«Сочинения Томаса Джефферсона, том 9»

24 августа. Примерно во время заключения британского договора Гамильтон и Талейран, епископ Отенский, обедали вместе, и Гамильтон много пил. Разговаривая о договоре, Талейран говорит: «Mais vraiment Monsieur Hamilton, ce n'est pas bien honnete» (Но, право, господин Гамильтон, не очень-то честно), после того как заставили Сенат ратифицировать договор, советовать Президенту отклонить его. «Договор, — говорит Гамильтон, — отвратительный, и Джей был старой бабой, что составил его; но вся заслуга в том, что мы спасены от него, должна быть отдана Президенту». После того как обстоятельства привели к выводу, что Президент также должен ратифицировать его, он сказал тому же Талейрану: «хотя договор самый отвратительный, все же, как только мы приняли по нему решение, мы должны довести его до конца, несмотря ни на что, правильно это или нет». Талейран рассказал это Вольнею, который рассказал это мне.

В газетах появилось письмо от Пикеринга к Монро, датированное 24 июля 1797 года, которое, я уверен, написано Гамильтоном. В ту дату он был в Филадельфии.

26 декабря 1797 года. Лэнгдон говорит мне, что на вторых выборах Президента и Вице-президента Соединенных Штатов, когда за Клинтона в противовес г-ну Адамсу было подано значительное число голосов, он воспользовался случаем, чтобы заметить это в разговоре в зале Сената с г-ном Адамсом, который, скрежеща зубами, сказал: «Черт их возьми, черт их возьми, черт их возьми, вы видите, что выборное правительство не годится». Он также говорит мне, что г-н Адамс в недавнем разговоре сказал: «Республиканизм должен быть опозорен, сэр». Шевалье Ирухо навестил его в Брейнтри, и в разговоре о французских делах, когда Ирухо выразил свою веру в их стабильность, в противовес г-ну Адамсу, последний, подняв и погрозив ему пальцем, сказал: «Скажу я вам, Французская республика не продержится и трех месяцев». Это я узнал от Ирухо.

Харпер недавно в большой компании говорил, что лучшее, что могут сделать друзья французов, — это молиться о восстановлении их монарха. «Тогда, — говорит один из присутствующих, — лучшее, что мы могли бы сделать, полагаю, — это молиться об установлении монарха в Соединенных Штатах». «Наш народ, — говорит Харпер, — еще не созрел для этого, но это лучшее, к чему мы можем прийти, и мы придем к этому». Что-то подобное было сказано в присутствии Финдли. Сейчас он отрицает это в публичных газетах, хотя это может быть доказано несколькими членами.

27 декабря. Тенч Кокс говорит мне, что незадолго до того, как Гамильтон ушел с должности, или как раз когда он уходил, в их последнем разговоре, среди прочего, по поводу их разногласий, он сказал: «Что касается меня, я объявляю себя монархистом; я не возражаю против того, чтобы была предпринята попытка с этой штукой под названием республика, но...» и т. д.

5 января 1798 года. Я получаю весьма примечательный факт из нашей истории от Болдуина и Скиннера. До установления нашего нынешнего правительства в Нью-Йорке и восточных штатах возникло очень обширное объединение среди той категории людей, которые были отчасти монархистами по принципу или были напуганы восстанием Шейса и бессилием старого Конгресса. Делегаты в разных местах фактически проводили консультации на предмет захвата власти в правительстве и установления ее силой; они переписывались друг с другом и отправили депутата к генералу Вашингтону, чтобы просить его о сотрудничестве. Он отказался присоединиться к ним. Тем временем Вирджинией был предложен и назначен новый конвент. Эти люди считали невозможным, чтобы штаты когда-либо договорились о правительстве, так как оно должно было включать импост и все другие полномочия, в которых штаты тысячу раз отказывали общей власти. Поэтому они позволили предложенному конвенту продолжать работу, не сомневаясь в его провале и полагая, что в случае его провала наступит еще более благоприятный момент для их предприятия. Поэтому они желали его провала, особенно когда Гамильтон, их лидер, выдвинул свой план правительства, полностью провалился в его проведении и в негодовании удалился с конвента. Его сообщники затем использовали все методы, чтобы предотвратить согласование какой-либо формы правления. Но благонамеренные люди не переставали пытаться, сначала одно, потом другое, пока не смогли добиться согласия на что-то. Окончательное принятие и утверждение конституции полностью сорвало планы объединения и спасло нас от попытки установить над нами правительство силой. Этот факт проливает яркий свет на поведение нескольких членов из Нью-Йорка и восточных штатов на Аннаполисском конвенте и на великом конвенте. На Аннаполисском конвенте несколько восточных членов самым яростным образом выступали против предложения Мэдисона о более общем конвенте с более общими полномочиями. Они хотели, чтобы дела все больше и больше запутывались, чтобы оправдать насильственную меру, которую они предлагали. Идею установления правительства путем рассуждения и согласия они публично высмеивали как утопический проект, фантастический и беспрецедентный.

