«Теодор Рузвельт: Интимная биография»

Однако то, что задумывалось как мера предосторожности, обернулось непосредственной причиной войны. Рано вечером 15 февраля 1898 года стоявший на якоре в гавани мирный броненосец «Мэн» взлетел на воздух. В результате взрыва и затопления корабля погибли два офицера и 266 матросов. Примерно столько же, включая командира корабля капитана Чарльза Д. Сигсби, были спасены. На следующее утро газеты разнесли эту весть во все концы Соединенных Штатов и, поистине, по всему миру. Волну гнева подняло это известие по всей стране. «Это означает войну!» — было общим возгласом. Некоторые из нас, кто питал отвращение к самой мысли о войне, призывали по крайней мере подождать, пока не будет установлена вина. Отчеты о катастрофе противоречили друг другу. Был ли корабль уничтожен в результате взрыва снарядов в собственном погребе боеприпасов или его подорвали извне? Если второе, то кто привел в действие мину? Испанцы? Казалось маловероятным, что, если они желали войны, они прибегнут к столь неуклюжей провокации! Не могли ли сами повстанцы совершить это, чтобы принудить Соединенные Штаты к вмешательству? Пока страна ждала, гнев нарастал. В Вашингтоне никто не отрицал, что война приближается. Все, чего пыталась добиться наша дипломатия, — это оттянуть официальное объявление войны ровно настолько, чтобы выиграть время для нашей военно-морской и армейской подготовки.

Сомневаюсь, что Рузвельт когда-либо работал с большим удовольствием, чем в недели, последовавшие за взрывом «Мэна». Наконец-то ему представилась возможность, которую он использовал денно и нощно. Военно-морское министерство в спешном порядке организовывало снабжение кораблей продовольствием, обеспечивало их запасами угля и боеприпасов, доукомплектовывало экипажи за счет призыва, разрабатывало план кампании, заботилось о военно-морских базах и коммуникациях, а также координировало свои действия с Военным министерством для подготовки береговых укреплений. Разумеется, вся эта работа не ложилась исключительно на плечи Рузвельта, но, будучи неутомимым и готовым трудиться человеком, он нес на себе больше чем долю одного человека в приготовлениях.

Но сам великий факт приближения войны — войны как проверки — приводил его в восторг, и его чувство юмора не дремало. Ибо сторонники мира любой ценой, обличители флота и армии, проповедники доктрины о том, что раз все люди добры, то возводить оборонительные сооружения якобы грешно, поскольку мы тем самым выражаем подозрение в доброте наших соседей, теперь бросились к правительству за защитой. Некая важная особа женского пола, владевшая виллой на побережье, умоляла поставить на якорь броненосец прямо напротив ее окон. Прибрежные города исступленно требовали направить к ним надежную защиту. Рупором одного из таких городов оказался политик столь влиятельного масштаба, что президент Мак-Кинли заявил помощнику министра: его просьбу необходимо удовлетворить. В соответствии с этим Рузвельт ввел в строй один из старых мониторов и приказал буксиру оттащить его — под неизбежным риском для экипажа — в гавань, которую тот должен был охранять, и там это пропитанное водой старое судно и осталось, к великому облегчению жителей города и самодовольству конгрессмена, сумевшего продемонстрировать им столь яркое доказательство своего влияния на администрацию. Множество испуганных бостонцев перевели свои ценные бумаги в банковские хранилища Вустера, и они тоже требовали морского дозора и охраны. Новости из Бостона, города, который Рузвельт считал главным поставщиком «людей, составляющих безумную бахрому любого реформистского движения», должны были изрядно позабавить его.

Его не удивляло, что финансисты и деловые люди, сколачивавшие огромные состояния в мирное время, хмурились при мысли о войне, прерывавшей их обогащение, но он смеялся, вспоминая то, что они и многие другие расплывчатые пацифисты провозглашали с такой торжественностью. Был там, например, сенатор, отрицавший необходимость флота на том основании, что в случае чрезвычайной ситуации мы сможем скроить его на скорую руку и «построить по броненосцу в каждом ручье». Нашлись и ура-патриоты, бахвалы и хвастуны, которые забавлялись задиранием хвостов и оскорблениями других наций до тех пор, пока это сходило им с рук; но теперь их призвали к ответу, и их страхи раздули возможную опасность вторжения разгневанных испанцев. Их воображение рисовало им бедное старое испанское судно «Вискайя» обладающим столь же разрушительным потенциалом, как весь британский флот целиком.

Над всем этим Рузвельт посмеивался про себя, поскольку это подтверждало доктрину военной и военно-морской готовности, которую он проповедовал годами, доктрину, за которую эти самые оппоненты его поносили; но вместо того, чтобы довольствоваться фразой «Я же вам говорил», он форсировал подготовку к войне на полной скорости, будучи полон решимости выжать максимум из имевшихся ресурсов. Перед флотом стояло две четкие задачи. Он должен был блокировать Кубу, что влекло за собой патрулирование Карибского моря и защиту атлантических портов, а также помешать испанскому флоту, находившемуся, как было известно, в

Филиппинах, пересечь Тихий океан, тревожить нашу торговлю и угрожать нашим гаваням на западном побережье. По инициативе Рузвельта еще минувшей осенью командовать нашей Азиатской эскадрой был назначен коммодор Джордж Дьюи, и пока в отсутствие министра Лонга Рузвельт исполнял обязанности министра, он отправил следующую телеграмму:

Вашингтон, 25 февраля '98. Дьюи, Гонконг:

Направьте эскадру, за исключением «Монокаси», в Гонконг. Держите запасы угля полными. В случае объявления войны Испании вашей задачей будет следить за тем, чтобы испанская эскадра не покидала азиатское побережье, а затем наступательные операции на Филиппинских островах. Оставьте «Олимпию» до дальнейших распоряжений.

РУЗВЕЛЬТ Я вовсе не хочу создать впечатление, будто Рузвельт был диктатором Военно-морского министерства или что все или большинство его выдающихся достижений исходили от него, но простая истина заключается в том, что куда ни глянь в самые активные и плодотворные приготовления к войне, везде обнаружишь его деятельное участие. Отправленный им коммодору Дьюи приказ напрямую привел к главному морскому событию войны — уничтожению испанского флота нашей Азиатской эскадрой в Манильской бухте 1 мая. Однако задолго до этой победы Рузвельт подал в отставку из Военно-морского министерства в поисках более широкого выхода для своей энергии.

Исполнив свой долг в качестве помощника министра — пост, который, по его мнению, предназначался прежде всего для гражданского лица, — он посчитал, что имеет право уйти с него и удовлетворить свое давнее желание принять участие в реальных боевых действиях. Он говорил, что не хочет давать своим детям оправдания за то, что не воевал в эту войну. Раз уж он настаивал на том, что мы обязаны освободить Кубу от испанской тирании и жестокости, он не мог поступиться принципами и отказаться от личного участия в освобождении. Человек, который проповедует долг воевать, должен платить собственным телом, когда наступает пора войны.

