«Теодор Рузвельт: Интимная биография»

Париж не уступал ни одной из других европейских столиц по энтузиазму своего приема. Там Рузвельт был принят на торжественном заседании Сорбонны, перед которой он выступил с речью о гражданстве в республике и с пророческим видением предостерег от соблазнов мастеров фразы как одной из коварных опасностей, которым подвергались республики.

Его самым заметным триумфом, однако, стала Англия. 6 мая умер король Эдуард VII, и президент Тафт назначил полковника Рузвельта специальным посланником для представления Соединенных Штатов на королевских похоронах. Это собрало венценосных особ со всех концов Европы, так что на одном из официальных приемов в Букингемском дворце за столом сидело не менее тринадцати монархов. Полковник остановился в Дорчестер-хаусе у американского посла мистера Уайтелло Рида и был осажден визитами и приглашениями со стороны венценосных особ. Мне доводилось слышать, как он давал чрезвычайно забавный отчет об этом опыте, но повторять его еще рано. Тогда, как и всегда, он мог распознать зануду с первого взгляда, и зануда не мог обмануть его никакой маскировкой из горностаевой накидки или императорского титула. Германский кайзер, казалось, изо всех сил старался позировать в качестве предпочтительного конфидента «Друга Рузвельта», но «Друг» оставался непоколебимо демократичным. Однажды Вильгельм позвонил по телефону, чтобы пригласить Рузвельта пообедать с ним, но полковник дипломатично сослался на боль в горле и отказался. В другой раз, когда кайзер пожелал, чтобы он пришел поболтать, Рузвельт ответил, что сделает это с удовольствием, но в распоряжении кайзера у него есть лишь двадцать минут, поскольку он уже договорился о визите к миссис Хамфри Уорд на тридцать пять минут четвертого. Эти воспоминания могут показаться пустячными, если не воспринимать их как иллюстрацию поистине демократической простоты, с которой Первый гражданин Американской Республики на равных, как джентльмен с джентльменами, встречался с отпрысками Габсбургов и Гогенцоллернов.

Некоторые из его злопыхателей и хулителей на родине шептались, что у него закружилась голова от всех этих церемоний и любезностей королей, и что он сожалеет об отсутствии в нашей системе монарха. Это доставляло ему бесконечное веселье. «Только подумайте! — говорил он мне после возвращения. — Они даже говорят, что я сам хочу быть принцем! Я — нет! Я их слишком много повидал! Вы знаете, кто такой принц? Это нечто среднее между Уордом Макаллистером и вице-президентом Фэрбенксом. Как кто-то может предполагать, будто мне хотелось бы быть этим?» Возможно, стоит пояснить более молодому поколению, что мистер Уорд Макаллистер по профессии был обедневшим джентльменом из Нью-Йорка, который добился известности составлением списка Четырехсот персон, которых он снисходительно причислял к нью-йоркскому высшему свету. Вице-президент Фэрбенкс был индианским политиком, высоким, тощим и на редкость молчаливым, казавшимся онемевшим от тяжести извечной родословности или от чувства собственного величия; к тому же он был не менее холоден, чем немощен [заменим на: нем], так что неблагочестивые шутники поговаривали, будто в его присутствии можно насмерть замерзнуть, если подойти слишком близко или задержаться слишком надолго.

Все это было лишь пеной на потоке впечатлений Рузвельта в Англии. Он испытывал глубокое наслаждение от встреч со здешними государственными деятелями, писателями и учеными людьми. Город Лондон пожаловал ему звание почетного гражданина [в оригинале freedom of the city]. Университеты Кембриджа и Оксфорда удостоили его своих высших почетных ученых степеней. В лондонском Гилдхолле он произнес памятную речь, в которой предостерег британскую нацию от допущения того, чтобы обиды египетского народа тлели и гноились. Критики в тот момент порицали этот совет как проявление дурного вкуса; как вмешательство, если не дерзость, со стороны иностранца. Они не знали, однако, что перед выступлением Рузвельт представил свои замечания высшим должностным лицам правительства и получил их одобрение; ибо, судя по всему, они были весьма рады тому, чтобы эта жгучая тема была вынесена на обсуждение посредством предупреждения Рузвельта.

В Кембриджском университете он увещевал студентов не довольствоваться жизнью бесплодного атлетизма. «Я никогда не был атлетом, — говорил он, — хотя всегда вел жизнь на открытом воздухе и кое-чего в ней добился, просто потому, что моя теория заключается в том, что почти каждый человек может сделать очень многое, если захочет, выжав максимум возможного из тех качеств, которыми он реально обладает… Средний человек, добивающийся успеха — средний государственный деятель, средний служащий, средний солдат, который завоевывает то, что мы называем великим успехом, — не гений. Он — человек, обладающий лишь обычными качествами, которые он делит со своими товарищами, но развивший эти обычные качества до неординарной степени».

Кульминацией его зарубежных выступлений стала Роуменовская лекция, прочитанная на собрании в Оксфордском университете 7 июня 1910 года. Председательствовал канцлер лорд Керзон. Темой Рузвельт выбрал «Биологические аналогии в истории» — предмет, вполне уместный в силу его пожизненного интереса к естественной истории и солидного чтения по научной теории. Позже он говорил, что во избежание вопиющих ляпсусов он свободно советовался со своим старым другом доктором Генри Фэрфилдом Осборном, главой Музея естественной истории в Нью-Йорке, но суть и идеи несомненно принадлежали ему самому.

Доктор Генри Гауди, «общественный оратор» в Кембридже, в своей приветственной речи превознес многогранную деятельность и достижения Рузвельта, заявив, в частности, что тот «заслужил право стоять в одном ряду со своим великим предшественником Авраамом Линкольном — из коих один победил рабство, а другой — коррупцию». Лорд Керзон обратился к нему как к «ровне самых августейших королей, усмирителю войн, истребителю чудовищ повсюду, где бы они ни встречались, и в то же время самому человечному из людей, для которого нет ничего безразличного, даже самому черному из черного».

Этот комплекс зарубежных выступлений — не самый малый из интеллектуальных подвигов Рузвельта. Несомненно, среди тех, кто слушал его в каждом месте, находились придирчивые критики, ученые мужи, которым его слова казались недостаточно академичными, дилетанты, охладевшие от чрезмерной утонченности, интеллектуальные обжоры, отяжелевшие от избытка информации, которые не находили новизны в сказанном им и были невосприимчивы к порыву и свежести его стиля. Но вопреки им он заронил в каждую аудиторию мысли, которые те запомнили, и затронул круг интересов, сделать которые столь же жизненно важными не смог бы ни один другой человек из живших тогда.