6 февраля 1798 года. Г-н Болдуин говорит мне, что во вчерашнем разговоре с Гудхью о состоянии наших дел Гудхью сказал: «Скажу я вам, я принял решение по этому вопросу; я бы предпочел, чтобы старый корабль пошел ко дну, чем нет» (имея в виду Союз штатов). Подошел г-н Хиллхаус. «Что ж, — говорит г-н Болдуин, — я расскажу моему старому другу Хиллхаусу, что вы говорите», — и он рассказал ему. «Что ж, — говорит Гудхью, — я повторяю, что предпочел бы, чтобы старый корабль пошел ко дну, если нас будут постоянно заставлять качать воду». «Г-н Хиллхаус, — говорит Болдуин, — вы помните, когда мы вместе изучали логику в школе, был случай категорический и случай гипотетический. Г-н Гудхью сначала изложил мне это как случай категорический. Я рад видеть, что теперь он меняет его на случай гипотетический, добавляя: «если нас будут постоянно заставлять качать воду»». Затем Болдуин напомнил Гудхью, каким он был сторонником нашей пошлины на тоннаж, желая сделать ее один доллар вместо пятидесяти центов; и как нетерпеливо он переносил задержки Конгресса в принятии ответных мер против Великобритании до того, как поступили предложения г-на Мэдисона. Гудхью признал, что его мнения изменились с тех пор.

15 февраля 1798 года. Я обедал сегодня с г-ном Адамсом (Президентом). Компания была большая. После обеда я сидел рядом с ним, и наш разговор сначала был об огромной стоимости труда, аренды жилья и других вещей. Мы оба сошлись на том, что приписываем это главным образом потокам банковских бумаг, находящихся сейчас в обращении, и осуждаем эти институты. Затем мы перешли к конституции; и в ходе нашего разговора он сказал, что ни одна республика никогда не сможет просуществовать, если у нее нет Сената, причем Сената, глубоко и прочно укоренившегося, достаточно сильного, чтобы выстоять против всех народных бурь и страстей; что он считает наш Сенат настолько хорошо устроенным, насколько это было возможно, будучи избранным законодательными органами; ибо если они не могут поддержать их, он не знает, что может это сделать; что, возможно, было бы так же хорошо, если бы они избирались штатом в целом, так как это обеспечило бы выбор выдающихся людей, поскольку никто, кроме таковых, не может быть известен всему народу; что единственный недостаток нашего Сената в том, что он недостаточно долговечен; что до сих пор он вел себя очень хорошо; однако он боялся, что в конце концов они уступят. Что касается доверия народному собранию в деле сохранения наших свобод, то это самая чистая химера, какую только можно вообразить; у них никогда не было никакого правила принятия решений, кроме их собственной воли; что он предпочел бы снова оказаться в руках наших старых комитетов безопасности, которые одновременно создавали закон и исполняли его; что было замечено неким писателем (забыл, кого он назвал), что анархия приносит больше вреда за одну ночь, чем тирания за век; и что в наше время мы можем с правдой сказать, что во Франции анархия принесла больше вреда за одну ночь, чем весь деспотизм их королей когда-либо приносил за двадцать или тридцать лет. Тот факт, что он рассматривает наш Сенат как колосса конституции, служит ключом к политике Сената, две трети членов которого разделяют его взгляды, и объясняет смелую линию поведения, которую они проводят.

1 марта. Г-н Тейзуэлл говорит мне, что когда ассигнования на британский договор были на повестке дня и их судьба была очень неопределенной в нижней палате, а в то время в комитетах Сената находилось множество законопроектов, ни один из которых не был представлен, и Сенат бездействовал из-за их отсутствия, он на своем месте призвал комитеты представить отчеты, и в частности г-на Кинга, который входил в большинство из них. Кинг сказал, что это правда, что комитеты задерживают свои отчеты, ожидая исхода вопроса об ассигнованиях; что если он не будет принят, они считают законодательный процесс законченным; что они могут так же хорошо разойтись и считать Союз распущенным. Тейзуэлл выразил свое изумление по поводу этих идей и призвал Кинга ответить, правильно ли он его понял. Кинг снова встал и повторил те же слова. На следующий день Кэбот воспользовался случаем во время дебатов, причем настолько неловко, что было видно, что это заранее согласованное действие, повторить те же чувства в более сильных выражениях и пойти дальше, заявив о решимости их стороны разойтись и распустить правительство.