Военный министр генерал Элджер питал к Рузвельту большую симпатию и предложил ему офицерский патент в армии и даже командование полком. Тот благоразумно отказался, не имея специальных военных знаний. Вместо этого он предложил назначить полковником доктора Леонарда Вуда, а самому служить под началом Вуда в качестве подполковника. По профессии Вуд был врачом, окончившим медицинский факультет Гарвардского университета, после чего служил вольнонаемным хирургом в американской армии на равнинах. На этой службе он прошел через суровейшие кампании и, будучи человеком амбициозным и обладающим склонностью к военной науке, изучал уставы, познавая из них и на практике принципы военного дела. Благодаря этому он приобрел способность командовать войсками. Он был примерно на два года моложе Рузвельта, обладал железной закалкой, огромной цепкостью и выносливостью, был немногословен, но отличался проницательностью и быстротой принятия решений.

Пока Рузвельт завершал дела в Военно-морском министерстве, полковник Вуд поспешил в Сан-Антонио, штат Техас, к месту сбора Первого добровольческого кавалерийского полка. Воззвание о наборе добровольцев, выпущенное Рузвельтом и поддержанное министром Элджером, распространилось по всему Западу и Юго-Западу и встретило живой отклик. Подобной пестрой толпы не собиралось даже у знаменитого Гарибальди. Здесь присутствовали ковбои, скотоводы, охотники, профессиональные игроки и бродяги фронтира, спортсмены вперемешку с представителями золотой молодежи из высшего света, бывшие игроки в американский футбол и гребцы, игроки в поло и любители приключений из крупнейших восточных городов. Всех их объединяло одно качество — мужество, и все они были связаны одной общей скрепой: преданностью Теодору Рузвельту. Почти каждый из них был знаком с ним лично; некоторые ветераны Запада охотились или вели хозяйство вместе с ним; некоторые выходцы с Востока учились с ним в колледже или сталкивались в тех или иных перипетиях его карьеры. Это было поразительное зрелище: люди стекались к человеку еще нетцу сорока лет, чья главная работа до того моменту заключалась на якобы заурядных должностях члена Комиссии по гражданской службе и комиссара полиции Нью-Йорка! Но имя Рузвельта уже гремело по всей стране: оно вызывало великое восхищение у одних, серьезные сомнения у других и любопытство у всех. Друзья уговаривали его не ездить. Кому-то из нас казалось чуть ли не безумным легкомыслием ставить под удар испанской пули или желтой лихорадки на Кубе жизнь человека столь ценную и очевидно таившую обещание еще более высоких свершений ради дела, не затрагивавшего безопасность его родины. Но он никогда не взвешивал риски и шансы. Он считал своим долгом освободить Кубу, и каждый, кто осознавал этот долг, должен был внести свою лепту в его исполнение. Без сомнения, его привлекало волнение и благородная сторона нашей войны. Без сомнения, он помнил и то, что слава успешного воина не раз служила лестницей к политическому продвижению в нашей республике. Любой читатель нашей истории, будь он хоть трижды тупицей, понимал это. Но то не было главной или даже важной причиной, определившей его решение. В мае он прибыл в Сан-Антонио и без отдыха трудился, постигая азбуку войны и обучая ей своих пестрых добровольцев, которых публика уже называла, и которые войдут в историю под именем «Грубые всадники». Он испытал облегчение, когда прозвище «Ужасы Тэдди», одно из предложенных наименований, к ним не пристало. В конце месяца полк выдвинулся в Тампу, штат Флорида, откуда его часть отплыла на Кубу на транспорте «Юкатан». Состояние хаоса, царившее тогда в наших армейских приготовлениях, красноречиво иллюстрируется тем фактом, что половина полка, а также все лошади и мулы остались позади. По прибытии на Кубу первые части, привыкшие лишь к седлу, были вынуждены ковылять пешком как придется, так что какой-то остроумец перекрестил их в «Усталых ходоков Вуда». Остальная часть полка вместе с лошадями прибыла чуть позже, и у Ла-Гуасимас они приняли свое первое боевое крещение в стычке с испанцами. Восемь человек погибли, их похоронили в одной могиле. Впоследствии, описывая историю «Грубых всадников», Рузвельт писал: «Не может быть более почетного захоронения, чем могила этих людей в общей братской могиле: индеец и ковбой, шахтер, погонщик и студент-атлет, человек неизвестного происхождения из одиноких западных прерий и тот, кто носил на часах гербы Стайвесантов и Фишей, — единые в том, как они встретили смерть, подобно тому как при жизни они были едины в своей отваге и верности» *.

* «Грубые всадники», стр. 120.

Я не буду пытаться подробно пересказывать историю «Грубых всадников», а коснусь лишь того, что имеет отношение к самому Рузвельту. После того как Вуд получил звание бригадного генерала и принял командование более крупным соединением, Теодор стал полковником полка. 1 и 2 июля он командовал «Грубыми всадниками» во время штурма и взятия холма Сан-Хуан во взаимодействии с частями цветных войск. В этом сражении, бывшем их ближе всего к настоящему бою, «Грубые всадники», имевшие в строю менее пятисот человек, потеряли восемьдесят девять человек убитыми и ранеными. Затем последовала тоскливая жизнь в окопах вплоть до капитуляции Сантьяго; а следом — еще более ужасный опыт ожидания, пока Испания завершит войну. Под палящим тропическим солнцем, получая нерегулярное и часто испорченное продовольствие, не имея палаток или иных укрытий от жары и дождя, «Грубые всадники» неделями переносили опустошения от лихорадки, климата и лишений. Осознание того, что их страдания напрямую проистекали из просчетов и некомпетентности Военного министерства на родине, не приносило утешения, поскольку солдаты не видели причин, по которым министерство не могло бы продолжать совершать ошибки до бесконечности. Один из «Грубых всадников» рассказывал мне, что, сраженный лихорадкой, он целыми днями лежал на пляже, в то время как на якоре на расстоянии броска теннисного мяча стоял пароход, груженный медикаментами, но никаких распоряжений выгрузить их на берег не поступало!

«Грубые всадники» сильно пострадали от болезней, но не сильнее прочих полков в армии. Каждый их офицер, за исключением полковника и еще одного человека, переболел желтой лихорадкой, и в какой-то момент более половины полка находилось на больничной койке. Ужасная депрессия угнетала их. Они почти отчаялись — не только дождаться помощи, но и выжить. Противостояние всей испанской армии показалось бы великой радостью по сравнению с этим увяданием и таянием перед лицом невидимой лихорадки.

Однако вашингтонская администрация, хотя и была осведомлена о состоянии армии на Кубе, казалась скорее равнодушной, чем обеспокоенной, и вела разговоры о переводе войск вглубь острова, к возвышенностям вокруг Сан-Луиса. Тогда Рузвельт написал своему командующему генералу Шефтеру:

Удерживать нас здесь, по мнению каждого офицера, командующего дивизией или бригадой, значит просто повлечь за собой гибель тысяч человек. Нет никакой возможной причины не отправить практически весь отряд на Север немедленно...

