«Сочинения Томаса Пейна. Том III. 1791–1804»

1 Глава II этого тома. См. также мою «Жизнь Пейна», том I, стр. 311. — Редактор.

Кратко взглянув таким образом на достоинства Конституции и превосходство представительной системы правления над любой другой системой (если какую-либо другую можно назвать системой), я перехожу к обстоятельствам, которые произошли между временем установления Конституции и событием, имевшим место 18 фрюктидора текущего года.

Почти так же внезапно, как утренний свет рассеивает тьму, установление Конституции изменило лицо дел во Франции. Безопасность сменила террор, процветание — бедствие, изобилие — голод, и уверенность возрастала по мере того, как шли дни, до прихода новой трети. Серия побед, не имеющих равных в мире, следовала одна за другой, почти слишком быстро, чтобы их можно было сосчитать, и слишком многочисленных, чтобы их можно было запомнить. Коалиция, везде побежденная и сбитая с толку, рассыпалась, как горсть пыли в руке гиганта. Все в тот период действовало в таком мощном масштабе, что реальность казалась сном, а правда превосходила роман. Можно фигурально сказать, что Рейн и Рубикон (Германия и Италия) отвечали триумфами друг другу, и эхо Альп продлевало этот крик. Я не буду здесь бесчестить великое описание, слишком много внимания уделяя английскому правительству. Достаточно сказать парадоксально, что в величии своей ничтожности оно пресмыкалось, интриговало и искало защиты в коррупции.

Хотя достижения этих дней могли принести трофеи нации и лавры ее героям, они черпают свое полное сияние славы из принципа, который они вдохновили, и цели, которую они осуществили. Опустошение, цепи и рабство отмечали ход прежних войн, но о том, чтобы завоевывать ради Свободы, никогда не думали. Принимать унизительную покорность бедствующего и покоренного народа и оскорбительно позволять им жить составляло главный триумф прежних завоевателей; но принимать их с братством, разбивать их цепи, говорить им, что они свободны, и учить их быть таковыми — это новая глава в истории человека.

Среди этих национальных почестей, и когда оставалось только два врага, оба из которых просили мира, а один из них подписал предварительные условия, начались выборы новой трети. Все было сделано для них легко. Все трудности были преодолены до того, как они пришли к власти. Они пришли в оливковые дни революции, и все, что им нужно было делать, — это не творить зла.

Однако нетрудно было предвидеть, что выборы в целом не будут хорошими. Ужасные дни Робеспьера еще помнились, а благодарность, причитающаяся тем, кто положил им конец, была забыта.

Тысячи тех, кто благодаря пассивному одобрению во время той ужасной сцены не испытал никаких страданий, присвоили себе заслугу быть самыми громкими противниками этого. Их трусость в том, что они не противостояли этому, стала мужеством, когда все закончилось. Они восклицали против Терроризма, как будто они были героями, которые его свергли, и делали себя смешными, фантастически переигрывая умеренность. Самые шумные из этого класса, которых я встречал, — это те, кто ничем не страдал. Они становились всем для всех во все времена; пока, наконец, не начали смеяться над принципами. Именно настоящие республиканцы больше всего страдали во времена Робеспьера. Преследование началось против них 31 мая 1793 года и прекратилось только благодаря усилиям тех немногих, кто выжил.

В таком запутанном состоянии дел, которое предшествовало последним выборам, общественное сознание было приведено в состояние, в котором его легко обмануть; и было почти естественно, что лицемер имел бы лучшие шансы быть избранным в новую треть. Если бы те, кто после своего избрания привел общественные дела в замешательство контрреволюционными мерами, заявили о себе заранее, они были бы разоблачены, а не избраны. Обман был необходим для их успеха. Конституция получила полное установление; революция считалась завершенной; а война — на грани прекращения. В такой ситуации масса людей, утомленная долгой революцией, искала покоя; и на своих выборах они искали тихих людей. Они, к несчастью, нашли лицемеров. Проголосовали бы какие-либо первичные собрания за гражданскую войну? Конечно, нет. Но избирательные собрания некоторых департаментов выбрали людей, чьи меры после их избрания не были направлены ни на что иное, как на то, чтобы спровоцировать ее. Либо эти выборщики обманули своих избирателей из первичных собраний, либо они сами были обмануты в выборе, который сделали в отношении депутатов.

То, что в новой трети были некоторые прямые, но тайные заговорщики, едва ли может вызвать сомнения; но наиболее разумно предположить, что большая часть была соблазнена тщеславием думать, что они могут сделать лучше, чем те, кого они сменили. Вместо того чтобы полагаться на опыт, они пытались экспериментировать. Эта контр-расположенность подготовила их к тому, чтобы согласиться с любыми мерами, противоречащими прежним мерам, и это без видения, и, вероятно, без подозрения, цели, к которой они вели.

Как только члены новой трети прибыли к месту правительства, возникло ожидание увидеть, как они будут действовать. За их движениями наблюдали все партии, и для них было невозможно совершить маневр незамеченными. В их власти было сделать много добра или много зла. Твердое и мужественное поведение с их стороны, объединившись с поведением Директории и их коллег, положило бы конец войне. Но момент перед ними не был моментом колебаний. Тот, кто колеблется в такой ситуации, потерян.

Первым публичным актом Совета пятисот было избрание Пишегрю на пост председателя этого Совета. Он достиг этого подавляющим большинством голосов, и общественное мнение было в его пользу. Я, среди прочих, был одним из тех, кто радовался этому. Но если переход Пишегрю был в то время известен Конде, а следовательно, и Питту, это раскрывает причину, которая замедляла все переговоры о мире.(1) Они интерпретировали это избрание как сигнал к контрреволюции и ждали его; и они ошибочно приняли уважение, оказанное Пишегрю, основанное на предположении о его честности, за симптом национального восстания. Судя о вещах по своим собственным глупым идеям о правительстве, они приписывали внешние проявления причинам, между которыми не было никакой связи. Все с их стороны было комедией ошибок, и актеры были изгнаны со сцены.

1 Луи Жозеф де Бурбон, принц де Конде (1736–1818), организовал французских эмигрантов на Рейне в армию, которая была включена в состав австрийской, но оплачивалась Англией. Он превратил Пишегрю в тайного сторонника Бурбонов. В конечном итоге он вернулся во Францию с Людовиком XVIII, который сделал его полковником пехоты и главой королевского двора. — Редактор.