11 марта. В разговоре с Болдуином и Брауном из Кентукки Браун говорит, что однажды в частной компании, состоявшей из Гамильтона, Кинга, Мэдисона, его самого и еще кого-то, кто был пятым, говоря о «федеральном правительстве», Гамильтон сказал: «О! говорите «федеральная монархия», давайте называть вещи своими именами, ибо это монархия».

Болдуин упоминает за столом следующий факт: когда законопроект о банке обсуждался в Палате представителей, вошел судья Уилсон и стоял рядом с Болдуином. Болдуин напомнил ему о следующем факте, который имел место на великом конвенте: среди перечисленных полномочий, данных Конгрессу, было право создавать корпорации. В ходе дебатов оно было вычеркнуто. Затем были предложены некоторые конкретные полномочия. Среди прочих Роберт Моррис предложил дать Конгрессу право создать национальный банк. Гувернер Моррис возразил против этого, заметив, что крайне сомнительно, сможет ли конституция, которую они разрабатывают, быть вообще принята народом Америки; что, чтобы дать ей наилучший шанс, они должны сделать ее как можно более приемлемой и не вносить в нее ничего не очень существенного, что могло бы вызвать врагов; что его коллега (Роберт Моррис) хорошо знал, что «банк» был в их штате (Пенсильвания) самым настоящим паролем партии; что банк был главным яблоком раздора между двумя партиями штата с момента установления их конституции, будучи создаваемым, закрываемым и создаваемым снова, в зависимости от того, какая партия преобладала; что, следовательно, включение этого полномочия немедленно настроит против всего документа всю антибанковскую партию в Пенсильвании. После чего оно было отклонено, как и всякое другое специальное полномочие, за исключением права предоставлять авторские права авторам и патенты изобретателям; общее полномочие по инкорпорированию было сведено к этому клочку. Уилсон согласился с этим фактом.

Г-н Хантер из Южной Каролины, который живет у Ратледжа, говорит мне, что Ратледж объяснял ему план, который они предлагали проводить в отношении военных мер, когда вошел Отис. Ратледж обратился к Отису. Теперь, сэр, говорит он, вы должны выступить с чем-то либеральным для южных штатов, укрепить их гавани и построить галеры, чтобы получить их согласие. Отис сказал, что мы настаиваем на конвоях для нашей европейской торговли и береговой охране, при каковом условии мы дадим им галеры и укрепления. Ратледж заметил, что в случае войны Макгенри и Пикеринг должны уйти; Уолкотт, по его мнению, может остаться, но остальные неспособны вести войну. Отис сказал, что восточные люди никогда не оставят Пикеринга, он должен быть сохранен; Макгенри может уйти. Они вместе обсуждали, примет ли генерал Пинкни должность военного министра. Они опасались, что нет. В этом разговоре было согласовано, что Сьюолл больше пользуется доверием Президента, чем кто-либо другой.

12 марта. Когда законопроект об ассигнованиях был в Сенате, Андерсон предложил вычеркнуть пункт, признающий (путем ассигнования) назначение Палатой представителей комитета для работы во время перерыва для сбора доказательств по делу Блаунта, отрицая, что они имеют право, кроме как законом, уполномочивать комитет работать во время перерыва. Трейси поддержал это предложение и сказал: «Мы можем так же хорошо высказаться прямо. Комитет был назначен Палатой представителей, чтобы присматривать за британским министром, присматривать за испанским министром, присматривать за государственным секретарем, короче говоря, присматривать за Президентом Соединенных Штатов. Они боялись, что Президент и государственный секретарь не будут добросовестно выполнять обязанность по сбору доказательств; что будет сговор и т. д. Поэтому Палата назначила свой собственный комитет. Мы дождемся, что они в следующий раз пошлют комитет в Европу для заключения договора и т. д. Предположим, что Палата представителей решит, что после закрытия Конгресса они будут продолжать заседать как комитет всей палаты в течение всего перерыва». Это показывает, как назначение этого комитета было воспринято друзьями Президента.