Все мы уверены, что, как только власти в Вашингтоне в полной мере осознают положение армии, нас отправят домой. Если нас оставят здесь, это по всем вероятностям будет означать чудовищную катастрофу, поскольку здешние хирурги подсчитали, что более половины армии, если ее продержать здесь в сезон болезней, умрет.

Это ужасно не только с точки зрения потерянных человеческих жизней, но и означает крах с точки зрения военной эффективности цвета американской армии, поскольку основная масса регулярных войск находится здесь, вместе с вами. Список больных, хоть он и велик и превышает четыре тысячи человек, дает лишь слабое представление об истощении армии. И десяти процентов нет в строю, готовых к активной работе.

Генерал Шэфтер действительно хотел, чтобы это письмо было написано, но когда Рузвельт передал его ему, он засомневался, стоит ли его принимать. Тем не менее Рузвельт настоял, оставил его у генерала, а генерал отдал его корреспонденту Ассошиэйтед Пресс, который присутствовал при этом. Несколько часов спустя оно было отправлено телеграфом в Соединенные Штаты. Шэфтер созвал военный совет командиров дивизий и бригад, на который пригласил Рузвельта, хотя его звание полковника не давало ему права принимать в нем участие. Когда генералы услышали, что армия должна остаться на Кубу на все лето и быть отправлена в холмы, они сошлись на том, что протест Рузвельта должен быть поддержан, и составили знаменитую «Круговую поруку», в которой повторили предупреждения Рузвельта. Ни президент Мак-Кинли, ни военное министерство не могли остаться глухи к такому заявлению: «Эту армию необходимо немедленно вывезти, иначе она погибнет. Поскольку армию можно безопасно вывезти сейчас, лица, ответственные за препятствование такому перемещению, будут нести ответственность за ненужную потерю многих тысяч жизней».

Это письмо также было немедленно опубликовано на родине, и поднялись крики ужаса и возмущения. Несколько поборников военного этикета сделали вид, что поражены тем, что какой-либо офицер мог совершить ту инродинацию, которую подразумевали эти письма, и, конечно же, вина палá на Рузвельта. Истина заключается в том, что Шэфтер, потрясенный состоянием Пятой армии и своей неспособностью заставить правительство осознать надвигающуюся ужасную гибель, сознательно выбрал Рузвельта для совершения инродинации; поскольку тот был офицером-добровольцем, которого вскоре должны были уволить в запас, этот поступок не мог навредить его будущему, в то время как кадровые офицеры вряд ли стали бы популярны в военном министерстве после того, как привлекли внимание всего мира к его губительной некомпетентности.

Вашингтон услышал выстрел, сделанный полковником Грубых всадников, и без промедления приказал армии возвращаться домой. Больных тысячами перевозили в Монток-Пойнт на восточной оконечности Лонг-Айленда, где, несмотря на лучший медицинский уход, который только можно было организовать, большое их число умерло. Но армия знала, и американская общественность знала, что Рузвельт своей «инродинацией» спас множество жизней. В Монток-Пойнте он был самым популярным человеком в Америке.

Этим завершилась военная карьера Рузвельта. Этот опыт явил публике те мужественные качества, с которыми его друзья были хорошо знакомы. Он не напрасно перенес тяготы ранчо и охоты. Если жизнь в прериях демократизировала его, то и жизнь с Грубыми всадниками сделала то же самое; поистине, без первой не было бы ни Грубых всадников, ни полковника Рузвельта. Он научился не только тому, как вести полк в соответствии с тактикой того времени, но и тому — что было гораздо важнее, — что катастрофы, расточение жизней и средств, а также позор отвратительно проведенной кампании проистекают непосредственно из неподготовленности. Это неизгладимо запечатлелось в его памяти. Это стимулировало все его последующие призывы сделать армию и флот достаточно крупными для любого вероятного внезапного требования к ним. «Неподготовленная Америка» выиграла войну против дряхлой, обнищавшей первостатейной (sic) державы третьего разряда, но заплатила за свою победу сотнями миллионов долларов и десятками тысяч жизней; каков был бы счет, если бы она столкнулась с действительно грозным противником? Победила ли бы она вообще против любого врага, полностью готового и почти равного по силе? Многие из нас тогда отмахнулись от предупреждений Рузвельта как от тирад ура-патриота, человека, который любил войну ради самой войны и хотел привить мирным традициям и стандартам нашей Республики европейский милитаризм. Мы ошиблись в нем.

ГЛАВА VIII. ГУБЕРНАТОР НЬЮ-ЙОРКА — ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ

Пока Рузвельт находился в Монток-Пойнте, ожидая расформирования своего полка и подбадривая больных солдат, он получил прямые доказательства того, что каждая война порождает президента. Ибо политики отправились навестить его, и хотя они не предлагали ему баллотироваться в президенты — то был не президентский год, — они присмотрелись к нему, чтобы узнать, сгодится ли он на пост губернатора Нью-Йорка. С тех пор как Кливленд задал эту моду в 1882 году, пост губернатора Нью-Йорка считался легчайшей ступенью к президентству. Популярность Рузвельта была столь велика, что если бы дело было оставлено в руках народа, его бы выдвинули вихрем; но в Ш-сате Империи (Empire State) доминировали боссы: сенатор Дэвид Б. Хилл, босс демократического штата, сенатор Томас К. Платт, босс республиканского штата, и Ричард Крокер, босс Таммани, — которые поддерживали тесные отношения с нечестивцами из обеих партий и часто решали исход выборов, отдавая свои голоса или удерживая их.

Сенатор Платт пользовался, наряду с сенатором Куэем из Пенсильвании, дурной славой самого беспринципного босса в Соединенных Штатах. Я не берусь судить, кому должно достаться пальмовая ветвь — ему или Куэю, но никто не оспаривает того факта, что Платт держал штат Нью-Йорк в своем кулаке, а Куэй — Пенсильванию. К 1898 году оба они признавались представителями типа босса, который уже вымирал.

Тип делового человека, ярким представителем которого был сенатор Олдрич, выдвигался на первый план. Куэй, жадный до денег, никогда не притворялся, что выказывает даже условное уважение к Восьмой заповеди; Платт же, напротив, судя по всему, не обогатился за счет своих политических сделок, а получал плату в виде удовлетворения, которое испытывал от обладания автократической властью. Платт также выдавал свое происхождение из прошлого поколения своей религиозностью. Он пользовался своей набожностью так же, как слон своим хоботом: чтобы дотянуться и заполучить желаемые предметы, большие или малые, ствол дерева или мешок с арахисом. Он был учителем воскресной школы и, кажется, дьяконом своей церкви. Рузвельт говорит, что он время от времени перемежал свои политические разговоры теологическими дискуссиями, но что его сухая теология была начисто лишена морального подтекста. Замечательную главу о «Губернаторстве в Нью-Йорке» в «Автобиографии» Рузвельта должен прочитать каждый американец, потому что в ней дается поразительнейший отчет о реальной работе политической Машины в великом американском штате, о личинах, которые эта Машина носила, о ее абсолютной беспринципности, ее порочности, ее стремлении уничтожить идеалы демократии. И анализ Платта, данный Рузвельтом, может встать в один ряд с портретами итальянских боссов работы Макиавелли четырьмя веками ранее — тогда их не называли боссами.