18 июня мистер и миссис Рузвельт прибыл в Нью-Йорк. Весь путь по гавани от Сэнди-Хук его эскортировала огромная флотилия судов больших и малых: буксиров, пароходов и броненосцев. У Проливов форт Уодсворт приветствовал его президентским салютом в двадцать один залп. Таможенное судно «Андроскоггин» сняло его с лайнера «Кайзерин Аугуста Виктория», на котором он пересек океан, и доставило к Баттери. Там его ожидала бесчисленная толпа. Мэр Гейнор приветствовал его, на что он кратко ответил словами привязанности к своим соотечественникам. Затем началось триумфальное шествие по Бродвею и Пятой авеню, превосходившее все, что когда-либо видел Нью-Йорк. Ни один другой человек в Америке никогда не удостаивался такого приема. Миллион или более людей, которые кричали, приветствовали и махали руками, гордились им из-за его грандиозного приема в Европе, но восхищались им еще больше за его непреходящие труды на родине и любили его больше всего за то, что знали его как своего друга и ровню, Теодора Рузвельта, их идеального американца. Группа «Грубых всадников» и два полка ветеранов Испанской войны составляли его непосредственный эскорт, лучше которого его ничто не могло порадовать.

Голова у него не закружилась, но сердце должно было переполняться благодарностью.

Позже, когда толпы рассеялись, он зашел в книжный магазин, и кто-то на улице узнал его; весть разнеслась, и огромная толпа приветствовала его криками, когда он выходил. Рассказывая сестре об этом случае, он сказал: «А ведь скоро они будут швырять в меня гнилые яблоки!»

ГЛАВА XXI. КАКАЯ ИЗ НИХ БЫЛА РЕСПУБЛИКАНСКОЙ ПАРТИЕЙ?

Произошли ли эти слова Рузвельта от его чувства юмора — юмора, который осознает превратности жизни и ее скорые перемены и все же смеется, — или от инстинкта, знающего, что даже в самом сладком из всех переживаний должна быть капля горечи? Какова бы ни была их причина, они оказались верным предчувствием. Не прошло и двадцати четырех часов по возвращении домой, как в беседе с друзьями он понял, что Республиканская партия за время его отсутствия далеко уклонилась от проложенного им курса. «Его политика» испарилась вместе с его контролем, и люди, управлявшие теперь администрацией и партией, смотрели на него не просто с подозрением, но с отвращением.

Рассказать историю этого конфликта — неприятная обязанность историка той эпохи, особенно если у него есть друзья и знакомые по обе стороны распри. Некоторые факты еще не известны; к другим нужно подходить очень деликатно, если вообще подходить; и в целом столько из этого эпизода выросло из личных симпатий и антипатий, что строить свой рассказ на документах оказывается непросто. Пытаясь докопаться до истины, я бывал озадачен прямыми противоречиями между враждебными свидетелями, чья правдивость не подвергалась сомнению. Столь же озадачивают провалы в памяти в тех случаях, когда мне доводилось видеть письма или документы, написанные в то время и излагающие реальные факты. Страна несомненно встревожилась бы, если бы заподозрила, что в годы с 1909 по 1912-й государственные деятели, возглавлявшие ее, были подвержены приступам амнезии в такой же степени, в какой они проявили это позже.

Главную причину распри, разрушившей Республиканскую партию, следует искать в глубоко патриотическом стремлении Рузвельта иметь преемника, который продолжил бы принципы, за которые он боролся и которые воплотил в национальных законах за почти восемь лет своего президентства. Он острее кого бы то ни было чувствовал необходимость продолжения начатого дела не потому, что это было его дело, а потому, что только на нем, по его мнению, могло зиждиться примирение между Капиталом и Трудом в Соединенных Штатах и предотвращение надвигающейся классовой войны. Поэтому он выбрал судью Тафта в качестве человека, который, как он верил, пойдет за ним в этом начинании. Но опыт ста десяти лет, прошедших с тех пор, как на смену Вашингтону пришел Джон Адамс, мог бы научить его, что ни один президент не способен полностью воспроизвести качества своего предшественника и что создание президентской династии не отвечает духу американского народа. Джефферсон действительно передал свой плащ Мэдисону, и этот эксперимент частично увенчался успехом. Но Мэдисон был гораздо ближе к Джефферсону по способностям и влиянию, чем судья Тафт — к Рузвельту.

Во время избирательной кампании 1908 года и сразу после выборов можно предположить, что мистер Тафт искренне прислушивался к предложениям Рузвельта и вполне естественно создал у Рузвельта впечатление, будто намерен следовать им не потому, что они принадлежали Рузвельту, а потому, что они были близки и его собственным убеждениям. Как только он начал осознавать себя президентом и понимать, что президент имеет право говорить и действовать по собственной инициативе, мистер Тафт обнаружил в себе иные взгляды, иные предпочтения, иные решения. Из круга семьи он, возможно, слышал призыв: "Будь своим собственным президентом; не будь ничьим человеком или марионеткой". Внезапно близкие друзья укрепили этот совет. Стремление к свободе и независимости, заложенное в основе каждого нормального сердца, овладело и им; более того, разве не являлось прямым долгом президента дать стране преимущество своего лучшего суждения вместо следования правилам, установленным кем-то другим, или повторения чужих доктрин как попугай?

Каким бы ни был процесс перемен, они наступили еще до инаугурации Тафта. Он сформировал новый кабинет министров, хотя Рузвельт предполагал, что несколько членов его прежнего кабинета останутся на своих постах. Перед тем как полковник отправился в Африку, он почувствовал, что перемены произошли, но уехал с надеждой, что все обернется лучше, чем он опасался. Его долгое отсутствие в экваториальных краях должно было избавить Тафта от любых опасений по поводу намерений Рузвельта диктовать свои условия или вмешиваться.

До полковника во время его охоты доходило очень мало политических новостей. По прибытии в Италию на обратном пути он встретился с мистером Гиффордом Пинчотом, который сломя голову примчался из Нью-Йорка, чтобы передать ему последние сведения о политической обстановке на родине. Было очевидно, что Республиканская партия раскололась на две фракции: сторонников статус-кво, видевших в президенте Тафте своего знаменосца, и повстанцев, которые сплотились вокруг Рузвельта и отчаянно жаждали его возвращения. Врагам администрации казалось, что мистер Тафт отвернулся от политики Рузвельта. При назначениях он заменил людей Рузвельта сторонниками статус-кво. Его министр внутренних дел, мистер Баллинджер, вступил в конфликт с мистером Пинчотом по вопросам охраны природы, и общественность сочла, что президент не только равнодушен к защите природы, но и готов позволить природным ресурсам страны вновь оказаться в руках жадных частных корпораций. Это предположение оказалось ложным, и министр Баллинджер был оправдан в результате общественного расследования; однако по меньшей мере два года эта тень висела над репутацией мистера Тафта, и, как это всегда бывает, исправление ошибки происходило гораздо медленнее обвинения, требуя гораздо больше времени на устранение нанесенного им вреда.