5 апреля. Доктор Раш говорит мне, что узнал от миссис Адамс, что ни строчки не было написано между бывшим и нынешним Президентом с тех пор, как он вступил в должность.

13 апреля. Появились новые инструкции британского правительства своим вооруженным кораблям, которые явно нарушают их договор с нами, уполномочивая их захватывать наши суда, перевозящие продукцию французских колоний из этих колоний в Европу, и захватывать суда, направляющиеся в блокированный порт. См. их в газете Брауна от 18 апреля в надлежащей форме.

Президент отправил правительственный бриг во Францию, вероятно, для доставки депеш. Он выбрал в качестве курьера некоего Хамфриса, сына корабельного плотника, невежественного, несовершеннолетнего, не говорящего ни слова по-французски, крайне оскорбляющего эту нацию, чья единственная заслуга — то, что он участвовал в нападении и избиении Баша на борту построенного здесь фрегата, за что он был привлечен к суду и наказан штрафом.

25 апреля. На обеде, данном адвокатурой федеральным судьям Чейзу и Питерсу, присутствовало около двадцати четырех юристов, председательствовал Уильям Тилгман, был предложен тост: «Наш король в старой Англии». Обратите внимание на двусмысленность слова «король». Дю Понсо, который был одним из присутствующих адвокатов, рассказал это Тенчу Коксу, который рассказал мне в присутствии Г. Тейзуэлла. Даллас был на обеде; был также полковник Чарльз Симс из Александрии, который находится здесь по судебному делу против генерала Ирвинга.

3 мая. Президент некоторое время назад назначил Стила из Вирджинии комиссаром по делам индейцев, а недавно — секретарем территории Миссисипи. Стил был советником Вирджинии и был исключен Ассамблеей, потому что стал тори. Затем он выдвигался в Конгресс и был отвергнут народом. Затем выдвигался в Сенат Вирджинии и был отвергнут. Президент также назначил Джозефа Хопкинсона комиссаром для заключения договора с индейцами онайда. Это юноша лет двадцати двух или двадцати трех, и у него нет иных претензий на такое назначение, кроме крайнего торизма и того, что он сочинил плохую песню на мотив «Марша Президента».

13 октября 1798 года. Литтлпейдж, который был с одной или двумя миссиями из Польши в Испанию, сказал, что когда Гардоки вернулся из Америки, он урегулировал со своим двором счет секретных денег на сумму шестьсот тысяч долларов. Ex-relatione (со слов) полковника Монро.

Январь 1799 года. В разговоре между доктором Юэном и Президентом первый сказал, что один из его сыновей — аристократ, другой — демократ. Президент спросил, не младший ли демократ. «Да», — сказал Юэн. «Что ж, — сказал Президент, — мальчик пятнадцати лет, который не демократ, ни на что не годен, и не лучше тот, кто демократ в двадцать». Юэн рассказал Харту, а Харт рассказал мне.

14 января. Логан говорит мне, что в его разговоре с Пикерингом по прибытии последний очень сильно ругал Джерри; сказал, что он предатель своей страны и дезертировал с поста, на который был назначен; что французы сначала заигрывали с Пинкни, но нашли его слишком сильным человеком для своих целей. Логан заметил, что, несмотря на миролюбивые декларации Франции, все же было бы хорошо поддерживать военный пыл наших граждан и иметь ополчение в хорошем порядке. «Ополчение, — сказал Пикеринг, — ополчение никогда не приносило никакой пользы этой стране, кроме единственного дела при Банкер-Хилле; что мы должны иметь постоянную армию из пятидесяти тысяч человек, которая, будучи размещенной в разных частях континента, могла бы служить пунктами сбора для ополчения и тем самым приносить им некоторую пользу». В разговоре с г-ном Адамсом Логан упомянул о готовности французов вести переговоры с Джерри. «А вы знаете почему?» — сказал г-н Адамс. «Почему, сэр?» — сказал Логан. «Потому, — сказал г-н Адамс, — что они знают, что он был антифедералистом, противником конституции».