Сенатор Платт не желал, чтобы Рузвельт занимал пост губернатора или какую-либо другую должность, на которой этот независимый молодой человек мог бы досаждать хитроумному старому сенатору.* Но Республиканская партия в штате Нью-Йорк оказалась в столь скверном положении, что вероятность ее победы на выборах той осенью была невелика: публика временно устала от правления Машины. Управляющие Платта поняли, что им необходимо выбрать действительно сильного кандидата, и они понимали, что в этот момент никто не может соперничать с популярностью Рузвельта. Поэтому они внушили Платту, что он должен принять предводителя Грубых всадников, и мистер Лемуэль Куигг, бывший конгрессмен, журналист, работавший ранее в New York Tribune, убежденный республиканец, который тем не менее признавал, что благоразумию и интеллекту иногда можно позволить подать голос при диктате Машины, отправился в Монток и провел дружескую, откровенную беседу с полковником.

* И Платт, и Куэй родились в 1833 году.

Куигг выступал только от своего имени; он лишь хотел прозондировать почву в отношении Рузвельта. Рузвельт не давал никаких обещаний; он определил свое общее отношение и хотел понять, что предлагает Машина Платта. Куигг сказал, что Платт признает, что нынешний губернатор, Блэк, не может быть переизбран, но что у него есть сомнения по поводу послушности Рузвельта. Однако республиканские лидеры и местные председатели во всех частях штата с энтузиазмом призывали Рузвельтá, и Куигг не хотел раскола Республиканской партии на две фракции. Он верил, что Платт согласится, если его удастся убедить, что Рузвельт не станет «вести войну против него». Рузвельт, ничего не обещав, ответил, что у него нет намерений вести «войну против мистера Платта или против кого бы то ни было еще, если войну можно избежать». Он сказал:

«что он хотел быть губернатором, а не лидером фракции; что он непременно будет совещаться с организаторами, как и со всеми остальными, кто, как ему казалось, обладает знаниями об общественных делах и интересом к ним, и что в отношении мистера Платта и лидеров организации он будет делать это в искренней надежде, что из этого всегда может родиться гармония мнений и целей; но что хотя он и постарается ладить с организацией, организация должна с не меньшей искренностью стремиться делать то, что он считает существенным для общественного блага; и что в каждом случае, после тщательного рассмотрения всего того, что мог сказать любой обладающий реальными знаниями по этому вопросу человек, он должен будет действовать в конечном счете так, как подскажут его собственные суждение и совесть, и управлять правительством штата так, как, по его мнению, им следует управлять». *

* Автобиография, 295.

Уверив Рузвельта, что его заявления были именно тем, чего Куигг ожидал, Куигг вернулся в Нью-Йорк, доложил о своей беседе Платту, и в свое время свободные граждане Нью-Йорка узнали, что с согласия Платта полковник Грубых всадников будет выдвинут республиканским съездом штата кандидатом на пост губернатора Нью-Йорка.

Во время кампании Рузвельт колесил по штату с невиданным дотоле темпом. Это была его первая настоящая избирательная кампания, и он переезжал с места на место в специальном поезде, выступая на каждой остановке с площадки своего вагона или, в крупных городах, задерживаясь достаточно долго, чтобы обратиться к огромным аудиториям под открытым небом или в местном театре. В ноябре он был избран большинством в 18 000 голосов — небольшой перевес по нынешним меркам, но достаточный для своей цели и представляющий поистине заметную победу, поскольку ожидалось, что демократы сокрушительным перевесом победят любого другого республиканского кандидата, кроме него. Итак, после пятнадцатилетнего отсутствия он вернулся жить в Олбани.

Еще до того, как он принес присягу в качестве губернатора, он уже померился силами с сенатором Платтом. Сенатор с дружелюбным снисхождением спросил его, нет ли у него каких-нибудь особых друзей, которых он хотел бы назначить в комитеты. Рузвельт выразил удивление, полагая, что комитеты назначает спикер. Тогда Платт сказал ему, что со спикером еще не договорились, но что он, конечно, назовет список, который ему дадут. Рузвельт понял ситуацию, но ничего не сказал. Однако неделю спустя, на другом совещании, Платт вручил ему телеграмму, в которой отправитель с радостью принимал свое назначение на должность супер-интендента общественных работ. Рузвельту этот человек нравился, и он считал его честным, но он не думал, что он был лучшим человеком для этой конкретной работы, и он не собирался позволять диктовать себе свои назначения в качестве губернатора, поскольку по вполне понятным причинам он нес бы ответственность за тех, кого назначил. Когда он сказал Платту, что этот человек не подойдет, сенатор пришел в ярость; он никогда прежде не сталкивался с подобной инродинацией ни у одного государственного чиновника и решил бороться за этот вопрос с самого начала. Рузвельт не позволил себе выйти из себя; он был безупречно вежлив, пока Платт изливал свою ярость; и до того, как они расстались, Платт понял, кто здесь хозяин. Губернатор назначил на эту должность полковника Партриджа, и, поскольку она имела отношение главным образом к каналам штата, это было чрезвычайно важно. Действительно, скандалы вокруг каналов при предшественнике Рузвельта, губернаторе Блэке, настолько взволновали народную совесть, что это грозило подорвать верховенство Республиканской партии.

Джейкоб Риис описывает администрацию Рузвельта как привнесшую Десять заповедей в правительство Олбани, и нам едва ли нужно объяснять, что молодой губернатор применял свои обычные методы и продвигал свои излюбленные реформы. Обнаружив, что гражданская служба опутана злоупотреблениями, он проталкивал законодательство, установившее высокий стандарт реформ. Крахмал, который был изъят из Закона о гражданской службе при губернаторе Блэке, был возвращен обратно и укреплен. Он настаивал на соблюдении Закона о фабриках ради защиты рабочих и закона, регулирующего деятельность подпольных мастерских («sweat-shops»), который он инспектировал лично в сопровождении Рииса.