Таким образом, когда 18 июня 1910 года, в день своего триумфа, Рузвельт сошел на берег в Бэттери, он уже знал, что в Республиканской партии бушует междоусобная борьба. Его верные сторонники и все те, кто затаил обиду на администрацию, призывали его развернуть знамя и остановить дальнейший распад; но благоразумие взяло верх, и он объявил, что по крайней мере в течение двух месяцев не будет высказываться по политическим вопросам. Он был искренен; однако несколькими днями позже на церемонии вручения дипломов в Гарвардском университете он встретился с губернатором штата Нью-Йорк Хьюзом, который вел ожесточенную борьбу с партийной машиной за принятие законопроекта о первичных выборах. Губернатор умолял полковника как патриотичного гражданина, ненавидящего боссов, о помощи, и Рузвельт в спешном порядке написал и отправил в Олбани телеграмму с призывом к республиканцам поддержать Хьюза. В итоге к его совету не прислушались — это был тревожный звоночек, показавший, что партийная машина больше не боится игнорировать его.

В течение нескольких недель Рузвельт выжидал и наблюдал, выясняя в ходе личных встреч положение дел в Республиканской партии. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы убедиться: администрация Тафта не проводит его политический курс, а силы, с которыми он боролся на протяжении восьми лет, снова поднимают голову. По сути, они уже подняли ее. Было бы несправедливо по отношению к мистери Тафту утверждать, что он не продолжил войну с трестами. Под руководством его способного генерального прокурора, мистера Джорджа У. Викершема, велось множество судебных преследований, а в некоторых случаях начатое Рузвельтом законодательство было расширено и сделано более эффективным. Я говорю сейчас об общем курсе администрации мистера Тафта, а не специально о событиях 1910 года. Несмотря на продолжение битвы со Осьминогом — под этим прозвищем без разбора объединяли крупные интересы, Уолл-стрит и тресты, — общественность не верила, что мистер Тафт и его помощники ведут борьбу со всей страстью. Возможно, к ним отнеслись предвзято. Поскольку мистер Тафт никоим образом не был яркой личностью, любое его действие было лишено того зрелищного качества, которое исходило от всех поступков Рузвельта. Кроме того, первопроходец заслуженно пользуется уникальной наградой. Подобно тому как ни один из мореплавателей, последовавших за Колумбом в плавании к Западному континенту, не мог завоевать такой же славы, как он, престиж, приобретенный Рузвельтом благодаря первому столкновению с крупными монополиями, не мог разделять ни один из его преемников, просто продолжавший работу по так называемому «разрушению трестов», которая к тому времени стала обыденностью.

Тем не менее, хотя никто не сомневался в юридических способностях мистера Викершема, страна чувствовала, что за время администрации Тафта из кампании против интересов исчез былой жар. Рузвельт ринулся в бой с энтузиазмом крестоносца. Тафт следовал за ним издалека, но без ощущения миссии крестоносца или его страшной искренности. И за первые полгода своего пребывания у власти президент Тафт невольно показал стране свое истинное лицо.

Принятая в Чикаго республиканская платформа недвусмысленно заявляла «о пересмотре тарифа на специальной сессии Конгресса сразу после инаугурации следующего президента… Во всяком тарифном законодательстве истинный принцип протекционизма лучше всего поддерживается введением таких пошлин, которые равны разнице между стоимостью производства внутри страны и за рубежом, плюс разумная прибыль для американских отраслей промышленности. Мы выступаем за установление максимальных и минимальных ставок, которыми президент управляет в рамках ограничений, установленных законом: максимум применяется для противодействия дискриминации со стороны иностранных государств в отношении американских товаров, поступающих на их рынки, а минимум представляет собой стандартную меру внутренней защиты». Американская общественность, независимо от партийной принадлежности, предполагала, что под «пересмотром», упомянутым в этом пункте республиканской платформы, подразумевается снижение тарифов, и полагала, исходя из высказываний и мнений мистера Тафта, что он понимает это точно так же. Он немедленно созвал специальную сессию Конгресса, и новый тарифный законопроект был подготовлен под руководством Серено Э. Пейна, конгрессмена-республиканца консервативного толка, председателя Комитета по путям и средствам, и Нельсона В. Олдрича, сенатора от Род-Айленда, ангела-хранителя и фактического распорядителя крупных интересов. В течение нескольких месяцев эти джентльмены руководили подготовкой нового законопроекта. Пейн уже имел опыт проведения тарифного акта Мак-Кинли в 1890 году и тарифного акта Дингли в 1897 году. Комитетская комната снова была набита жадными протекционистами, которые за определенное вознаграждение получали от правительства ту прибыль, за которую платили. Ни Пейн, ни Олдрич не имели ни малейшего представления о том, что установление тарифных ставок в целях обобщения отдельных лиц и фирм является глубоко коррупционной практикой. Когда республиканский сенатор, искренне полагавший, что пересмотр приведет к снижению тарифов, попытался выразить протест частным образом, в ответ он услышал: «Где мы возьмем средства на избирательную кампанию?» Наконец, после некоторых дебатов между Палатой представителей и Сенатом — дебатов, которые не убавили чудовищности этого документа, — законопроект Пейна — Олдрича был принят Конгрессом и подписан президентом Тафтом, заслужив сомнительную славу худшего документа по сравнению с предшествовавшими ему тарифами Мак-Кинли и Дингли.

Общественность, которая отчетливее, чем прежде, увидела, как создаются подобные хартии, легализующие промышленное пиратство, была несколько разочарована одобрением президента Тафта. Возможно, она все еще надеялась, что создание беспартийной тарифной комиссии экспертов положит конец этой непристойной купле-продаже привилегий и установит ставки после научного изучения каждого отдельного случая. Однако эти надежды вскоре развеялись, поскольку 17 сентября 1909 года президент произнес в Уиноне, штат Миннесота, хвалебную речь в адрес нового тарифа. Он признал, что некоторые пункты списка K, включающего шерсть и шерстяные изделия, завышены. Но он торжественно заявил, что это «лучший тарифный закон, который когда-либо принимали республиканцы, а следовательно, лучший закон, который когда-либо имела страна». В той речи в Уиноне мистер Тафт повесил себе на шею мельничный жернов. Перед его критиками и друзьями неизбежно встала дилемма: либо он знал, что тариф Пейна — Олдрича был принят коррупционными методами и не являлся снижением ставок, несмотря на что назвал его «лучшим за всю историю»; либо он не знал о его сути и способах его разработки. Во втором случае его нельзя было считать лицом, достаточно осведомленным в крупных финансовых вопросах или в методах некоторых политиков, создававших законы для его подписания, чтобы занимать президентское кресло. Если же, с другой стороны, зная о порочности этого документа, он объявил его «лучшим за всю историю», он не был ни искренним, ни честным, и в таком случае он также не являлся президентом, которого страна могла бы уважать.

Я вовсе не хочу сказать, что американская общественность сразу же прошла через этот процесс рассуждений или пришла к столь четким выводам; демос редко позволяет себе роскошь логики; но потрясение от речи в Уиноне прокатилось по всей стране, и с тех пор общественность уже никогда до конца не доверяла мистеру Тафту. Она знала, что интересы пробрались обратно и продиктовали тариф Пейна — Олдрича, и догадывалась, что, хотя он и усердно преследовал тресты, сами они не чувствовали сильного страха. Но никто не шептался и не подозревал, что он не честен.