Два или три десятилетия новых сессий прошли без чего-либо очень существенного; но дела вскоре начали объясняться сами собой. Первое, что поразило общественное сознание, было то, что больше не было слышно о переговорах о мире и что общественные дела стояли на месте. Целью заговорщиков не было достижение мира; но поскольку было необходимо скрыть свою цель, Конституцию обыскали, чтобы найти предлоги для задержек. Тщетно Директория объясняла им состояние финансов и нужды армии. Комитет, ответственный за это дело, тратил свое время на серию непродуктивных отчетов и продолжал заседать только для того, чтобы производить новые. Все, что необходимо было сделать, игнорировалось, и все, что было неуместно, предпринималось. Пишегрю занимался формированием национальной гвардии для Советов — подозрительный сигнал войны, — Камиль Жордан — священниками и колоколами, а также эмигрантами, с которыми он общался в течение двух лет, пока был в Англии.(1) Вилло и Деларю атаковали Директорию: их целью было сместить кого-то из директоров, чтобы поставить другого из своих. Их мотивы в отношении возраста Барраса (который так стар, как он сам желает, и был немного слишком стар для них) были слишком очевидны, чтобы их не разглядеть.(2)

1 Памфлет Пейна, адресованный Жордану, касается в основном религиозных вопросов и прибережен для нашего четвертого тома. — Редактор. 2 Поль Франсуа Жан Николя Баррас (1755–1829) был президентом Директории в это время, 1797 год. — Редактор.

В этом подвешенном состоянии дел общественное сознание, наполненное опасениями, стало взволнованным и, не зная, что это может быть, ожидало какого-то чрезвычайного события. Оно видело, ибо не могло избежать видения, что вещи не могут долго оставаться в том состоянии, в котором они были, но оно страшилось потрясения. Тот дух легкомыслия, которому оно слишком свободно предавалось, находясь в состоянии безопасности, и который, вероятно, новые агенты интерпретировали как безразличие к успеху Республики, принял серьезный аспект, который не давал заговору никакой надежды на помощь; но все же он продолжался. Он погрузился в новые меры с тем же неуспехом, и чем дальше он шел, тем дальше отступало общественное сознание. Заговор не видел вокруг себя ничего, что могло бы его обнадежить.

Упорство, однако, с которым он упорствовал в своих неоднократных нападках на Директорию, в разработке законов в пользу эмигрантов и непокорных священников, и во всем, что несовместимо с непосредственной безопасностью Республики, и что служило поощрением врага к продлению войны, не допускало иного прямого толкования, кроме того, что что-то прогнило в Совете пятисот. Доказательства обстоятельств с каждым днем становились слишком очевидными, чтобы их не видеть, и слишком сильными, чтобы их можно было объяснить. Даже как ошибки (чтобы не сказать хуже), они не заслуживают оправдания; ибо там, где знание является долгом, невежество — преступление.

Более серьезные республиканцы, у которых было больше возможностей, чем у большинства, знать состояние политики, начали бить тревогу и сформировали Общество под названием Конституционный клуб. Это единственное Общество, членом которого я был во Франции; и я пошел туда, потому что стало необходимым, чтобы друзья Республики сплотились вокруг знамени конституции. Я встретил там нескольких изначальных патриотов революции; я не имею в виду последний порядок якобинцев, но первых с этим именем. Фракция в Совете пятисот, которая, не находя совета от публики, начала пугаться внешних проявлений, укрепилась против страха перед этим Обществом, приняв закон о его роспуске. Конституционность закона была по крайней мере сомнительной: но Общество, чтобы не подавать пример обострения и без того слишком воспаленных дел, приостановило свои заседания.

Дело, однако, гораздо большего значения вскоре после этого представилось. Это был марш четырех полков, некоторые из которых на линии своего маршрута должны были пройти в пределах около двенадцати лье от Парижа, что является границей, которую Конституция установила как расстояние любой вооруженной силы от законодательного органа. В другом состоянии дел такое обстоятельство не было бы замечено. Но заговор быстр на подозрения, и страх, который фракция в Совете пятисот проявила по этому случаю, не мог прийти в голову невинным людям; также невинные люди не стали бы увещевать Директорию по этому делу так, как это делали эти люди. Вопрос, на котором они настаивали, сводился к тому, чтобы вырвать у Директории и сделать известным врагу, каково было назначение войск. Лидеры фракции полагали, что войска маршируют против них; и поведение, которое они приняли вследствие этого, было достаточным, чтобы оправдать меру, даже если бы это было так. Из какого другого мотива, кроме осознания своих собственных замыслов, они могли испытывать страх? Войска во всех случаях были доблестными защитниками Республики и открыто объявленными друзьями Конституции; Директория была такой же, и если бы фракция не была другого описания, ни страх, ни подозрение не могли бы иметь места среди них.

Все эти маневры в Совете совершались под самой профессиональной привязанностью к Конституции; и это неизбежно служило ослаблению их проектов. Чрезвычайно трудно, и почти невозможно, вести заговор, и еще труднее добиться его успеха в народном правительстве. Замаскированные и притворные предлоги, которые люди в таких случаях вынуждены разыгрывать перед лицом публики, подавляют действие способностей и придают даже естественному мужеству черты робости. Они не наполовину те люди, которыми были бы, где не требуется маскировка. Невозможно быть лицемером и быть храбрым в один и тот же момент.

Фракция, из-за неосмотрительности своих мер при марше войск и при заявлениях офицеров и солдат поддерживать Республику и Конституцию против всех открытых или скрытых попыток их опрокинуть, оказалась вовлеченной в конфликт с армией и, по сути, объявила себя партией против нее. С одной стороны, предлагались законы о допуске эмигрантов и непокорных священников в качестве свободных граждан; а с другой стороны — об исключении войск из Парижа и наказании солдат, которые заявили о поддержке Республики. В то же время все переговоры о мире шли вспять; а враг, все еще пополняя свои силы, отдыхал, чтобы воспользоваться обстоятельствами. За исключением отсутствия военных действий, это было состояние хуже, чем война.

Если все это не было заговором, то оно, по крайней мере, имело черты такового и было чревато теми же бедами. Глаза фракции не могли не быть открыты на опасности, которым она упорно подвергала Республику; тем не менее она упорствовала. Во время этой сцены журналы, преданные фракции, неоднократно объявляли о близком приближении мира с Австрией и Англией и часто утверждали, что он заключен. Эта ложь не могла быть предназначена ни для какой другой цели, кроме как держать глаза людей закрытыми на опасности, которым они подвергались.

Принимая все обстоятельства вместе, было невозможно, чтобы такое состояние дел могло продолжаться долго; и в конце концов было решено довести его до конца. Есть веские основания полагать, что дело 18 фрюктидора (4 сентября) должно было произойти двумя днями ранее; но, вспомнив, что это было 2 сентября, день скорбный в анналах революции, оно было отложено. Когда настал исход, фракция обнаружила к своему огорчению, что у нее нет партии среди публики. Она искала своих собственных бедствий и была оставлена страдать от последствий. Иностранные враги, так же как и те, что внутри, если таковые имеются, должны увидеть в событии этого дня, что всякое ожидание помощи от какой-либо части публики в поддержку контрреволюции — это заблуждение. В состоянии безопасности бездумные, которые дрожали от террора, могут смеяться над принципами Свободы (ибо они смеялись), но одно дело — предаваться глупому смеху, совсем другое — сдавать Свободу.