Пожалуй, самая жаркая его битва развернулась вокруг закона о налогообложении корпораций, владевших государственными концессиями (franchises). Это задевало владельцев уличных железных дорог в городах и поселках, а также многие другие корпорации, пользовавшиеся монополией на управление квазиобщественными коммунальными предприятиями. «В политике нет никакой политики», — говорил тот пожилой ранний наставник Рузвельта, когда тот впервые заседал в Ассамблее. Законодательные собрания существовали исключительно для того, чтобы выполнять волю Крупного бизнеса, — таков был символ веры людей, контролировавших Крупный бизнес. Они беспристрастно вносили пожертвования в фонды предвыборных кампаний как республиканцев, так и демократов. На их службе состояли как республиканские, так и демократические члены Ассамблеи, а их лоббисты слаженно работали с обеими партиями. Самое предположение о том, что особые привилегии корпораций могут быть открыты для обсуждения, было святотатством. Неудивительно поэтому, что владельцы государственных концессий ополчили против губернатора все свои силы.

Босс Платт написал Рузвельту письмо — из тех, что вдохновлены скорее печалью, чем гневом, — о том, что его предупреждали, будто губернатор несколько вольно трактует отношения между капиталом и трудом, трестами и объединениями и, в общем и целом, право человека вести свой бизнес так, как он сам изберет, всегда соблюдая, разумеется, Десять заповедей и Уголовный кодекс. Сенатор был потрясен и огорчен, обнаружив, что это предупреждение имеет под собой реальную почву и что «альтруизм» губернатора на благо народа побудил его настаивать на урезании прав корпораций. Рузвельт вместо того, чтобы чувствовать раскаяние от этого упрека, удвоил свою энергию. Партийные боссы положили законопроект под сукно. Тогда Рузвельт направил специальное послание, как на то уполномочены губернаторы Нью-Йорка. Оно было положено на стол спикера, но на него не обратили никакого внимания. На следующее утро он направил спикеру второе послание:

«Я узнал, что экстренное послание, которое я направил вчера вечером в Ассамблею в поддержку Закона о налоге на концессии, не было зачитано. Поэтому я направляю настоящим другое. Мне нет нужды внушать Ассамблею необходимость немедленного принятия этого законопроекта... Он утверждает тот принцип, что отныне корпорации, владеющие концессиями от общественности, должны платить свою справедливую долю общественного бремени».*

* Риис, 221.

Спикер, Ассамблея и Машина теперь прислушались. Корпорации увидели, что навлечь на себя накапливающуюся лавину ярости было бы самоубийством. Законопроект был принят. Рузвельт создал прецедент обуздания корпоративного апломба.

Пока Рузвельт одерживал эти вполне реальные победы во имя справедливости и народного благосостояния, профессиональные критики продолжали придираться к нему. Хотя принятие одного законопроекта за другим служило осязаемым доказательством того, что он, далеко не будучи «человеком» Платта или рабом Машины, следовал собственным идеалам, это критиков не удовлетворяло. Они подозревали, что за этим кроется какое-то коварство, и заявляли, что крайне обеспокоены тем, что Рузвельт то и дело завтракает или обедает с Платтом. Что это могло означать, кроме того, что он получает указания от босса? Как мог он, притворявшийся праведником, соглашаться наносить визиты политическому учителю из воскресной школы, не говоря уже о том, чтобы сидеть с ним за одним столом? Сомнения и тревоги этих самозванных защитников общественной морали и даже самой Республики нашли выразителя в лице молодого журналиста, недавно окончившего колледж. Этот субъект, которого мы назовем Х., встретил мистера Рузвельта на публичном приеме и с бесцеремонностью, мягко говоря, потомственного реформатора потребовал объяснить, почему губернатор завтракает и обедает с боссом Платтом. Мистер Рузвельт ответил с той своей вежливостью, которая никогда не была столь абсолютной, как в те моменты, когда она несла в себе сарказм, что человек, занимающий государственный пост, подобный его собственному, обязан по долгу службы встречаться с самыми разными мужчинами и женщинами, и добавил: «Знаете, мистер Х., я даже обедал с вашим папашей». Х. не стал продолжать свое расследование, а стоявшая вокруг публика, у которой смутно сохранялись в памяти превратности судьбы отца на Уолл-стрит, сочла, что сын проявил некоторую недискретность, даже для потомственного реформатора. Вся правда о визитах Рузвельта к Платту и их совместных завтраках была очень проста. Сенатор проводил неделю до пятницы волнообразно в Вашингтоне, а затем приезжал в Нью-Йорк на субботу и воскресенье. Будучи несколько немощным, хотя по нынешним меркам он и не был старым человеком, он не стремился продлевать свою поездку до Олбани, и поэтому молодой и энергичный губернатор спускался из Олбани и за завтраком с Платтом обсуждал дела штата Нью-Йорк. То, что я уже процитировал, показывает, я думаю, что никто не знал лучше самого босса, что Рузвельт не был его «человеком».

Еще один пример слишком хорош, чтобы его опускать. Супер-интендент страхования был поистине одним из людей Платта и лицом, чрезвычайно угодным страховым компаниям. Губернатор Рузвельт, сочтя его непригодным, не только отказался переназначать его, но и фактически назначил вместо него такого супер-интендента, с которым Платт и страховые компании не могли совладать и которого поэтому ненавидели. Платт выразил протест. Обнаружив бесплодность своих аргументов, он разразился угрозами, что если его человек не будет переназначен, он начнет войну. Он запретит Ассамблее утверждать кандидата Рузвельта. Рузвельт ответил, что как только Ассамблея уйдет на перерыв, он назначит своего кандидата временно. Платт заявил, что после возобновления работы Ассамблея вышвырнет его. Однако это не испугало Рузвельта, который заметил, что, хотя он и предвидит для себя хлопотное время, он «ручается, что его оппонентам придется еще хуже».

Позже в тот же день Платт прислал одного из своих приспешников передать губернатору ультиматум. Тот повторил угрозные заявления Платта, но не смог произвести впечатления. Рузвельт поднялся, чтобы уйти. «Вы же понимаете, что это означает ваш крах?» — торжественно произнес приспешник. «Ну что ж, посмотрим», — ответил Рузвельт и уже почти дошел до двери, как приспешник, желая дать будущей жертве последний шанс, предупредил его, что сенатор откроет бой на следующий день и будет вести его до победного конца. «Да, — ответил губернатор, — спокойной ночи». И он уже выходил, когда приспешник бросился за ним с криком: «Погодите! Мы согласны. Присылайте свою кандидатуру. Сенатор очень сожалеет, но больше не будет чинить препятствий»*. Рузвельт добавляет, что блеф был доведен до предела, но после того, как он провалился, Платт больше не возобновлял попыток вмешиваться в его дела.

* Автобиография, 317.

Тем не менее Рузвельт не устраивал войну против Платта или кого бы то ни было еще просто ради забавы. «Мы должны использовать те инструменты, которые у нас есть», — говорил Линкольн Джону Хею; и у Линкольна тоже было много инструментов, которые он не выбирал, но с которыми ему приходилось работать. Рузвельт отличался от реформатора-доктринера, который сидел бы сложа руки и ничего не предпринимал, если бы у него не было абсолютно чистых инструментов и безупречных условий для работы. Ничего не делать до пришествия тысячелетнего царства означало бы, разумеется, что Машина продолжит свои методы без помех. Рузвельт, напротив, знал, что, сотрудничая с Машиной до тех пор, пока это позволяет его совесть, он сможет добиться результатов гораздо лучших, чем те, к которым она стремилась.