В то время как президент Тафт постепенно терял поддержку американского народа, он пропорционально укреплял свои позиции среди партийной машины. Эта машина состояла из сторонников статус-кво или консерваторов, как они предпочитали себя называть, и она утрачивала влияние на страну. В любой секте, партии или институте наступает время, когда развитие останавливается, артерии затвердевают, молодые люди не видят видений, а старики не мечтают; организация живет прошлым и отчаянно пытается увековечить прошлое. В политике, когда достигается эта стадия окостенения, мы называем ее бурбонством, и верным признаком бурбона является то, что, не осознавая себя жертвой склероза, он не видит причин искать исцеления. Будучи не в состоянии приспособиться к переменам и новым условиям, он скатывается в прошлое, подобно старику, опускающемуся в свое изношенное кресло.

Теперь же Рузвельт, разумеется, являлся полной противоположностью бурбонства. Он вывел Республиканскую партию на новые поля и заставил ее выполнять новую работу, а вдали сияла и манила ее цель. Его сторонники в большинстве своем были молодыми людьми; они видели, что мир изменился и изменится еще больше, и они доблестно шли вперед, чтобы встретить эти перемены и, если возможно, сформировать их. На протяжении последних десяти лет эти радикалы, как их с некоторой долей упрека называли сторонники статус-кво, точнее определяемые как «повстанцы», играли возрастающую роль в Конгрессе. Они не желали подчиняться боссам и партийной машине, голосовали независимо, и, хотя не все они были открытыми сторонниками Рузвельта, все они двигались в его направлении. На втором году президентства мистера Тафта они восстали против жесткой диктатуры Джозефа Г. Кэннона, спикера Палаты представителей. «Дядя Джо», как его прозвали в народе, вел свою историю еще с дореволюционных времен Гражданской войны и попал в Конгресс в 1863 году, за сорок семь лет до 1910 года. Это было все равно что закоренелый бурбон, служивший при Людовике XV во Франции в 1763 году, оказался бы главным законодателем при Наполеоне I в 1810 году. Однако мистер Кэннон так и не усвоил, что Гражданская война закончилась, тогда как каждый француз, переживший революцию, знал о ее свершении. И вот повстанцы выступили против него в его преклонном возрасте, лишили диктаторских полномочий, а на следующих выборах демократы и республиканцы объединились, чтобы вовсе смести его с поста.

Иудеи, высмеивавшие Ноя, когда тот начал строить ковчег, оказались, как выяснилось, бурбонами, но у них было хоть какое-то оправдание: во время работы Ноя на горизонте не было предзнаменований потопа и не наблюдалось даже черной тучи с грозой. Однако республиканские сторонники статус-кво под предводительством мистера Тафта не могли жаловаться на то, что им не подавали знаков. Поразительный рост мощи и популярности Рузвельта за десятилетие, нарастающее беспокойство рабочего класса по всему миру, очевидно изменившиеся условия, порожденные огромными состояниями и накоплением богатства несколькими корпорациями, а также такие частные симптомы, как раздражение по поводу тарифа Пейна — Олдрича, поражение спикера Кэннона и избрание демократической Палаты представителей, должны были предупредить даже самых непонятливых республиканцев. К лучшему или к худшему, социальная и промышленная революция набирала обороты, и вместо того, чтобы подстроить паруса под ветер, они даже не сели на корабль. Рузвельт и повстанцы давно осознали революцию, частью которой являлись, и приняли меры для контроля над ней. Первым достижением Рузвельта, как мы видели, стало подчинение крупных интересов силе закона. Ястребы и стервятники, крылья которых он подрезал, естественно, не любили ни его самого, ни эти меры, но законы обладали силой, и они подчинились. Лидеры народного движения, однако, заявляли, что этого недостаточно. Они проповедовали право народа на власть. Народ, настаивали они, должен иметь реальную долю в избрании лиц, которые создают законы, а также управляют ими и толкуют их.

Каждому было известно, что система партийного правления порождает партийную машину, состоящую из нескольких людей, которые контролируют предварительные этапы выдвижения кандидатов, а затем определяют исход выборов, насколько это позволяет их контроль над рядовыми членами партии. Было бы бессмысленно, заявляли сторонники этих народных прав, принимать наилучшие законы в интересах народа и позволять приводить их в исполнение представителям и судьям, выбранным под любым прикрытием крупными капиталистами. И поэтому эти прогрессивисты, нацеленные на безоговорочное доверие к интеллекту, бескорыстию и честности народа, предложили три новых политических инструмента для достижения чистой демократии, о которой они мечтали. Во-первых, инициатива, посредством которой определенное число избирателей могло предлагать новые законы; во-вторых, референдум, при котором должно проводиться голосование для определения того, одобряет ли народ действующий закон; и в-третьих, судебный отзыв, посредством которого большинство избирателей могло аннулировать решение судьи. Последнее часто неверно называлось и истолковывалось как «отзыв судей», но, насколько мне известно, лишь очень немногие лидеры прогрессивистов, и уж точно не полковник Рузвельт, предлагали ставить срок полномочий судьи в зависимость от мимолетного волеизъявления толпы.

Вернувшись из Африки, Рузвельт обнаружил, что прогрессивное движение развивалось стремительно, и чем больше он размышлял над его принципами, тем больше они импонировали ему. Достижение социальной справедливости было его пожизненным стремлением. В речи, произнесенной 31 августа 1910 года в Оссоватоми, штат Канзас, он рассуждал о «новом национализме». Словно стремясь с самого начала отразить враждебную критику, он процитировал Авраама Линкольна: «Труд предшествует капиталу и не зависит от него; капитал — лишь плод труда и никогда не существовал бы без труда. Труд выше капитала и заслуживает гораздо более высокого уважения. У капитала есть свои права, которые столь же достойны защиты, как и любые другие права… И это не должно вести к войне против собственников. Собственность — это плод труда; собственность желанна; это безусловное благо в мире. Пусть тот, кто не имеет крыши над головой, не разрушает чужой дом, но усердно трудится и построит себе собственный, тем самым на примере показав, что его собственный дом после постройки будет защищен от насилия».

Не все те, кто восклицает «Платон! Платон!», являются платонистами. Точно так же не все те, кто сегодня апеллирует к великому имени Линкольна в оправдание собственных мелких капризов и безумных вероучений, усвоили первую букву алфавита, которым пользовался Линкольн; но Рузвельт, как я полагаю, знал Линкольна лучше и понимал дух Линкольна лучше, чем любой другой президент. И Линкольн одобрил бы большинство, если не все меры, которые Рузвельт назвал необходимыми к принятию в своей речи в Оссоватоми. Всякий раз, когда он после этого выступал или писал, он повторял свои аргументы в защиту «нового национализма», и они глубоко западали в общественное сознание. Он не принимал активного участия в политике, как ему казалось, но страна знала лучше него самого, что везде, где он находился, политика оживала. С ним советовались все; его редкие выступления вызывали бурю критики; дюжина потенциальных кандидатов от каждой партии сидела на иголках в ожидании его решения. Так он наблюдал за тем, как подходит к концу 1910 год и пролетает 1911-й, так и не сказав решающего слова. Хотя он действительно оставался в центре внимания, он тем не менее чувствовал себя одиноким, и один друг рассказывал мне, как поздней осенью заехал в Ойстер-Бей и застал Рузвельта фактически одного, поскольку его семья отсутствовала, в унынии от мысли, что он отрезан, возможно навсегда, от возможности с головой уйти в работу на благо общества. Но Рузвельт был бойцом, а не упрямцем, и обладал слишком здоровым духом, чтобы поддаться разочарованию.