Рассматривая событие 18 фрюктидора в политическом свете, это одно из тех, которые оправданы только высшим законом абсолютной необходимости, и именно необходимость, абстрагированная от события, должна быть оплакана. Само событие — предмет радости. Были ли маневры в Совете пятисот заговором немногих, подкрепленным извращенностью многих, или он имел более глубокие корни, опасности были теми же. Продолжать было невозможно. На кону было все, и все национальные дела стояли. Дело свелось к простой альтернативе — будет ли Республика уничтожена темными маневрами фракции или она будет сохранена исключительным актом?

Во время Американской революции, и после того, как были установлены конституции штатов, возникали частные случаи, которые делали необходимым действовать таким образом, который был бы предательским в состоянии мира. В одно время Конгресс наделил генерала Вашингтона диктаторской властью. В другое время Правительство Пенсильвании самораспустилось и объявило военное положение. Только необходимость времен служила оправданием этих чрезвычайных мер. Но кто был тем, кто создал необходимость чрезвычайной меры во Франции? Фракция, и это перед лицом процветания и успеха. Ее поведение не имеет оправдания; и именно на фракцию только и пала исключительная мера. Публика не испытала никаких неудобств. Если есть люди, более склонные, чем другие, не действовать сурово, я имею право поместить себя в этот класс; вся моя политическая жизнь неизменно доказывает это; однако я не могу видеть, принимая все части дела вместе, что еще, или что лучшее, могло быть сделано, чем то, что было сделано. Это был великий удар, нанесенный в великий кризис, который в одно мгновение и без потери жизни сокрушил все надежды врага и восстановил спокойствие внутри страны.

Событие было предварено выстрелом двух пушек в четыре часа утра и было единственным шумом, который был слышен в течение дня. Это естественно вызвало движение среди парижан, чтобы узнать причину. Они вскоре узнали ее, и выражение лиц, которое они носили, было легко интерпретировать. Это было выражение людей, которые в течение некоторого времени были подавлены опасениями какого-то ужасного события и которые почувствовали себя внезапно облегченными, узнав, что это было. Каждый занимался своим делом или следовал своему любопытству в спокойствии. Это напоминало веселое спокойствие дня, когда Людовик XVI бежал в 1791 году, и, подобно тому дню, оно послужило открытию глаз нации.

Если мы сделаем обзор различных событий, как заговоров, так и волнений, которые следовали одно за другим в этой революции, мы увидим, как первые истощались, а последствия последних смягчались. 31 мая и его последствия были ужасны. Событие 9 и 10 термидора, хотя и славное для республики, поскольку оно свергло один из самых ужасных и жестоких деспотизмов, которые когда-либо свирепствовали, было тем не менее отмечено многими обстоятельствами сурового и продолжительного возмездия. Волнения жерминаля и прериаля III года и вандемьера IV года были на много градусов ниже тех, что предшествовали им, и затронули лишь малую часть публики. Это событие с Пишегрю и его сообщниками было сокрушено в одно мгновение, без пятна крови и без вовлечения публики в малейшие неудобства.

Эти события, взятые в серии, отмечают прогресс Республики от беспорядка к стабильности. Обратное этому происходит во всех частях британских владений. Там волнения идут по восходящей шкале; каждое из них выше предыдущего. Волнение моряков едва не стало свержением правительства. Но самое мощное из всех — это невидимое волнение в Банке. Оно работает с тишиной времени и неизбежностью смерти. Все, что происходит во Франции, излечимо; но это находится за пределами досягаемости природы или изобретения.

Оставляя событие 18 фрюктидора оправдывать себя необходимостью, которая его вызвала, и прославлять себя счастьем своих последствий, я перехожу к тому, чтобы бросить взгляд на нынешнее положение дел.

Мы видели по затяжному состоянию переговоров о мире, что от них ничего нельзя было ожидать в ситуации, в которой вещи находились до 18 фрюктидора. Армии совершили чудеса, но эти чудеса были сделаны непродуктивными жалкими маневрами фракции. Новые усилия теперь необходимы, чтобы исправить вред, который эта фракция причинила. Избирательные органы в некоторых Департаментах, которые из-за неразумного выбора или коррумпированного влияния послали неподходящих депутатов в Законодательный орган, должны сделать некоторое искупление своей стране. Зло возникло с них, и меньшее, что они могут сделать, — это быть среди первых, чтобы исправить его.

Однако тщетно оплакивать зло, которое прошло. В горе нет ни мужества, ни политики; и часто случается, что ошибка в политике, как ошибка в войне, допускает возможность быть обращенной к большей выгоде, чем если бы она не произошла. Враг, поощряемый этой ошибкой, предполагает слишком много и становится вдвойне обманутым реакцией. Англия, неспособная победить, опустилась до коррупции; и побежденная в последнем, как и в первом, она находится в худшем состоянии, чем прежде. Постоянно увеличивая свои преступления, она увеличивает меру своего искупления и умножает жертвы, которые она должна принести, чтобы получить мир. Ничто, кроме самого упорного тупоумия, не могло побудить ее упустить возможность, когда она была в пределах ее досягаемости. В дополнение к перспективе новых расходов, она теперь, чтобы использовать собственное фигуральное выражение мистера Питта против Франции, находится не только на краю, но и в бездне банкротства. Больше нет никакой тайны в бумажных деньгах. Называйте их ассигнатами, мандатами, казначейскими билетами или банкнотами, это все то же самое. Время решило проблему, и опыт определил ее судьбу.(1)

1 См. главу XXVI этого тома. — Редактор.

Правительство этой несчастной страны обнаруживает свою вероломность настолько, что мир на любых условиях с ней едва ли стоит того, чтобы его получать. Какая польза от мира с правительством, которое будет использовать этот мир не для какой иной цели, кроме как для того, чтобы исправить, насколько это возможно, свои разрушенные финансы и подорванный кредит, а затем снова пойти на войну? Четыре раза за последние десять лет, с момента окончания Американской войны, англо-германское правительство Англии замышляло новую войну. Сначала с Францией из-за Голландии в 1787 году; затем с Россией; затем с Испанией из-за Нутки; и во второй раз против Франции, чтобы опрокинуть ее революцию. Иногда это правительство использует Пруссию против Австрии; в другое время Австрию против Пруссии; и всегда одну или другую, или обе против Франции. Мир с таким правительством — это лишь предательское прекращение военных действий.

Частота войн со стороны Англии за последнее столетие, больше, чем прежде, должна была иметь какую-то причину, которая не существовала до этой эпохи. Нетрудно обнаружить, что это за причина. Это вредоносная смесь Электора германского корпуса и Короля Англии; и которая неизбежно должна когда-нибудь стать объектом внимания Франции. То, что одна нация не имеет права вмешиваться во внутреннее управление другой нации, признается; и с этой точки зрения Франция не имеет права диктовать Англии, какой должна быть ее форма правления. Если она желает иметь вещь, называемую Королем, или будет ли этот Король человеком или ослом, это дело, с которым Франция не имеет ничего общего. Но будет ли Электор германского корпуса Королем Англии — это внешний случай, в который Франция и каждая другая нация, которая терпит неудобства и ущерб вследствие этого, имеет право вмешаться.