Вот три его письма к Платту, написанные в то время, когда молодой журналист и реформаторы его покроя проливали слезы при мысли о том, что Теодор Рузвельт является раболепным слугой босса Платта.

Первое письмо касается выдвижения Рузвельта на пост вице-президента — возможности, которую публика уже обсуждала. Последние два письма, написанные после того, как он был выдвинут республиканцами, касаются человека, которого он хотел видеть своим преемником на посту губернатора Нью-Йорка.

РУЗВЕЛЬТ — ПЛАТТУ February 1, 1900

Во-первых, и самое незначительное. Если вам довелось недавно видеть Evening Post, вы, должно быть, позабавлены, ибо она морализаторствует с высочайшим возмущением по поводу раболепного угодничества, проявленного мной в вопросе с супер-интендентом страхования. Боюсь, скоро она придет к мнению, что никак не сможет поддерживать вас до тех пор, пока вы общаетесь со мной!

Теперь о серьезных вещах. Я, разумеется, очень много размышлял о вице-президентстве после беседы с вами, за которой последовало письмо от Лоджа и визит Пэйна из Висконсина. Я приберегал этот вопрос для разговора с вами, но ввиду публикации в Sun сегодня утром я хотел бы начать беседу, так сказать, с пары строк прямо сейчас. Мне не нужно говорить о том доверии, которое я питаю к суждениям вашим и Лоджа, однако я не могу отделаться от все более окрепшего ощущения, что вице-президентство — это вовсе не та должность, на которой я мог бы что-то сделать, и не та должность, на которой у человека, все еще полного сил и не перешагнувшего середину жизни, есть большие шансы чего-то добиться. Как вы знаете, я человек деятельной природы. Несмотря на всю работу и все волнения — и во многом благодаря вашей неизменной любезности и вниманию, дорогой сенатор, — я получил огромное удовольствие от пребывания на посту губернатора. Я сдержал каждое обещание, прямое или подразумеваемое, данное во время предвыборной кампании, и я чувствую, что Республиканская партия выглядит перед лицом штата сильнее благодаря моему пребыванию в должности. Безусловно, сейчас всем управляют на совершенно честной основе, и каждое ведомство чисто как стеклышко.

Теперь же я хотел бы побыть губернатором еще один срок, особенно если мы сможем всерьез заняться каналами. Но в качестве вице-президента, я не вижу ничего, что я мог бы сделать. Я был бы просто председательствующим лицом, а это показалось бы мне смертельной скукой. Как вы знаете, я человек умеренного достатка (хотя я несколько зажиточнее, чем следует из статьи в Sun), и мне пришлось бы жить в Вашингтоне очень скромно и я не мог бы принимать гостей так, как их принимали мистер Хобарт и мистер Мортон. Все мои дети подрастают, и я ощущаю бремя их образования все более тяжелым, так что я вовсе не уверен, что мне вообще стоит идти в общественную жизнь, если найдется какая-нибудь оплачиваемая работа. Единственная причина, по которой я хотел бы продолжать — это то, что, поскольку я не был добытчиком денег, я чувствую себя скорее обязанным по чести оставить своим детям эквивалент в некотором роде в виде солидной суммы реальных достижений в политике или словесности. Теперь, будучи губернатором, я могу чего-то добиться, но в качестве вице-президента я ничего не добьюсь. Чем больше я смотрю на это, тем меньше мне кажется, что вице-президентство предлагает мне что-то такое, что оправдало бы мое согласие на него.

Разумеется, я ничего не стану говорить, пока не услышу от вас ответа, и, возможно, до тех пор, пока не увижусь с вами, но мне хотелось, чтобы вы знали точно, что я чувствую.

РУЗВЕЛЬТ — ПЛАТТУ Oyster Bay, August 13, 1900

Я заметил в субботней газете, что вы упомянули о предложенной мной кандидатуре судьи Эндрюса. Я не собирался делать это предложение достоянием гласности и писал вам с полной откровенностью, надеясь, что, возможно, смогу предложить человека, который одобрительно покажется вашему суждению как приемлемый в целом для Республиканской партии. Я — партийный республиканец в очень сильной степени, как я понимаю слово «организация», но, пытаясь предложить кандидата в губернаторы, я не стремлюсь выдвинуть ни человека организации, ни человека вне организации, а просто первоклассного республиканца, который будет одобрен всеми республиканцами и, уж на то пошло, всеми гражданами, желающими хорошего управления. Судья Эндрюс не нуждается ни в чьем из живущих одобрении в отношении своего республиканизма. С тех пор как он был мэром Сиракьюза, и на протяжении всей своей долгой и выдающейся службы на скамье подсудимых (на судейской скамье) он признавался республиканцем и гражданином высочайшего типа. Я пишу это потому, что ваше интервью производит впечатление, которого вы, я уверен, не хотели производить, будто мои предложения в некотором роде враждебны организации. Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду под упоминанием моих друзей, ибо я не знаю, кто эти люди, на которых вы так ссылаетесь, и почему именно их выделяют для упоминания как делающих какие-то предложения по поводу губернаторства.

В вашем последнем интервью я понял, что вы хотите, чтобы я вернулся в штат к моменту проведения съезда. Поскольку я хочу иметь возможность оказать кандидату искреннюю и эффективную поддержку, это неизбежно означает, что я действительно глубоко заинтересован в том, кто будет выдвинут.

РУЗВЕЛЬТ — ПЛАТТУ Oyster Bay, August 20, 1900

Я получил ваше письмо от 16-го числа. Я хочу видеть прямое выдвижение республиканца на пост губернатора. Люди, которых я упомянул, такие как экс-судья Эндрюс и министр (секретарь) Рут — столь же хорошие республиканцы, каких только можно найти в штате, и признаюсь, я ни малейшего понятия не имею, что вы имеете в виду, заявляя: «если нам суждено снизить планку и выдвигать таких людей, каких предлагаете вы, нам лучше умереть сейчас, чем потом». Выдвинуть такого человека, как любой из них — это поднять планку; говорить же об этом как о снижении планки — это абсолютное злоупотребление словами.