Я не сомневаюсь, что он возмущался намерением администрации Тафта, как он предполагал, отказаться от его политического курса, хотя существуют письма, свидетельствующие о том, что он все еще поддерживал с президентом Тафтом вежливые, если не дружеские отношения. Но сильнее любой личной обиды его грызла горечь от созерцания того, как великое дело, которому он посвятил свою жизнь, пренебрегается и отвергается Республиканской партией. Прогрессивизм казался медленно удушаемым крупными интересами, против протеста, обуздания и контроля над которыми он и возник.

В этом деле были и другие лидеры, среди которых наиболее заметным являлся сенатор Ла Фолетт из Висконсина. Он очень рано перенял некоторые демагогические доктрины Брайана, значительно смягчив их и сделав приемлемыми для республиканцев своего штата. Затем он проявил себя либералом в Конгрессе, из либерала превратился в повстанца, а теперь, когда повстанцев стали называть прогрессивистами, он возглавил прогрессивистов в Конгрессе. Тот же дух проникал и в ряды демократов; казалось, лишь закоснелые сторонники статус-кво из числа республиканцев не замечали наступления нового дня. «Дядя Джо» Кэннон, их спикер Палаты представителей, упивался своим бурбонством, выставлял его напоказ столь вызывающе, как только мог, после чего был сметен разгневанными либералами.

К лету 1911 года обсуждение возможных кандидатур стало еще более ожесточенным. Рузвельт по-прежнему хранил молчание, но говорил близким друзьям, что баллотироваться не будет. Он не желал снова становиться президентом, особенно ценой междоусобной борьбы. Я верю, что он был искренен; точно так же искренен искусный актер или примадонна, которым рукоплещет мир, когда они прощаются со сценой навсегда. И тем не менее, кто из них осознает силу страсти, которую пробуждают в них долгая привычка, превосходство и опьянение успехом? Стоит появиться моменту и соблазну, как они забывают свое обещание попрощаться.

К этому времени политики стали предвидеть, что разногласия в Республиканской партии затруднят выбор кандидата, способного победить. Каждый президент стремится к переизбранию, если это возможно, не столько из жажды власти, сколько потому, что переизбрание равносильно общественному одобрению его первого срока. Поэтому мистер Тафт выступил в качестве логичного кандидата от консерваторов. Большинство прогрессивистов желали видеть Рузвельта, но поскольку тот не говорил ни да ни нет, они закономерно обратились к сенатору Ла Фолетту. Ла Фолетт развернул активную кампанию по выдвижению своей кандидатуры и несомненно набирал очки везде, кроме Востока, где некоторые его взгляды считались слишком экстремальными даже для либералов. К его великому несчастью, в речи в Филадельфии 2 февраля 1912 года он продемонстрировал признаки временного психического расстройства, и хотя его друзья уверяли, что эта неудача не серьезна и тем более не перманентна, вернуться в гонку он уже не смог.

Между тем ближайшие сподвижники Рузвельта не только убеждали его в необходимости открыто выступить в качестве кандидата от прогрессивистов, но и развернули по всей стране пропаганду в его поддержку. Он получал письма мешками, и каждое из них апеллировало к его патриотизму и чувству долга. Прогрессивисты были предельно серьезны. Они верили, что страна, если не цивилизация, достигла кризиса, от исхода которого будут зависеть будущее здоровье и мир общества. Им предстоял не просто политический поход, а настоящий крестовый поход, и они не могли поверить, что Рузвельт, их несравненный лидер, подведет их.

Обыватель, спокойно откинувшись в кресле и вынося вердикт поступкам великих людей, не всегда учитывает игру эмоций, которая могла ими руководить. Какую реакцию должны были вызывать подобные призывы? Как человек, лишенный воображения, которого сограждане никогда не просили стать даже попечителем городской библиотеки или кладбища, может поставить себя на место лидера, которому миллионы людей — пусть фанатиков, но не льстецов — говорят, что судьба нации зависит от того, прислушается ли он к их мольбам?

Все способствовало тому, чтобы привлечь Рузвельта на свою сторону: после устранения Ла Фолетта не осталось других прогрессивистов, с которыми согласилось бы большинство. Партия говорила лишь одним голосом и произносила лишь одно имя. И вскоре губернаторы семи штатов — Басс из Нью-Гэмпшира, Хэдли из Миссури, Осборн из Мичигана, Гласкок из Западной Вирджинии, Кэри из Вайоминга, Олдрич из Небраски и Стаббс из Канзаса — обратились к нему с воззванием, которое придало всенародным мольбам официальный статус. Враги Рузвельта намекали, что семеро губернаторов действовали по его собственной указке, и пытались преуменьшить значение всего движения, назвав его «подстроенным спектаклем», как выражались в то время. Несомненно, с ним консультировались по общему направлению кампании; несомненно, будучи весьма прозорливым аналитиком политических эффектов, он многое подсказывал; но прилив энтузиазма со стороны сторонников был подлинным и спонтанным.

Мне довелось провести вечер 25 февраля 1912 года в его обществе в доме судьи Роберта Гранта в Бостоне. Мы с судьей Грантом не были политиками, и я, по крайней мере, никогда не голосовал за кандидата в президенты от республиканцев. Но оба мы являлись давними личными друзьями полктора, и в течение пяти часов мы втроем беседовали с абсолютной откровенностью. Он знал, что может нам доверять, и, полагаю, рассчитывал узнать мнение беспристрастных друзей перед тем, как объявить о своем окончательном решении. Тремя днями ранее в Колумбусе, штат Огайо, он произнес масштабную речь, в которой провозгласил новую хартию для демократии и решительно выступил за инициативу, референдум и отзыв. Мы обсудили эти вопросы со всех сторон; он принес журнал Outlook, в котором была опубликована его речь, и зачитал нам отрывки, которые, по его мнению, исправляли неверное понимание общественности. Когда я возразил против платформы в целом, поскольку она вела к разрушению представительного правления и подмене его сиюминутными капризами толпы, он ответил, что у нас нет представительного правления. «Я могу назвать сорок шесть сенаторов, — сказал он, — которые получили свои места и удерживают их благодаря благосклонности магната с Уолл-стрит и его сообщников во всех частях страны. Вы называете это народным, представительным правлением?» — спросил он.

