-два притона рискнули снова расцвести к жизни.

В притоне Маккуорри было принято проводить еженедельные танцы, и они были, пожалуй,

САМЫМИ УЖАСНЫМИ ЧЕРТАМИ

этих порочных дыр. Взималась небольшая плата, но владелец зависел больше от продажи плохого спиртного ради своей прибыли, чем от этого входа. У многих гуляк были на уме другие деловые спекуляции, и горе тому человеку, на котором было что-то ценное, если он не держал ухо востро, да и даже тогда он не был в безопасности.

«Заплатив свои десять центов молодому человеку у подножия лестницы, — говорит очевидец одной из этих оргий, — я спустился в подвал, чьи грубые каменные стены когда-то были побелены, но теперь были обесцвечены слизистой влагой, сочившейся из них. Место было небольшим, и у 12 или 15 пар, находившихся на танцполе, было не так много места, чтобы повернуться. Двое цветных парней обеспечивали музыку: один играл на очень хриплой гармонике, а другой дул в свирель. Компания была по большей части составлена из падших женщин и воров. Кое-где, однако, можно было увидеть человека, который должен был быть респектабельным и который обычно считался таковым среди своих ближних. Они были в загуле, и один из них, мастер-штукатур, как мне сказали, околачивался здесь уже неделю. Он сидел на камне, вывороченном из стены, с отвратительного вида существом на коленях. Среди

ДЕСЯТКОВ ЖЕНЩИН

в этом месте нет ни одной, у которой остался бы хоть один искупающий взгляд женственности. У них нет той единственной черты, которая покидает женщину последней, — желания выглядеть хорошо. Их лица опухли от огненных жидкостей, которые они вливали в себя всю ночь. Мужчины по большей части не такие отталкивающие. Те немногие «простаки», что находятся в комнате, оплачивают все угощения, и когда они достают свои деньги, обмениваются вороватыми взглядами, и «пачка» этого человека оказывается на примете.

Компания становится все более буйной по мере того, как ночь продолжается и спиртное начинает действовать. В одном углу комнаты начинается драка, и, кажется, все принимают в ней участие. Вырвался на свободу настоящий ад.

“At once there rose so loud a yell

Within that dark and narrow dell,

As if the fiends from heaven that fell

Had pealed the battle-cry of hell.”

Женщины и все остальные ввязываются в потасовку, и ругань ужасна своей нечестивостью и свирепостью. Наконец главных участников разнимают, и одного из них выносят наверх почти без чувств, с кровью, струящейся с подбородка, где его противник вырвал зубами кусок плоти. Победитель разгуливает с видом завоевателя, и его окровавленные клыки заставляют дрожать даже самого смелого хулигана из всех.

После этого вошла девушка, которая заняла место рядом с тем, где я втиснулся в угол, чтобы быть подальше от кулаков и сапог, которые летали вокруг несколько минут назад. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: если она и была порочной, порок еще не успел оставить на ней свой след, как на других существах в комнате. Она выглядела немного испуганной.

«Они хорошо проводят время», — заметил я.

«Да, — сказала она несколько неуверенно, — но я бы хотела, чтобы они не были такими грубыми».

Я выяснил, что она была служанкой, которая гуляла со своим «парнем» и не смогла попасть в свой дом. Негодяй или дурак привел ее сюда. Я рискнул предположить ей, что это не место для респектабельной женщины, и предложил пойти с ней на поиски отеля, но, обнаружив, что она подозревает мои мотивы, я оставил это дело.

Я обнаружил, что юмористические джентльмены дома затеяли новую забаву. Они передавали истории туда и обратно между двумя женщинами, чтобы

ПРОВОЦИРОВАТЬ ИХ НА ДРАКУ.

В этом они преуспели, и две бедные заблудшие души вскоре визжали и царапались, как кошки, на полу. Мужчины и женщины, воя и кривляясь, образовали кольцо вокруг этой пары лишенных женственности существ. Когда дрались мужчины, желание каждого в комнате состояло в том, чтобы помочь их разнять, но когда два представителя того пола, который должен пробуждать в мужчине все самоотверженное и галантное, пришли опозорить свое звание женщины, эти волки не только стояли в стороне, но и подстрекали их к еще большему позору.

«Полно вам, ребята, — сказал один из зрителей, надеясь воззвать к лучшей натуре некоторых из присутствующих, — прекратите эту позорную сцену».

Но его схватили и швырнули об стену с проклятиями. Обязанный не быть свидетелем того, что он не мог исправить, он выбрался наружу с еще более низким мнением о человечестве, чем когда-либо в своей жизни.

«Говорю вам, — сказал на днях один друг после завершения шестидневной ходьбы, — у человека больше выносливости, чем у любого животного».

«Да, — сказал свидетель танцев у Маккуорри, — и он может быть более жестоким и свирепым».