Именно из этой вредоносной смеси Электора и Короля берет начало большая часть бед, которые терзают континент Европы; и что касается Англии, это было причиной ее огромного национального долга, краха ее финансов и неплатежеспособности ее банка. Все интриги на континенте, в которых Англия является стороной или становится вовлеченной, порождаются и действуют через посредство этой англо-германской смеси. Будет необходимо ее растворить. Пусть Электор удалится в свое Электорат, и мир будет иметь мир.

Англия сама давала примеры вмешательства в дела такого рода, и это в случаях, когда ущерб только предполагался. Она вела долгую и дорогостоящую войну против Франции (называемую войной за наследство), чтобы предотвратить то, чтобы внук Людовика XIV стал королем Испании; потому что, говорила она, это будет вредно для меня; и она с тех пор воевала и интриговала против того, что называлось семейным пактом. В 1787 году она угрожала Франции войной, чтобы предотвратить связь между Францией и Голландией; и во всех своих предложениях мира сегодня она диктует разделения. Но если она посмотрит на англо-германский пакт дома, называемый Ганноверским престолонаследием, она не сможет избежать видения того, что Франция неизбежно должна когда-нибудь поднять этот вопрос и сделать возвращение Электора в его Электорат одним из условий мира. Не будет прочного мира между двумя странами, пока это не будет сделано, и чем скорее это будет сделано, тем лучше будет для обеих.

Я не был ни в одной компании, где эта тема была предметом обсуждения, чтобы ее не рассматривали в том свете, в котором она здесь изложена. Даже Бартелеми(1), когда он впервые пришел в Директорию (а Бартелеми никогда не славился патриотизмом), в моем присутствии и в присутствии Дерше, секретаря миссии в Лилле, признал, что связь курфюрста Германии и короля Англии вредна для Франции. Однако я упоминаю об этом не из желания затруднить мирные переговоры. Директория установила свой ультиматум; но если этот ультиматум будет отвергнут, обязательство придерживаться его снимается, и может быть выдвинут новый. Питт настолько бездарно распорядился своими возможностями, что каждые последующие переговоры заканчивались на условиях, еще более невыгодных для него, чем предыдущие. Если бы Директория подкупила его, он не смог бы лучше служить ее интересам, чем делает это сейчас. Он служит им так же, как лорд Норт служил интересам Америки, что закончилось отставкой его хозяина.*

1 Маркиз де Бартелеми (Франсуа) (1750–1830) вошел в состав Директории в июне 1796 года благодаря роялистскому влиянию. Он разделил изгнание Пишегрю, а впоследствии стал агентом Людовика XVIII. — Ред. * Отец Питта, будучи членом Палаты общин, однажды во время прошлой войны, выступая против огромных и разорительных расходов на германские связи, как порождение Ганноверской династии, и заимствуя метафору из истории Прометея, воскликнул: «Так, подобно Прометею, Британия прикована к бесплодной скале Ганновера, в то время как имперский орел терзает ее жизненные силы». — Автор.

Я написал это до того, как переговоры в Лилле были приостановлены, вследствие чего я отложил публикацию, чтобы идеи, изложенные в этом письме, не вторгались в ход событий в этот промежуток времени. Ультиматум, предложенный Директорией в качестве условий мира, был более умеренным, чем того вправе было ожидать правительство Англии. Это правительство, хотя и являвшееся провокатором войны и первым, кто совершил враждебные действия, выслав посла Шовелена(**), ранее говорило о требовании от Франции «возмещения за прошлое и гарантий на будущее». Франция, в свою очередь, могла бы ответить тем же и потребовать того же от Англии, но она этого не сделала. Поскольку именно Англия вследствие своего банкротства просила о мире, Франция предложила его на простом условии возвращения захваченных ею островов. Ультиматум был отвергнут, а переговоры прерваны. Энергичная часть Франции скажет: tant mieux, тем лучше.

** В торговом договоре между Францией и Англией, заключенном в Париже, было оговорено, что высылка посла любой из сторон должна рассматриваться как акт враждебности со стороны другой стороны. Объявление войны (февраль 1793 г.) Конвентом, членом которого я тогда был и хорошо знаю это дело, было сделано в точном соответствии с этой статьей договора; ибо это было не объявление войны Англии, а декларация того, что Французская Республика находится в состоянии войны с Англией, поскольку первый акт враждебности был совершен Англией. Декларация была сделана сразу после возвращения Шовелена во Францию и вследствие этого. Г-ну Питту следовало бы лучше осведомляться о вещах, прежде чем так много болтать о них или об отправке Малмсбери, который был там лишь с разрешения. — Автор.

Как народ Англии относится к срыву переговоров, который был целиком и полностью делом рук их собственного правительства, лучше всего известно им самим; но, исходя из того, что я знаю об этих двух нациях, Франция должна сохранять полное безразличие к миру с правительством Англии. Каждый день прибавляет Франции новые силы, а ее врагу — новые затруднения. Ресурсы одной растут по мере того, как ресурсы другого истощаются. Англия сейчас низведена до той же системы бумажных денег, из которой вышла Франция, и мы все знаем неизбежную судьбу этой системы. Не победа над несколькими кораблями, подобная той, что была у побережья Голландии, дает хоть какую-то поддержку или облегчение бумажной системе. Когда известие об этой победе прибыло в Англию, фонды не поднялись ни на фартинг. Правительство ликовало, но его кредиторы молчали.

Трудно найти мотив для поведения английского правительства, кроме глупости и безумия. Каждый расчет и предсказание г-на Питта оказались прямо противоположными; но он продолжает предсказывать. Он предсказал со всей торжественной уверенностью мага, что Франция обанкротится через несколько месяцев. Он был прав насчет сути, но ошибся насчет места, ибо банкротство произошло в Англии, пока слова еще не остыли на его губах. Чтобы узнать, что произойдет, нужно лишь знать, что предсказывает г-н Питт. Он истинный пророк, если воспринимать его слова наоборот.

Таково разорительное состояние, в котором сейчас находится Англия, что, сколь бы велики ни были трудности войны для народа, трудности, которые сопровождали бы мир, столь же велики для правительства. Пока война продолжается, у г-на Питта есть предлог для закрытия банка. Но поскольку этот предлог не мог длиться дольше, чем сама война, он страшится мира, который обнажил бы абсолютное банкротство правительства и открыл бы обманутой нации разорительный эффект его мер. Мир стал бы для него днем расплаты, и он избегает его, как неплатежеспособный должник избегает встречи со своими кредиторами. Война дает ему множество предлогов; мир не дал бы ему ни одного, и он встревожен его последствиями. Его поведение на переговорах в Лилле легко истолковать. Он просит оставить некоторые из захваченных островов не ради нации; ибо что такое острова для нации, у которой их уже слишком много для ее же блага, или что они значат по сравнению с расходами на еще одну кампанию в нынешнем обесценивающемся состоянии английских фондов? (И даже тогда эти острова должны быть возвращены.)