Вечер продолжался, и в том же духе он отбивал все наши критические выпады. Мы убеждали его не выставлять свою кандидатуру, поскольку, как мы утверждали, общество следовало бы держать в узде и дисциплинировать, вместо того чтобы поощрять в нем склонность к беззаконию и своенравию. Я защищал нашу судебную систему и говорил, что американскому народу прежде всего необходимо привить уважение к судам. Он пояснил, что его предложение об отзыве судебных решений вовсе не означает, как утверждала оппозиция, отзыв судей. Затем мы призывали его ради его собственного будущего не ввязываться в междоусобную распрю, которая могла положить конец его полезности для страны, но он отметал любые аргументы, основанные на личной выгоде. «Я хочу, — сказал он мне, — объединить в один мощный поток все интеллектуальные и патриотические элементы, чтобы подготовиться к социальному потрясению, которое в противном случае нас сокрушит». — «Великая центральная партия, подобную которой Кавур создал для освобождения Италии?» — спросил я. — «Именно так», — ответил он.

Больше всего меня поразило тогда и живо помнится до сих пор самообладание полковника на протяжении всего этого спора. Он был пылок — ведь он не мог описать даже бабочку без такой живости, которая легко переходила в пылкость, — но он никоим образом не был психически перенапряжен; он также не возвращался постоянно к одной и той же теме, подобно человеку с манией. В его речи проскальзывал юмор, даже за его собственный счет, но сквозь него сквозила основополагающая серьезность человека, понимающего, что он вот-вот примет важнейшее решение. Я упоминаю об этих фактах потому, что тогда и впоследствии враги Рузвельта распространяли утверждения о том, что его рассудок помутился и именно этим объясняется его разрыв со стандартными республиканцами. У меня в руках печатный циркуляр, изданный чикагским юристом, который предлагал по пять тысяч долларов каждому из нескольких госпиталей и других благотворительных учреждений, если Рузвельт согласится пройти обследование у компетентных психиатров и те не признают его «безумцем»! Нет! Он не был безумен, но обладал страстью, мужеством и нетерпимостью крестоносца, которому предстоит испытание битвой.

Из записей беседы, сделанных судьей Грантом по ходу дела, я цитирую следующее. Судья Грант спросил:

— Поддержит ли вас кто-нибудь из партийных лидеров?

— Нет, — сказал он, — никто из них; думаю, даже Лодж. Не представляю, как он сможет. Моя поддержка придет от народа, руководимого несколькими лейтенантами — в основном молодыми людьми вроде губернатора Басса из Нью-Гэмпшира». Он признал, что понимает: вероятности были против его выдвижения; что действующий президент располагал всем аппаратом на своей стороне; но что, разумеется, нельзя было заявлять вовне об ожидаемом поражении; если же ему удастся достучаться до избирателей через прямые прариез, он сможет надеяться на победу. Было очевидно его убеждение в том, что для будущего блага Республиканской партии было необходимо пойти на этот разрыв. Когда он произнес это, я спросил: «Но ситуация сложная, полагаю? Вы бы хотели стать президентом?» — «Вы правы, — ответил он. — Она сложная. Я люблю власть; но мне совершенно все равно быть президентом ради самого президентства. Меня интересуют эти мои идеи, я хочу довести их до конца и чувствую, что именно я должен их реализовать». Он заявил, что считает важнейшими вопросами современности гуманитарные и экономические проблемы, и дал понять, что воля народа в этих сферах наталкивалась на противодействие, особенно со стороны судов по конституционным основаниям, и что реформы назрели.

Выходя на улицу в полночь, я чувствовал печаль, какую испытываешь после прощания с другом, вызвавшимся возглавить заведомо провальную атаку. Тогда я еще не осознавал ту моральную глубину, из которой проистекало решение Рузвельта, и не понимал, что он предпочтет умереть за это дело, чем одержать победу в любом другом.

На следующий день, в понедельник, 26 февраля, он объявил стране, что является кандидатом на выдвижение от республиканцев.

ГЛАВА XXII. ДВА СЪЕЗДА

В те недели, пока Рузвельт размышлял над тем, «бросить ли шляпу на арену», его противники активно собирали делегатов. Благодаря этому промедлению они получили стратегическое преимущество. Согласно скверному обычаю, предоставлявшему республиканцам в южных штатах квоту делегатов пропорционально численности населения, а не числу избирателей-республиканцев, значительная южная делегация была обещана мистеру Тафту очень рано. Большинство из немногих южных республиканцев либо являлись чиновниками, либо были неграми; первые естественно поддерживали администрацию, от которой зависело их существование, вторые же, чьи голоса зачастую не подсчитывались, также поддерживали президента, от которого единственно могли ожидать милостей. Бывшие рабовладельческие штаты избирали 216 делегатов, почти все из которых отошли к президенту Тафту, обеспечив ему отличный старт. Однако в северных, западных и тихоокеанских штатах Рузвельт завоевал большую часть делегатов. В системе прямых прариез, с помощью которых народ выражал свои предпочтения, а не кандидатов выбирали на съездах штатов, контролируемых партийной машиной, прогрессивисты вышли далеко вперед. Так, в Северной Дакоте у президента Тафта оказалось менее 4000 голосов из 48 000 поданных, а остальные отошли к Рузвельту и Ла Фолетту. В нескольких крупных штатах он сметал все на своем пути. В Иллинойсе его перевес над Тафтом составил 139 000 голосов; в Пенсильвании 67 из 76 делегатов поддержали его. В Огайо, родном штате президента, силы Тафта были «засыпаны снегом»; в Калифорнии, оплоте прогрессивизма, Рузвельт имел значительное большинство. Тем не менее повсюду, где партийная машина контролировала голосование, она обычно выводила на передний план президента Тафта. Даже когда они не могли обеспечить голоса, им удавалось выдвигать оспариваемые делегации.

Оглядываясь назад, кажется неоспоримым, что если бы республиканцы смогли проголосовать тогда, они подавляющим большинством поддержали бы Рузвельта; и если бы делегаты от Рузвельта на съезде не были ограничены в голосовании, они также выдвинули бы его кандидатуру. Но выборы были настолько искусно сфабрикованы, что к моменту созыва съезда насчитывалось 220 оспариваемых мандатов. Все понимали, что окончательный результат зависит от того, как именно они будут разрешены.

Съезд собрался в огромном зале «Колизей» в Чикаго 18 июня 1912 года. Но в течение десяти дней толпы сторонников прибывали одна делегация за другой; отели были забиты до отказа; у каждого комитета имелись собственные помещения; толпы зевак, крикунов и сторонников увеличивали массу людей. Заседал Национальный комитет Республиканской партии; собирались менеджеры каждого кандидата. Комитеты, еще не обладавшие официальным статусом, проводили неформальные совещания. Из каждой комнаты доносились слухи; шли тайные переговоры, попытки перетянуть делегатов, обещания торговать голосами и даже попытки примирения. День и ночь этот дикий поток возбуждения катился вперед.

Наблюдатель с Марса мог бы заметить: «Но для столь важного дела, как выбор кандидата, который может стать президентом Соединенных Штатов, вам необходимы тишина, обсуждение, свободное пространство не для тех, кто громче всех кричит, а для тех, кто разумнее всех говорит». И на это замечание воющие и кружащиеся дервиши, присутствовавшие на съезде, ответили бы, если бы подождали достаточно долго, чтобы выслушать его до конца, выкрикивая:

«Привет! Привет! Вся банда здесь! Какого чёрта мы волнуемся? Какого чёрта мы волнуемся?»