Вы говорите, что мы должны выдвинуть некоего республиканца, который «будет исполнять волю организации», и добавляете, что «я еще не решил, кто этот человек». В одном я уверен: если сделать достоянием общественности тот факт, что кандидат, кто бы он ни был, «будет исполнять волю организации», это гарантирует его поражение; ибо подобное заявление подразумевает, что он будет лишь штамповать указы небольшой группы людей внутри Республиканской партии, вместо того чтобы пытаться работать на успех партии в целом и хорошего гражданства в общем. Дело губернатора — вовсе не «исполнять волю организации», если только эта воля не совпадает с благом Партии и Штата. Если совпадают, то он должен воплотить их в жизнь; если нет, то он само собой должен ими пренебречь. Следовать любому другому курсу означало бы проявить раболепие; а раболепный человек всегда является нежелательным — не говоря уже о презренном — государственным служащим. Губернатор должен, разумеется, добросовестно стараться работать с организацией; но ни при каких обстоятельствах он не должен быть перед ней раболепным или «исполнять ее волю», если только по его собственному наилучшему суждению их не следует исполнять. Я сам хороший партиец (человек организации), как я понимаю слово «организация», но в высшей степени глупо делать из слова «организация» фетиш и относиться к любому человеку или любой малой группе людей как к воплощению организации. Организация должна стремиться давать эффективное, интеллектуальное и честное руководство и представительство Республиканской партии, точно так же как Республиканская партия стремится давать мудрое и праведное правление Шнату (Штату). Когда сказанное мной перестает быть истиной для организации или партии, это означает, что организация или партия не выполняет своего долга и утрачивает причину своего существования.*

* Уошберн, 34-38.

Независимость Рузвельта на посту губернатора Нью-Йорка и те важнейшие реформы, которые он вопреки Машине протащил через законодательный орган, значительно увеличили его личную популярность по всей стране. Для граждан на Востоке и на Западе, которые ничего не знали о положении заводов, каналов и страховых учреждений в штате Нью-Йорк, имя «Рузвельт» олицетворяло человека столь же честного, сколь и энергичного, и столь же бесстрашного, сколь и верного. Платт и Машина, вполне естественно, хотели избавиться от этого баламута, которым нельзя было манипулировать, который придерживался странных и подрывных идей относительно того, до какой степени Десять заповедей и Уголовный кодекс могут вторгаться в политику и Крупный бизнес, и который был безнадежно «альтруистичен» в своей заботе о бедных, обездоленных и отверженных. Даже Платт знал, что, хотя для него было бы небезопасно пытаться доминировать над народным героем вопреки его собственным предпочтениям и предпочтениям публики, все же задвинуть Рузвельта на должность вице-президента принесет мир печально встревоженному боссу и вернет должности многим из его алчных последователей. Поэтому он расхваливал вице-президентство для Рузвельта и пустил слух, что осенью будет новый губернатор.

Рузвельт, однако, повторял многим людям те взгляды, которые он изложил Платту в процитированном выше письме, и как его друзья, так и противники понимали, что он хочет оставаться губернатором еще два года, чтобы продолжать борьбу с коррупцией и уберечь себя от отправки на покой в вице-президентство — усыпальницу многих амбициозных политиков. Несмотря на тот факт, что за тридцать пять лет в результате убийства двух президентов двое вице-президентов вступали в высшую должность в стране, вице-президентов вроде бы считали простыми призраками, не имеющими никакой реальной власти или влияния до тех пор, пока длился их срок, и отрезанными от всех надежд на будущее. У самого Рузвельта было такое представление. Но президентские съезды, с преступным пренебрежением к квалификации кандидата для выполнения обязанностей президента, если случай навяжет их ему, продолжали опрометчиво выдвигать ничтожества на пост вице-президента.

Следующий отрывок из конфиденциального письма государственного секретаря Джона Хея мистеру Генри Уайту в американском посольстве в Лондоне раскрывает отношение к Рузвельту самой Администрации. Разумеется, необходимо сделать скидку на хорошо известную склонность Хея к персифляжу:

ХЕЙ — ГЕНРИ УАЙТУ Тэдди побывал здесь: вы слыхали об этом? Это было веселее, чем коза. Он явился с мрачной решимостью, запечатленной на своем энергичном челе, дать понять Мак-Кинли и Ханне раз и навсегда, что он не будет вице-президентом, и к своему изумлению обнаружил, что никто в Вашингтоне, кроме Платта, никогда и не помышлял о подобном. Ему даже не представилось случая обрушить свое nolo episcopari на Майора. Этот государственный мужа заявил, что он ему не нужен в списочном составе — что он будет гораздо ценнее в Нью-Йорке, — а Рут сказал со своей откровенной и убийственной улыбкой: «Разумеется, нет — вы для этого не годитесь». И так он отправился назад со вполне успокоенной душой, но изрядно уязвленным самолюбием.

В феврале Рузвельт публично объявил, что не согласится баллотироваться на пост вице-президента, и на протяжении всей весны, вплоть до открытия съезда республиканцев в Филадельфии 21 июня, он твердо придерживался этого решения. Платт, опасаясь, что Рузвельт будет переизбран губернатором вопреки планам Машины, исподволь раздул «бум» за выдвижение Рузвельта в вице-президенты; и он сговаривался с Куэем, чтобы направить делегацию от Пенсильвании в том же направлении. Делегаты собрались и само собой вновь выдвинули Мак-Кинли. Затем с непреодолимым напором они настояли на выдвижении Рузвельта. Потеряв почву под ногами и убедившись, что это требование исходит искренне от представителей со всей страны, он согласился и был избран единогласно. Ведомые боссами делегации от Нью-Йорка и Пенсильвании добавили свои голоса к голосам истинных энтузиастов Рузвельта.

Счастливый, благочестивый Том Платт, избавленный от кошмара необходимости еще два года бороться с губернатором-реформатором в Олбани! Некоторые критики Рузвельта истолковали его уступку в последний момент как доказательство того, что им все-таки руководит Платт. Но этот намек рухнул, как только стали известны факты. Как эпизод в летописи политического спорта, мне хотелось бы, чтобы Рузвельт баллотировался в губернаторы во второй раз, бросил вызов Платту и всем его прихвостням и был переизбран.

Поскольку я только что процитировал саркастические замечания госсекретаря Хея о возможности того, что Рузвельт может стать кандидатом в вице-президенты, я добавлю этот отрывок из записки Хея самому успешному кандидату от 21 июня:

Поскольку все уже кончено, не считая криков ликования, я уделяю минутку этого прохладного утра самого длинного дня в году, чтобы принести вам свои сердечные поздравления... Вы получили величайший комплимент, который страна могла вам сделать, и хотя это было не совсем то, чего желали вы и ваши друзья, у меня нет сомнений, что все к лучшему. Ничто не может помешать вам делать добрые дела, где бы вы ни находились, равно как и извлекать из этого массу удовольствия.*

* У. Р. Тейер: Джон Хей, т. II, стр. 343.

Последовавшая за этим президентская кампания взбудоражила страну лишь немногим меньше, чем кампания 1896 года. Ибо Уильям Дж. Брайан снова был кандидатом от демократов, честные деньги — золотой стандарт против серебряного — снова были главным вопросом, хотя испанская война привнесла империализм в республиканскую платформу, а консервативные элементы по-прежнему испытывали беспокойство. Упорство ереси свободного серебра и влияние Брайана на воображение масс тревожили их; ибо это казалось противоречащим надежде, подразумеваемой в изречении Линкольна о том, что нельзя дурачить весь народ все время. Перед нами был демагог, которого разоблачили и разбили четыре года назад, но который поднял голову — или мне следует сказать голос? — с возросшей наглостью и перед столь же многочисленной и восторженной аудиторией.