Нет, он просит не ради нации. Он просит ради самого себя. Это как если бы он сказал Франции: «Дайте мне какой-нибудь предлог, прикройте меня от позора, когда придет мой день расплаты!»

Любой человек, знакомый с английским правительством, знает, что каждый министр испытывает страх перед тем, что в Англии называют подведением итогов в конце войны; то есть окончательным расчетом всех расходов, понесенных в ходе войны; и ни у одного министра никогда не было столь веских причин для страха, как у г-на Питта. Обжегшись на молоке, на воду дуют, и у Питта был некоторый опыт в этом деле. Подведение итогов в конце Американской войны было настолько масштабным, что, хотя он и не был его причиной и пришел в министерство с большой популярностью, он потерял ее всю, взявшись за то, чего не мог избежать — за объемную работу по подведению итогов. Если так обстояло дело при расчете счетов его предшественника, то насколько больше ему следует опасаться, когда счета, которые нужно урегулировать, — его собственные? Все люди в плохих обстоятельствах ненавидят расчеты, и Питт как министр именно такого рода.

Но давайте взглянем на вещи в более широком масштабе, чем положение министра. Тогда выяснится, что Англия, при сравнении сил с Францией, когда обе нации готовы приложить максимум усилий, не имеет никаких шансов на успех. Усилия, которые Англия предприняла в прошлом столетии, были порождены не «естественными способностями», а «искусственными ожиданиями». Она ввергла потомство в долги и поглотила за одно поколение ресурсы нескольких будущих поколений, пока этот проект больше нельзя продолжать. Иначе обстоит дело во Франции. Обширность ее территории и численность населения делают легким то бремя, которое привело бы к банкротству такую страну, как Англия.

Не вес вещи, а количество тех, кто должен нести этот вес, делает его легким или тяжелым для плеч тех, кто его несет. Земельный налог в половину того, что составляет земельный налог в Англии, принесет во Франции почти в четыре раза больше дохода, чем собирается в Англии. Это легко понятная шкала, по которой можно измерить все остальные секции продуктивного дохода. Судите тогда о разнице в естественных способностях.

Англия сильна своим флотом; но этот флот обходится примерно в восемь миллионов фунтов стерлингов в год и является одной из причин, ускоривших ее банкротство. История морских векселей достаточно доказывает это. Но как бы сильна ни была Англия в этом отношении, судьба флотов должна быть окончательно решена естественной способностью каждой страны довести свой флот до наибольшего размера; и Франция способна содержать флот вдвое больше английского при расходах на душу населения, составляющих менее половины того, что стоит нынешний флот Англии.

Мы все знаем, что флот нельзя создать так же быстро, как армию. Но поскольку средняя продолжительность службы флота, учитывая износ временем, штормами и всеми обстоятельствами и случайностями вместе взятыми, составляет менее двадцати лет, каждый флот должен быть обновлен в течение этого времени; и Франция через несколько лет может создать и содержать флот вдвое больше английского; и поведение английского правительства спровоцирует ее на это.

Но какая польза от флотов, кроме как для совершения или предотвращения вторжений? С коммерческой точки зрения они убыточны. Они едва ли дают какую-либо защиту торговле стран, которые их имеют, по сравнению с расходами на их содержание, и они оскорбляют торговлю нейтральных наций.

Во время Американской войны был сформирован и приведен в исполнение план вооруженного нейтралитета: но он был неудобным, дорогостоящим и неэффективным. Раз это так, возникает проблема: не содержит ли торговля в самой себе средства своей собственной защиты? Безусловно, содержит, если нейтральные нации будут использовать эти средства должным образом.

Вместо «вооруженного нейтралитета» план должен быть прямо противоположным. Это должен быть «невооруженный нейтралитет». Во-первых, права нейтральных наций легко определить. Это те права, которые осуществляются нациями в их общении друг с другом в мирное время и которые не должны и не могут по праву прерываться вследствие начала войны между любыми двумя или более из них.

Принимая это за принцип, следующее, что нужно сделать, — это придать ему силу. План вооруженного нейтралитета заключался в том, чтобы осуществить его путем угрозы войной; но невооруженный нейтралитет может осуществить его гораздо более легкими и мощными средствами.

Если бы нейтральные нации объединились под почетным обязательством верности друг другу и публично заявили миру, что если какая-либо воюющая держава захватит или побеспокоит какое-либо судно, принадлежащее гражданам или подданным любой из держав, входящих в эту Ассоциацию, то вся Ассоциация закроет свои порты для флага страны-нарушителя и не допустит ввоза в любые порты, входящие в Ассоциацию, никаких товаров, изделий или продукции, произведенных или изготовленных в стране-нарушителе или относящихся к ней, до тех пор, пока не будет сделано возмещение пострадавшей стороне — возмещение должно быть в три раза больше стоимости судна и груза — и, более того, что все денежные переводы, товары и переводные векселя перестанут направляться в страну-нарушитель до тех пор, пока не будет сделано указанное возмещение: если бы нейтральные нации сделали только это, что является их прямым интересом, Англия, как нация, зависящая от торговли нейтральных наций в военное время, не посмела бы их беспокоить, и Франция не стала бы. Но пока из-за отсутствия общей системы они индивидуально позволяют Англии делать это, потому что индивидуально они не могут сопротивляться, они ставят Францию перед необходимостью делать то же самое. Высший из всех законов во всех случаях — это закон самосохранения.

Поскольку торговля нейтральных наций была бы таким образом защищена средствами, которые торговля естественным образом содержит в себе, все военно-морские операции Франции и Англии ограничились бы кругом действий друг против друга: и в этом случае не нужно обладать духом пророчества, чтобы обнаружить, что Франция в конечном итоге должна победить. Чем скорее это будет сделано, тем лучше будет для обеих наций и для всего мира.

Томас Пейн.(1)

1 Пейн уже подготовил свой «Морской договор» и разработал Радужный флаг, который должен был защищать торговлю, суть и история которого составляют его Седьмое письмо к народу Соединенных Штатов, глава XXXIII настоящего тома. Он отправил статьи своей предложенной международной Ассоциации министру иностранных дел Талейрану, который ответил сердечным письмом. Статьи «Морского договора», переведенные на французский язык Николя Бонвилем, были в 1800 году разосланы всем министрам иностранных дел в Европе и послам в Париже. — Ред.