2 января 1800 года. Информация от Тенча Кокса. Г-н Листон отправил два письма губернатору Канады с неким Суизи. Он отправил их копии вместе с третьим (оригиналом) с неким Крибсом. Суизи был арестован (будучи старым конокрадом), и его бумаги были изучены. Т. Кокс видел их. Как только пошел слух, что письма г-на Листона раскрыты, но подробности еще не упоминались, г-н Листон, подозревая, что Крибс предал его, счел лучшим принести все свои три письма и положить их перед Пикерингом, государственным секретарем. Пикеринг счел их все очень невинными. В его офисе их видел г-н Ходжен из Нью-Джерси, комиссар военных складов и близкий друг Пикеринга. Случилось так, что существует некоторое земельное партнерство между Пикерингом, Ходженом и Коксом, так что последний свободно и близко общается с Ходженом, который, кроме того, свободно говорит с ним на политические темы. Они обсуждали новости дня, когда г-н Кокс заметил, что эти перехваченные письма Листона — серьезные вещи (ничего еще не было известно, кроме общего слуха). Ходжен спросил, какое из них он считает самым серьезным. Кокс сказал, что второе (ибо он еще не знал о другом). Ходжен сказал, что он не придает значения ни одному из них, но что третье является наиболее предосудительным. Это поразило Кокса, который, не выдавая своего незнания о третьем письме, спросил в общем, какую часть он имеет в виду. Ходжен сказал, ту, где он заверял губернатора Канады, что если французы вторгнутся в Канаду, армия будет направлена из этих штатов ему на помощь. После этого стало известно, что арестован был Суизи, а не Крибс; так что г-н Листон сделал ненужное раскрытие своего третьего письма г-ну Пикерингу, который, однако, хранит его секрет. В начале разговора между Ходженом и Коксом Кокс случайно назвал Суизи как курьера писем. «Это не его имя», — говорит Ходжен (ибо он не знал, что два письма были отправлены также Суизи), «его имя Крибс». Это заставило Кокса насторожиться и отправиться выведывать новую информацию.

10 января. Доктор Раш говорит мне, что узнал от Сэмюэля Лаймана, что во время Конгресса X Y Z федеральные члены провели самый большой кокус, который у них когда-либо был, на котором он присутствовал, и был предложен и обсуждался вопрос, следует ли объявить войну Франции, и решен отрицательно. Лайман был против.

Он говорит мне, что г-н Адамс сказал ему, что когда он приехал осенью в Трентон, он был там постоянно окружен противниками недавней миссии во Францию. Что Гамильтон, настаивая на том, чтобы он отложил ее, сказал: «Почему, сэр, к Рождеству Людовик XVIII будет восседать на своем троне». Г-н А. «Кем?» Г. «Коалицией». Г-н А. «А! тогда прощай независимость Европы. Если коалиция, движимая пальцем Англии, должна дать правительство Франции, то независимости каждой страны пришел конец».

12 января. Генерал Сэмюэль Смит говорит, что Пикеринг, Уолкотт и Макгенри написали совместное письмо из Трентона Президенту, находившемуся тогда в Брейнтри, отговаривая его от миссии во Францию. Стоддард отказался присоединиться к нему. Стоддард говорит, что инструкции таковы, что если у Директории есть хоть какое-то желание к примирению, договор будет заключен. Он также заметил ему, что Эллсворт смотрит за пределы этой миссии на президентское кресло. Что с этой целью он будет стремиться заключить договор, и хороший договор. Что Дэви имеет такое же тщеславие и виды. Все это передано Стоддардом С. Смиту.

13 января. Баер и Харрисон Г. Отис сказали Дж. Николасу, что в кокусе, упомянутом выше 10-го числа, не хватило всего пяти голосов, чтобы произвести объявление войны. Баер был против.