и помчались бы догонять своих собратьев по вакханалии. Запах коктейлей и виски ощущался повсюду; густая пелена табачного дыма заполняла комитетские комнаты; а на улице звон духовых оркестров заглушал даже непрекращающийся шум толпы. Ночи не существовало, так как мириады электрических огней отбрасывали тени, но не создавали темноты, и вы невольно задавались вопросом, когда эти странные создания спят.

Подобные сатурналии начались вовсе не на съезде 1912 года. Большинство тех, кто принимал в них участие, едва ли считали парадоксом то, что американцы выдвигают своих кандидатов в президенты именно в таких условиях.

Рузвельт не собирался появляться на съезде, но, обнаружив, что междугородний телефон из Чикаго в Ойстер-Бей, по которому с ним совещались его менеджеры, прослушивается, он изменил свое решение. Он также понял, что среди этих менеджеров ощущается нехватка энергичного руководства, требующая его личного присутствия. Поехав туда, он навлечет на себя массу жесткой критики, даже со стороны некоторых лиц, чья поддержка ему была необходима. С другой стороны, он невероятно укрепит свои позиции в Чикаго, где одно его появление стимулирует энтузиазм.

Поэтому в пятницу, 14 июня, он вместе с миссис Рузвельт сел на дневной поезд на пять тридцать до Чикаго, отправившись в путь как можно более скрытно в сопровождении семи или восьми своих детей и двоюродных братьев и сестер. Поздно вечером в субботу поезд, чудом избежавший крушения из-за аварии, прибыл в Чикаго. На вокзале собралась огромная толпа. Молодые родственники Рузвельта держались очень близко к нему и проложили путь к автомобилю. С величайшим трудом его машина медленно проследовала к отелю «Конгресс». Никогда еще не было такого фурора приветствий. Все носили значок с изображением Рузвельта. Все скандировали приветствия «Тэдди». То тут, то там они проезжали мимо делегаций штатов с транспарантами и лозунгами. Грубые всадники, прибывшие в своей поношенной форме, усиливали общее воодушевление в поддержку Рузвельта. Любой, кто судил бы по этой демонстрации, счел бы поражение полковника невозможным.

После того как его и сопровождающих провели в зарезервированные для них апартаменты, он вышел на балкон комнаты на втором этаже и произнес несколько слов для огромной толпы, ожидавшей внизу. В сущности, он сказал, что рад видеть по их возгласам: Чикаго не верит воровкам, укравшим делегатов. Некоторые из тех, кто видел его, утверждают, что его лицо покраснело от гнева; другие уверяют, что он был не более пылок, чем обычно, и просто изо всех сил напрягал голос, чтобы его услышали все собравшиеся. Тем не менее, если он говорил то, о чем сообщают, это было не слишком дипломатично.

Затем последовали дни и ночи непрекращающегося напряжения.

У полковника и миссис Рузвельт были личные апартаменты в северо-восточном углу отеля, на некотором расстоянии от Флорентийского зала, служившего официальным штабом прогрессивистов. Кроме того, у него имелся отдельный кабинет с приемной, а Тайри, один из преданных детективов, служивших под его началом в прежние времена, тщательно охранял вход. Едва ли проходил хоть один момент, чтобы один или два человека не находились у него на закрытом совещании. Время от времени он выходил в приемную и обращался к ожидавшей там толпе. Независимо от новостей, независимо от раннего или позднего часа, он всегда оставался бодрым, и одно его появление приносило радость и уверенность его последователям.

Молодые родственники ходили повсюду и приносили отчеты об увиденном и услышанном. Один из них вел дневник событий, проносящихся мимо час за часом, и в нем можно заметить множество мимолетных, но ярких штрихов, которые возвращают читателю реальность тех лихорадочных дней. Он посетил крупный митинг сторонников Тафта в их штаб-квартире. Посыльные бегали туда-сюда по коридорам отеля, объявляя о нем. «После каждого объявления, — пишет молодой кузен, — группа сторонников Рузвельта выкрикивала: „Всем почтмейстерам явиться!“» Двое сторонников Тафта выступили с краткими речами и «были встречены парой хлопков в ладоши каждый; затем главная звезда вечера была представлена в самых восторженных выражениях как образец политической приличия и передовой и самый честный гражданин Соединенных Штатов — Уильям Барнс-младший из Олбани». Мистер Барнс в то время считался лидером нью-йоркской республиканской партийной машины. «Мы должны спасти страну, — заявлял он, — спасти конституцию, спасти нашу свободу. Нам грозит монархия. Страну нужно спасать!!» Кузен Рузвельта посчитал, что он говорил «без всякого энтузиазма перед вялой, степенной и очень вежливой аудиторией. Ситуация выглядела еще более нелепой из-за того, что позади Барнса стоял престарелый темнокожий джентльмен, который каждый раз при паузах Барнса указывал на толпу и слабо начинал хлопать в ладоши. После этого аудитория медленно и крайне вежливо подхватывала аплодисменты, неизменно ожидая его сигнала. Это выглядело почти жалко». В какой-то момент разведчики Рузвельта заявили, что «Тимоти Вудрафф колеблется вместе с четырьмя другими делегатами и скоро перейдет к нам», и рассказали «о перебежчиках-делегатах то тут, то там». Еще более экстраординарная новость поступила от Хукера: он каким-то образом перехватил телеграмму «от Мюррея Крэйна своему племяннику о том, что Крэйн и Барнс будут „бороться до конца или все разрушат“ и что теперь следует „использовать любые средства и пожертвовать Республиканской партией“. Если бы не то, как он нам это преподнес, я бы не поверил в возможность подобного».

Подобные слухи тогда не подтвердились, и подтвердить их сейчас, безусловно, невозможно. Я повторяю их лишь для того, чтобы показать, как напряжение и возбуждение постоянно подогревались перед началом съезда. Помня о том, как долго экс-сенатор Крэйн и мистер Барнс держали руку на пульсе республиканской партийной машины, мы не удивляемся заявлению молодого сторонника Рузвельта: «Силы Тафта контролируют все, что связано с механизмами, но все настроения на стороне Рузвельта, и отель „Конгресс“ во всяком случае благоволит „Большому Шуму“, как его иногда называют в вестибюлях или на улицах». По всей видимости, митинговые речи произносились в любой момент и без всякого повода в любом зале, комнате или вестибюле отеля любым человеком, чувствовавшим к тому душевный порыв; а чтобы тишина не воцарилась и не успокоила издерганные нервы, оркестр неожиданно затягивал музыку. Марширующие туда-сюда несдерживаемые толпы с криками «Мы-хотим-Тэдди!» завершали этот паноптикум.