XXX. ОТЗЫВ МОНРО.(1)

1 Монро, подобно Эдмунду Рэндольфу и Томасу Пейну, был принесен в жертву новому торговому союзу с Великобританией. Кабинет Вашингтона был полностью враждебен Франции, и в их решимости заменить Монро им помогал Гавернер Моррис, все еще находившийся в Европе, который писал президенту Вашингтону клевету на этого министра. В письме от 19 декабря 1795 года Моррис сообщает Вашингтону, что слышал от доверенного информатора, будто Монро говорил нескольким французам, что «он не сомневается, что если они сделают здесь то, что подобает, он и его друзья сместят Вашингтона». 2 июля 1796 года члены кабинета министров Пикеринг, Уолкотт и Мак-Генри написали президенту свое общее мнение о том, что интересы Соединенных Штатов требуют отзыва Монро, и клеветнически связали его с анонимными письмами из Франции, написанными г-ном Монфлорансом. Отзыв, датированный 22 августа 1796 года, дошел до Монро в начале ноября. В нем упоминались некие «совпадающие обстоятельства», которые побудили к его смещению, и эти «скрытые причины» (по выражению Пейна) Монро тщетно требовал разъяснить по возвращении в Америку в начале 1797 года. Директория, получив уведомление об отзыве Монро, решила не признавать его преемника, и единственным приближенным к американскому министру в Париже на оставшуюся часть века был Томас Пейн, с которым консультировались министры иностранных дел Делакруа и Талейран, а также Наполеон. При приближении Ч. К. Пинкни, преемника Монро, Пейн опасался, что его увольнение может повлечь за собой войну, и убеждал министра (Делакруа) рассматривать Пинкни — номинированного во время перерыва в работе Сената — как находящегося в «подвешенном состоянии» до утверждения этим органом. С ним могли быть неофициальные «переговоры». Это письмо (Государственный архив, Париж, États Unis, том 46, л. 425) рассматривалось несколько дней, прежде чем Пинкни прибыл в Париж (5 декабря 1796 г.), но Директория сочла, что это не «достойный» курс, и Пинкни было приказано покинуть французскую территорию согласно действующему декрету против иностранцев, не имеющих разрешения на пребывание. — Ред.

Париж, 27 сентября 1797 г. Редакторам Bien-informé.

Граждане: в вашем 19-м номере от 5-го числа дополнительного месяца вы дали анализ писем Джеймса Монро Тимоти Пикерингу. Газеты Парижа и департаментов перепечатали эту переписку между послом Соединенных Штатов и государственным секретарем. Я замечаю, однако, что некоторые из них опустили важные факты, в то же время предаваясь комментариям столь необычного характера, что ясно: они не знают ни честности Монро, ни интриг Питта в этом деле.

Отзыв Монро связан с обстоятельствами, столь важными для интересов Франции и Соединенных Штатов, что мы должны быть осторожны, чтобы не смешивать его с отзывом обычного частного лица. Вашингтонская фракция пыталась распространить за границей слух, что Джеймс Монро был причиной разрыва между двумя Республиками. Это обвинение является вероломным и клеветническим; поскольку главный момент в этом деле — не столько отзыв достойного, просвещенного и республиканского министра, сколько неблагодарность и тайные маневры правительства Вашингтона, которое вызвало недопонимание, подписав договор, наносящий ущерб Французской Республике.

Джеймс Монро в своих письмах не отрицает права правительства лишать доверия любого из своих делегатов, представителей или агентов. Он намекнул, это правда, что капризы и темперамент не соответствуют духу отеческого правления и что всякий раз, когда представительное правительство наказывает или вознаграждает, добрая воля, честность и справедливость должны заменить «произвол королей».

В данном случае они сделали больше, чем просто отозвали агента. Если бы они ограничились лишением его должности, Джеймс Монро сохранил бы молчание; но его обвинили в разжигании факела раздора в обеих Республиках. Опровержение этого абсурдного и позорного упрека — главная цель его переписки. Если он не сразу пожаловался на эту клевету в своих письмах от 6-го и 8-го [июля], то это потому, что он хотел сначала проявить некоторую осторожность и, если возможно, задушить внутренние распри в зародыше. Он хотел вновь открыть путь к мирным переговорам, которые должны вестись с доброй волей и справедливостью.

Аргументы государственного секретаря о правах верховной администрации Соединенных Штатов являются категоричными; но замечания Монро о скрытых причинах его отзыва трогательны; они исходят от сердца; они характерны для отличного гражданина. Если он делает больше, чем просто жалуется на свой несправедливый отзыв, как это сделал бы человек с чувствами; если он гордо требует доказательств серьезного обвинения, то это после того, как он тщетно испробовал все честные и прямые средства. Он не потерпит, чтобы правительство, проданное врагам свободы, выплеснуло на него свой позор, свои преступления, свою неблагодарность и всю ненависть своих несправедливых сделок.

Если бы Монро оказался объектом общественной ненависти, Республиканская партия в Соединенных Штатах, та партия, которая является искренним союзником Франции, была бы уничтожена, и в этом заключается цель английского правительства.

Представьте себе триумф Питта, если бы Монро и другие друзья свободы в Америке были несправедливо атакованы во Франции!

Монро не представляет свое дело на рассмотрение Сената, поскольку сам Сенат ратифицировал неконституционный договор; он апеллирует к Палате представителей и в то же время представляет свое дело на суд праведного трибунала американской нации.

XXXI. ЧАСТНОЕ ПИСЬМО ПРЕЗИДЕНТУ ДЖЕФФЕРСОНУ.

Париж, 1 октября 1800 г.

Дорогой сэр, — я писал вам из Гавра на корабле Dublin Packet в 1797 году. Тогда я намеревался вернуться в Америку; но в поле зрения порта крейсировало так много британских фрегатов, которые через несколько дней узнали, что я нахожусь в Гавре в ожидании отплытия в Америку, что я не счел лучшим доверять себя их усмотрению, тем более что у меня не было доверия к капитану Dublin Packet (Клэю).(1) Я упоминал вам в том письме, которое, как я полагаю, вы получили через полковника [Аарона] Берра, что я рад, раз уж вы не стали президентом, что вы приняли номинацию на пост вице-президента.