Рузвельт принял самое деятельное участие в агитации за республиканский билет. Он выступал на Востоке и на Западе, и впервые жители многих штатов услышали его выступление и увидели его воочию. Его поза как оратора, его жесты, то, как сдерживаемые мысли едва не душили его, прежде чем он успевал их высказать, его улыбка, обнажавшая ровные белые зубы, его кулак, сжатый так, будто он собирался ударить невидимого противника, внезапное понижение голоса и устремленный вперед указательный палец, когда он становился почти разговорчивым по тону и казалось, обращался к конкретным лицам в толпе перед ним, резкие и колющие удары сарказма и быстрые вспышки юмора, заставлявшие огромную массу людей реветь от хохота, стали тем летом и осенью привычными для миллионов его соотечественников; а карикатуристы сделали его черты лица и жесты привычными для многих других миллионов. В его поездке по Западу спутником и дублером Рузвельта был Кертис Гилд, и не раз, когда Рузвельт полностью терял голос, Гилду приходилось выступать за него. Вплоть до дня выборов в ноябре республиканцы не чувствовали уверенности, но когда голоса были подсчитаны, Мак-Кинли получил перевес более чем в 830 000 голосов и победил Брайана более чем на миллион.

В силу нелепой и неуклюжей практики, существующей в нашей политической жизни, администрация, избранная в ноябре, вступает в должность лишь в марте следующего года — интервал, позволяющий старой администрации, часто побитой и дискредитированной, оставаться у власти в течение четырех месяцев после того, как народ ее отверг. Как мы недавно убедились, подобная администрация не испытывает предсмертного раскаяния, а использует этот мораторий для того, чтобы навязать стране пагубную политику, отвергнутую народом. Этот интервал Рузвельт провел за завершением своей работы в качестве губернатора штата Нью-Йорк и за переездом в Вашингтон. Затем он вкусил преддверие той неактивной жизни, на которую обрекало его вице-президентство.

После принесения присяги 4 марта 1901 года его единственной предписанной обязанностью было председательствовать в Сенате, но поскольку Сенат обычно не заседал в жаркую погоду, ему досталось еще больше свободного времени. Разумеется, он мог писать, и не было такого времени, даже в периоды самой напряженной работы, когда у него не было бы в работе книги, речей или статей. Но одного писания теперь было недостаточно для упражнения его весьма бурных способностей. Возможно, впервые в жизни у него возникло предчувствие того, что такое скука. Он проконсультировался с судьей Уайтом, ныне председателем Верховного суда, о том, было бы для него подобающим записаться студентом в Вашингтонскую школу права. Судья Уайт опасался, что это могут счесть неуважением к достоинству поста вице-президента, но он подсказал Рузвельту, какие юридические книги следует читать, и предложил устраивать ему экзамены каждый субботний вечер. Однако до наступления осени, когда они могли бы осуществить свой план, трагическое событие изменило ход карьеры Рузвельта.

ГЛАВА IX. ПРЕЗИДЕНТ

Летом 1901 года в городе Буффало, штат Нью-Йорк, проходила Панамериканская выставка. Президент Мак-Кинли посетил ее и во время проведения общественного приема 6 сентября был дважды ранен польским анархистом Леоном Чолгошем. Когда известие дошло до него, Рузвельт немедленно отправился в Буффало, чтобы заняться любыми делами, которые мог бы подсказать президент; но поскольку хирурги объявили ранения не смертельными и даже не опасными, Рузвельт с легким сердцем уехал и присоединился к своей семье у горы Тахаврус в Адирондаках. В течение нескольких дней приходили обнадеживающие бюллетени. Затем, в пятницу днем, 13-го числа, когда вице-президент со своей компанией спускался после восхождения на вершину горы Марси, гонец принес телеграмму следующего содержания:

Состояние президента ухудшилось.

Кортелью.

Альпинисты на горе Марси находились в пятидесяти милях от конца железной дороги и в десяти милях от ближайшего телефона у нижнего клуба-дома. Они поспешили вперед пешком, следуя по тропе к ближайшему коттеджу, куда прибыл гонец с сообщением: «Приезжайте немедленно». В нижнем клубе-доме их ждали новые послания. Президент Мак-Кинли умирал, и Рузвельту нельзя было терять времени. Его секретарь Уильям Лёб позвонил по телефону из Норт-Крика, конечного пункта железной дороги, сообщив, что он уже несколько часов держит там паровоз под парами. И вот Рузвельт вместе с кучером своей пролетки помчался сквозь ночь по ненадежной горной дороге, опасной даже при дневном свете, с бешеной скоростью. Начинался рассвет, когда они прибыли в Норт-Крик. Там Лёб сообщил ему, что президент Мак-Кинли скончался. Затем они помчались обратно к цивилизации так быстро, как только было возможно, достигли главной железнодорожной магистрали и без малейшего промедления мчались в Буффало. Было уже за полдень, когда специальный поезд прибыл на станцию, и Рузвельт, преодолев расстояние в 440 миль от горы Марси, был отвезен в дом Энсли Уилкокса. Большинство членов кабинета прибыли в Буффало раньше него, и госсекретарь Рут, старший по рангу из присутствующих членов (поскольку госсекретарь Хей остался в Вашингтоне), попросил вице-президента немедленно принести присягу. Рузвельт ответил:

«Я приму присягу в исполнение вашей просьбы, сэр, и, делая это, моей целью будет продолжать абсолютно неизменно политику президента Мак-Кинли ради мира, процветания и чести нашей любимой страны».

После приведения к присяге новый президент сказал:

«Чтобы помочь мне сдержать данное мной обещание, я бы попросил членов кабинета сохранить свои посты по крайней мере на ближайшие несколько месяцев. Я буду рассчитывать на вас, джентльмены, на вашу преданность и верность в помощи мне».*

* Уошберн, 40.

19 сентября Джон Хей написал своему близкому другу Генри Адамсу:

«Я только что получил ваше письмо из Стокгольма и содрогнулся при виде жуткого провидения вашей последней фразы об удачливости Тэдди.

Что ж, он снова здесь, в седле. То есть он находится в Кантоне, чтобы присутствовать на похоронах президента Мак-Кинли, и завтра проведет свое первое заседание кабинета в Белом доме. Он приехал из Буффало в понедельник вечером — и прямо на станции, не раздумывая ни секунды, заявил мне, что я должен остаться с ним, что я не могу отказаться или даже подумать об этом. Я понял, конечно, что для него лучше всего начать именно так, и потому сказал, что останусь — навсегда, разумеется, ибо сказать, что я останусь на какое-то время, было бы хуже, чем уйти сразу же. Я все еще могу уйти в любой момент, когда он устанет от меня или когда я рухну».*