Наступил понедельник. Молодые разведчики трудились не покладая рук, выслеживая любые проявления деятельности сторонников Тафта. Новости, которые они приносили, неизменно радовали. Они отмечали полное отсутствие энтузиазма среди сторонников президента. Из самых надежных источников им докладывали о переходе того или иного лидера или делегации Тафта на их сторону. И действительно, лагерь Тафта производил едва ли десятую долю шума, в который погружались их оппоненты. Выражение «мелкие ручейки журчат, а глубокие воды молчат» не совсем применимо к этим двум противоборствующим армиям. Сторонники Тафта прибегали к крикам крайне редко, прекрасно понимая: если им суждено победить, то исключительно иными методами. Сторонники же Рузвельта испытывали подлинный, непреодолимый прилив энтузиазма, который требовалось выплеснуть наружу.

Тем временем полковник Рузвельт и его лейтенанты знали, что противник совершенствует план их разгрома. Вечером в понедельник его ревностные сторонники заполнили зал «Аудиториум», и он излил им душу в одной из своих бурных речей, направленной скорее на разжигание страстей, чем на пробуждение умов слушателей. Но это отлично символизировало текущий момент. Он, неустрашимый лидер, стоял там, олицетворяя искренность и мужество, внушая всем собравшимся мысль об их участии в священнейшем деле и бросая вызов оппозиции так, будто перед ними легион злых духов. Его заключительные слова — «Мы стоим у Армагеддона и сражаемся за Господа» — настолько полно подвели итог всему происходящему, что аудитория разразилась ревом одобрения, ни секунды не сомневаясь в правдивости его слов.

Во вторник в полдень толпа из пятнадцати тысяч человек, включая делегатов и гостей, заполнила огромный конгресс-холл «Колизей». В начале заседаний председательствовал мистер Виктор Роувотер из Небраски. Поскольку было известно о намерении Национального комитета Республиканской партии внести в предварительный список делегатов семьдесят два имени лиц, чьи мандаты оспаривались, губернатор Хэдли из Миссури внес предложение допустить к участию и голосованию в ходе предварительных процедур исключительно тех делегатов, чьи права не оспаривались. Успех этого шага означал бы для сторонников статус-кво поражение с самого начала. Однако его отклонили по соображениям регламента, гласившим, что единственным вопросом на повестке съезда являлись выборы временного председателя. Они состоялись, и сенатор Рут из Нью-Йорка был избран 558 голосами; Макговерн, кандидат от Рузвельта, получил 501 голос; 14 голосов рассеялись, а 5 человек воздержались. Таким образом, сенатор Рут одержал победу с перевесом в 38 голосов над объединенной оппозицией, однако его превосходство обеспечили голоса тех 72 спорных делегатов.

В течение трех последующих дней сторонники Рузвельта отчаянно боролись за то, что они считали справедливостью. Они оспаривали каждого делегата, требовали поименного голосования по малейшему поводу, обрушивая на консерваторов потоки сарказма и гнева. Но все было безрезультатно. Они быстро поняли, что победа останется за Национальным комитетом Республиканской партии, который занимался организацией съезда и выработкой регламента. Сторонники Тафта, сторонники статус-кво, контролировали Национальный комитет, и они знали, что правила сделают свое дело, тем более что председатель съезда, сенатор Рут, являлся толкователем этих правил.

Ни на одном другом национальном съезде в американской истории председатель не сохранял самообладание и хладнокровие столь безупречно, как мистер Рут в данном случае. Его интеллект, сияющий холодным белым светом, освещал каждый пункт, не выдавая при этом никакого накала страстей. Он применял правила столь беспристрастно, словно они были алгебраическими теоремами. Раз за разом сторонники Рузвельта протестовали против участия обладателей оспариваемых мандатов в голосовании, но он оставался непреклонным, поскольку регламент закреплял за этими лицами право голоса. Когда дело доходило до разбирательств по мандатам, сторонники Тафта неизменно побеждали, а сторонники Рузвельта проигрывали. Партийная машина работала как часы или подобно гильотине. Не раз какой-нибудь лидер рузвельтовцев вроде губернатора Хэдли, уязвленный особенно вопиющим проявлением высокомерной несправедливости, клеймил большинство криками «Грабители» и «Воровство». По залу прокатывались волны страстей. На насмешки меньшинства большинство отвечало с не меньшим напором, однако правящий лагерь далеко не всегда чувствовал уверенность в исходе, несмотря на свой воинственный вид.

В результате того, что теперь представляется бессовестной кражей, Комитет по мандатам одобрил утверждение двух делегатов от Тафта из Калифорнии, несмотря на то что официальные лица этого штата официально подтвердили: все двадцать шесть делегатов поддерживают Рузвельта и были избраны большинством в 76 000 голосов. Председатель Рут все же вынес этот вопрос на голосование съезда, и те два скомпрометированных делегата были допущены в пользу Тафта 542 голосами против 529. Это наглядно демонстрирует баланс сил на съезде в тот момент, когда смена всего семи голосов обеспечила бы Рузвельту перевес в один голос и добавила в его копилку двух калифорнийских делегатов, которых засудили. Совершись подобный поворот, наблюдатели за съездом были уверены в наступлении «лавины» в поддержку Рузвельта. Но с таким трудом испытанные правила Республиканского комитета устояли. После этого сторонники Рузвельта не видели ни луча надежды.

В субботу, 22 июня, после того как список делегатов съезда был составлен так, как того желала республиканская партийная машина, мистер Тафт был выдвинут кандидатом 561 голосом; Рузвельт получил 107, Ла Фолетт — 41, Камминс — 17, Хьюз — 2; 344 делегата не голосовали. Последние целиком состояли из людей Рузвельта, однако сам он попросил их отказаться от голосования. Через мистера Генри Дж. Аллена из Канзаса он передал следующее послание:

«Съезд отказался очистить списки от мошеннических делегатов, внедренных в них распущенным Национальным комитетом, а большинство, одобрившее это мошенничество, стало таковым исключительно за счет включения самих мошеннических делегатов, заседавших в качестве судей по собственным делам. Если бы эти фальшивые голоса не подавались и не учитывались подобным образом, съезд оказался бы очищен от их присутствия. Данное действие лишает съезд права именоваться республиканским съездом, представляющим реальную Республиканскую партию. Следовательно, я надеюсь, что лица, избранные делегатами от Рузвельта, откажутся от голосования по любым вопросам повестки съезда. Я не освобождаю ни одного делегата от его почетного обязательства голосовать за меня, если он вообще принимает участие в голосовании, однако в сложившихся условиях я надеюсь на его отказ от голосования вовсе. Съезд в его нынешнем составе не имеет никаких оснований представлять избирателей Республиканской партии. Он символизирует исключительно успешное мошенничество по попранию воли рядовых членов партии. Любой кандидат, выдвинутый съездом в его нынешнем виде, станет лишь бенефициаром этого успешного мошенничества; для любого человека было бы глубоко бесчестно принять номинацию съезда при данных обстоятельствах; и любой принявший ее кандидат лишится права на поддержку со стороны любого республиканца по партийным соображениям, а также утратит моральное право претендовать на поддержку честного человека любой другой партии».