Комиссары Эллсворт и Ко.(2) находятся здесь около восьми месяцев, и более бесполезных смертных никогда не приходило по государственным делам. Их присутствие кажется мне скорее вредом, чем пользой. Они сразу по прибытии начали вести себя как фракция. Я тогда был в Бельгии.(3) По возвращении в Париж я узнал, что они поставили себе целью не отвечать на визиты г-на Скипвита и Барлоу, потому что, как они сказали, у них нет доверия исполнительной власти. С каждым известным республиканцем обращались таким же образом. Я узнал от г-на Миллера из Филадельфии, которому довелось видеть их по делам, что они не намерены отвечать на мой визит, если я его нанесу. Это, как я полагал, было сделано для того, чтобы я знал, что мне не следует его наносить. Это имело обратный эффект. Я пошел навестить г-на Эллсворта. Я сказал ему, что пришел не как к комиссару и не для того, чтобы поздравить его с миссией; что я пришел, потому что знал его ранее в Конгрессе. «Я не намерен, — сказал я, — давить на вас какими-либо вопросами или вовлекать вас в разговор о делах, по которым вы приехали, но я, тем не менее, откровенно скажу, что не знаю, какие ожидания правительство или народ Америки могут возлагать на вашу миссию или какие ожидания можете иметь вы сами, но я полагаю, вы обнаружите, что можете сделать немногое. Договор с Англией лежит на пороге всех ваших дел. Американское правительство никогда не делало двух более глупых вещей, чем когда подписало этот договор и отозвало г-на Монро, который был единственным человеком, способным оказать им хоть какую-то услугу». Г-н Эллсворт принял тупую важность судьи и промолчал. Я добавил: «Вы, возможно, заключите договор, подобный тому, что вы заключили с Англией, который является сдачей прав американского флага; ибо принцип, что нейтральные суда делают нейтральную собственность, должен быть общим или не существовать вовсе». Затем я сменил тему, ибо весь разговор на эту тему вел я один, и расспросил о Сэмюэле Адамсе (о Джоне я ничего не спрашивал), г-не Джефферсоне, г-не Монро и других моих друзьях; и о печальном случае с желтой лихорадкой — о котором он дал мне столь подробный отчет, как если бы суммировал дело для присяжных. На этом мой визит закончился, и если бы г-н Эллсворт был хитер, как государственный деятель, или мудр, как судья, он ответил бы на мой визит, чтобы казаться нечувствительным к намерению моего.

1 Пакетбот действительно обыскивался британским крейсером в поисках Пейна. — Ред. 2 Оливер Эллсворт (главный судья), У. В. Мюррей и У. Р. Дэви были отправлены президентом Адамсом во Францию для ведения переговоров о договоре. В этом они потерпели неудачу, но 30 сентября 1800 года была подписана конвенция, которая прекратила действие договора 1778 года, ставшего источником раздора, и подготовила путь для переговоров Ливингстона и Монро в 1803 году. — Ред. 3 Пейн навещал своего соседа по камере в Люксембургской тюрьме Ванхюле, который теперь был мэром Брюгге. — Ред.

Теперь я перехожу к делам этой страны и Европы. Вы, полагаю, услышите до того, как это письмо дойдет до вас, о битве при Маренго в Италии, где австрийцы были разбиты — о перемирии вследствие этого и сдаче Милана, Генуи и т. д. французам — об успехах французской армии в Германии — и продлении перемирия в том районе — о прелиминариях мира, подписанных в Париже — об отказе императора [Австрии] ратифицировать эти прелиминарии — о нарушении перемирия французским правительством вследствие этого отказа — о «доблестной» экспедиции императора, чтобы встать во главе своей армии — о его помпезном прибытии туда — о том, что он составил завещание — о молитвах, возносимых во всех его церквях за сохранение жизни этого героя — о том, как генерал Моро объявил ему сразу по прибытии в армию, что военные действия начнутся послезавтра на рассвете, если он не подпишет договор или не даст гарантий, что подпишет в течение 45 дней — о том, как он сдал три главных ключа Германии (Ульм, Филиппсбург и Ингольштадт) в качестве гарантии, что подпишет их. Таково состояние дел в настоящее время, когда я пишу это письмо; но уместно добавить, что отказ императора подписать прелиминарии был мотивирован нотой короля Англии о допуске к Конгрессу для ведения мирных переговоров, на что французы согласились при условии перемирия на море, от чего Англия, еще не зная о сдаче, которую совершил император, отказалась. Из всего этого мне кажется, судя по обстоятельствам, что император сейчас настолько полностью в руках французов, что у него нет другого пути выбраться, кроме как через мир. Конгресс по вопросу мира должен состояться в Люневиле, городе во Франции. После дела в Раштатте французские комиссары не доверяют себе на территории императора.

Теперь я перехожу к внутренним делам. Я не знаю, что сделали комиссары, но из бумаги, которую я прилагаю к вам и которая, по-видимому, имеет некоторый авторитет, следует, что немногое. Бумага, как вы заметите, значительно предшествует этому письму. Я знаю, что комиссары до появления этой статьи намеревались уезжать. Поэтому вероятно, что то, что они сделали, соответствует тому, о чем упоминает эта бумага, что, конечно, не окупит расходы, которые понесла их миссия, к тому же они, по всем отзывам, которые я слышу о них, не являются людьми, подходящими для этого дела.

Но независимо от этих вопросов, по-видимому, складывается состояние обстоятельств, которое, если оно продолжится, сделает все частичные договоры ненужными. Во-первых, я сомневаюсь, что какой-либо мир будет заключен с Англией; и во-вторых, я не удивлюсь, если увижу коалицию, сформированную против нее, чтобы заставить ее отказаться от своей наглости на морях. Это подводит меня к разговору о рукописях, которые я посылаю вам.

Статья № 1, без названия, была написана вследствие вопроса, заданного мне Бонапартом. Поскольку он полагал, что я знаю Англию и английскую политику, он послал ко мне человека спросить, в случае ведения мирных переговоров с Австрией, было бы уместно включить Англию. Это было тогда, когда граф Сент-Джулиан был в Париже от имени императора, ведя переговоры о прелиминариях, которые, как я уже говорил, император отказался подписать под предлогом допуска Англии.

Статья № 2, озаглавленная «О якобинстве англичан на море», была написана, когда англичане предприняли свою наглую и неблагоразумную экспедицию в Данию, и также является вспомогательной к политике № 1. Я показал ее другу [Бонвилю], который перевел ее на французский язык, напечатал в форме брошюры и бесплатно распространил среди иностранных министров и лиц в правительстве. Она была немедленно перепечатана в нескольких французских журналах и в официальной газете Le Moniteur. Она появилась в этой газете за один день до прибытия последней депеши из Египта; что идеально совпало с тем, что я сказал относительно Египта. Она попала в два случая — Дании и Египта — в самый подходящий момент.

Статья № 3, озаглавленная «Морской договор», является продолжением № 2, изложенным в форме. Она переводится в то время, когда я пишу это письмо, и у меня должна быть встреча с сенатором Гара по этому поводу. Статьи 2 и 3 уходят в рукописи в Англию с доверенным лицом, где они будут опубликованы.(1)

1 Суть большинства этих «статей» воплощена в Седьмом письме Пейна к народу Соединенных Штатов (см. стр. 420). — Ред.

По всем новостям, которые мы получаем с Севера, кажется, что что-то замышляется против Англии. Теперь считается достоверным, что Павел наложил эмбарго на все английские суда и английскую собственность в России до тех пор, пока не будет установлен какой-либо принцип защиты прав нейтральных наций и обеспечения свободы морей. Подготовка в Дании продолжается, несмотря на конвенцию, которую она заключила с Англией, которая оставляет вопрос относительно права, установленного Англией останавливать и обыскивать нейтральные суда, нерешенным. Я посылаю вам параграфы по этому вопросу.

Во всех частях Англии происходят большие волнения из-за чрезмерной цены на зерно и хлеб, которая выросла после сбора урожая. Я приписываю это скорее обильному увеличению бумажных денег и нециркуляции наличных, чем какой-либо другой причине. Люди в торговле могут сбывать бумагу так же быстро, как получают ее, как они делали с континентальными деньгами в Америке; но поскольку фермеры не имеют такой возможности, они стараются обезопасить себя, значительно повышая цены заранее.

Я теперь дал вам все важные статьи новостей, ибо я не беспокою себя мелкими, и, следовательно, не комиссарами, ни чем-либо, чем они занимаются, ни Джоном Адамсом, кроме как пожелать ему благополучного возвращения домой и чтобы на его месте оказался человек получше и поумнее.

В нынешнем состоянии обстоятельств и перспективах, возникающих из них, Америке, возможно, стоит рассмотреть, стоит ли ей вступать в какой-либо договор в этот момент или ждать исхода тех обстоятельств, которые, если они продолжатся, сделают частичные договоры бесполезными, расстроив их. Но если тем временем она вступает в какой-либо договор, это должно быть с условием следующего содержания: оставляя за собой право присоединиться к Ассоциации наций для защиты прав нейтральной торговли и обеспечения свободы морей.

Статьи 2 и 3 могут идти в печать. Они составят небольшую брошюру, и печатники могут поставить на ней мое имя. (Лучше, чтобы оно было поставлено.) Оттуда они попадут в газеты. Я знаю, что фракция Джона Адамса довольно сильно меня оскорбляет. Добро пожаловать.

Меня это не беспокоит, и они теряют свой труд; а взамен я приношу Америке больше пользы как нейтральной нации, чем их дорогостоящие комиссары, и она получает эту услугу от меня даром. Статья № 1 предназначена только для вашего собственного развлечения и развлечения ваших друзей.

Теперь я перехожу к конфиденциальному разговору с вами на частную тему. Когда г-н Эллсворт и Дэви вернутся в Америку, Мюррей вернется в Голландию, и в этом случае в Париже не останется никого, кроме г-на Скипвита, кто имел бы привычку вести дела с французским правительством с начала революции. Он на хорошем счету у них, и если случай дня сделает вас президентом, вы не сможете сделать ничего лучше, чем назначить его для любых целей, которые могут у вас возникнуть во Франции. Он честный человек и будет вершить правосудие для своей страны, и это с вежливостью и хорошими манерами по отношению к правительству, с которым он уполномочен действовать; способность, которой не хватало этому северному медведю Тимоти Пикерингу и которой медведь этого медведя, Джон Адамс, никогда не обладал.

Я мало что знаю о г-не Мюррее, кроме его недружелюбия к каждому американцу, который не принадлежит к его фракции, но я уверен, что Джоэл Барлоу — гораздо более подходящий человек для пребывания в Голландии, чем г-н Мюррей. Я говорю о пригодности человека к месту, ибо я не сообщал ни одной мысли по этому поводу Барлоу, и он не знает в то время, когда я пишу это (ибо он в Гавре), что у меня есть намерение сделать это.

Теперь, в качестве разрядки, я развлеку вас рассказом о прогрессе железных мостов.

[Здесь следует отчет о строительстве железного моста в Сандерленде, Англия, и некоторая переписка с г-ном Милбэнком, членом парламента, которая будет приведена более полно и точно в главе IV тома (Приложение), о железных мостах, и поэтому здесь опущена.]

Я теперь сделал две другие модели [мостов]. Одна из картона, пять футов в пролете и пять дюймов высотой от хорд. По мнению каждого, кто ее видел, это один из самых красивых объектов, которые может видеть глаз. Затем я отлил модель из металла, следуя конструкции картонной и тех же размеров. Все было выполнено в моей собственной комнате. Она намного превосходит по прочности, элегантности и готовности к исполнению модель, которую я сделал в Америке и которую вы видели в Париже.(1) Я привезу эти модели с собой, когда вернусь домой, что будет, как только я смогу безопасно пересечь моря от пиратских Джонов Буллей. Полагаю, вы видели или слышали об ответе епископа Ландаффа на мою вторую часть «Века разума». Как только я получил его копию, я начал третью часть, которая послужила также ответом епископу; но как только клерикальное общество по распространению «христианского знания» узнало о моем намерении ответить епископу, они преследовали, как общество, печатника первой и второй частей, чтобы предотвратить появление этого ответа. Никакая другая причина, кроме этой, не может быть приписана их преследованию в то время, когда они это сделали, потому что первая часть находилась в обращении более трех лет, а вторая часть более года, и они преследовали немедленно, узнав, что я взялся за их чемпиона. Ответ епископа, подобно атаке г-на Берка на французскую революцию, послужил мне фоном, чтобы выдвинуть другие темы с большей выгодой, чем если бы фона не было. Это мотив, который побудил меня ответить ему, иначе я бы продолжал, не обращая на него никакого внимания. Я сделал и все еще делаю дополнения к рукописи и буду продолжать делать это до тех пор, пока не появится возможность опубликовать ее.

1 «Эти модели демонстрируют чрезвычайную степень не только мастерства, но и вкуса, и выполнены с предельной деликатностью целиком его собственными руками. Самая большая имеет почти четыре фута в длину; железные работы, цепи и все другие предметы, относящиеся к ней, были выкованы и изготовлены им самим. Она предназначена как модель моста, который должен быть построен через Делавэр, протяженностью 480 футов, с одной аркой. Другая должна быть возведена через меньшую реку, название которой я забыл, и также является одноарочной, и его собственной работы, за исключением цепей, которые вместо железа вырезаны из картона прекрасной рукой его корреспондента, «Маленького уголка мира» (леди Смит), чье неутомимое упорство необычайно. Ему предлагали 3000 фунтов стерлингов за эти модели, и он отказался». — Йорк, «Письма из Франции». Эти модели вызывали большое восхищение в Вашингтоне и Филадельфии. Они долгое время оставались в музее Пила в Филадельфии, но от них не осталось и следа. — Ред.

Если какой-либо американский фрегат придет во Францию и руководство им выпадет вам, я буду рад, если вы дадите мне возможность вернуться. Абсцесс, от которого я страдал почти два года, полностью зажил сам по себе, и я наслаждаюсь чрезвычайно хорошим здоровьем. Сегодня первое октября, и г-н Скипвит только что заходил сказать мне, что комиссары уезжают в Гавр завтра. Это письмо пойдет фрегатом, но без ведома комиссаров. Вспомните меня с большой привязанностью к моим друзьям и примите то же самое к себе.