19 января. У. К. Николас говорит мне, что в разговоре с Декстером три или четыре дня назад он спросил Декстера, не было бы практически осуществимым для штатов договориться о каком-то единообразном способе выбора выборщиков Президента. Декстер сказал: «Полагаю, вы предпочли бы выборы по округам». «Да, — сказал Николас, — я думаю, это было бы лучше; но, тем не менее, согласился бы на любой другой, совместимый с конституцией». Декстер сказал, что не знает, каково может быть мнение его штата, но его собственное заключалось в том, что никакой способ выборов не принесет никакой пользы; что он предпочел бы выборы пожизненно. «На этом основании, — сказал Николас, — вы должны предпочесть наследственные». «Нет, — сказал он, — мы еще не созрели для этого. Полагаю, — добавил он, — эта доктрина не очень популярна у вас». «Нет, — сказал Николас, — это эффективно погубило бы любого человека в моем штате». «Так же, как и в моем, — сказал Декстер; — но у меня нет побуждения кривить душой, мне нечего просить ни у кого; я предпочел бы быть дома, чем здесь, поэтому я высказываю свои чувства свободно». Г-н Николас, незадолго до или после этого, сделал то же предложение о единообразных выборах Россу, который ответил, что не видит ничего хорошего ни в каком виде выборов. «Возможно, — сказал он, — нынешние могут продержаться некоторое время». В целом г-н Николас думает, что он видит в той партии готовность и желание позволить всему идти от плохого к худшему, ничего не исправлять, в надежде, что это может привести к путанице и открыть дверь к тому виду правительства, который они желают. В разговоре с Ганном, который идет с ними, но в некоторой степени думает вместе с нами, Ганн сказал ему, что та самая игра, которую меньшинство Пенсильвании сейчас ведет с Маккином (см. замену меньшинства в нижней палате и обращение Сената в верхней), была задумана той же партией в федеральном правительстве на случай избрания республиканского Президента; и что восточные штаты в этом случае ввергнут дела в путаницу и разрушат Союз. Что они в значительной степени избавились от своих бумаг, так что больше не являются кредиторами, и как только они перестанут наслаждаться грабежом огромных ассигнований, которые сейчас исключительно их, они будут стремиться к какому-то другому порядку вещей.

24 января. Г-н Смит, купец из Гамбурга, дает мне следующую информацию: Клуб Святого Андрея в Нью-Йорке (все шотландские тори) недавно дал публичный обед. Среди других гостей был Александр Гамильтон. После обеда первым тостом был «Президент Соединенных Штатов». Он был выпит без особого одобрения. Следующим был «Георг Третий». Гамильтон вскочил на ноги и настоял на полной чаше и трех возгласах «ура». Вся компания соответственно встала и прокричала «ура». Один из них, хотя и федералист, был настолько возмущен пристрастием, проявленным Гамильтоном к иностранному государю перед своим собственным Президентом, что упомянул об этом г-ну Шварцхаусу, американскому купцу из Нью-Йорка, который упомянул об этом Смиту.

Г-н Смит также говорит мне, что, зайдя однажды вечером к г-ну Эвансу, тогдашнему Спикеру Палаты представителей Пенсильвании, и спросив новости, Эванс сказал, что Харпер только что был там и, говоря об отъезде Президента в Брейнтри, сказал: «он молил Бога, чтобы его лошади понесли его или какой-нибудь другой несчастный случай сломал ему шею, прежде чем он доберется до Брейнтри». Это было возмущение тем, что он назвал Мюррея и других для переговоров с Францией. Эванс одобрил это пожелание.

1 февраля. Доктор Раш говорит мне, что узнал от Асы Грина, что когда духовенство обратилось к генералу Вашингтону по поводу его ухода из правительства, в их консультации было замечено, что он никогда ни по какому поводу не сказал ни слова публике, которое свидетельствовало бы о вере в христианскую религию, и они подумали, что должны составить свое обращение так, чтобы вынудить его наконец публично заявить, христианин он или нет. Они так и сделали. Однако, заметил он, старый лис оказался слишком хитер для них. Он ответил на каждый пункт их обращения в частности, кроме этого, который он пропустил без внимания. Раш отмечает, что он никогда не сказал ни слова на эту тему ни в одном из своих публичных документов, кроме своего прощального письма губернаторам штатов, когда он сложил с себя полномочия в армии, где он говорит о «благотворном влиянии христианской религии».

Я знаю, что Гувернер Моррис, который притворялся, что посвящен в его секреты, и верил, что это так, часто говорил мне, что генерал Вашингтон верил в эту систему не больше, чем он сам.

Март 1800 года. Еретические доктрины, поддерживаемые в Сенате по поводу ходатайства против «Авроры». Что в каждом законном органе людей есть право на самосохранение, уполномочивающее их делать все, что необходимо для этой цели: Трейси, Рид и Лоуренс. Что общее право санкционирует разбирательство, предложенное против «Авроры», и действует здесь: Рид. Что привилегии Конгресса являются и должны быть неопределенными: Рид.

Трейси говорит, что он не сказал бы точно, что общее право Англии во всем своем объеме действует здесь; но здравый смысл, разум и мораль, которые являются основами общего права, действуют здесь и устанавливают общее право. Он держал себя настолько почти на полпути между общим правом Англии и тем, что все остальные называли естественным правом, а не общим правом, что мог придерживаться либо того, либо другого, как сочтет целесообразным.

Декстер утверждал, что общее право в отношении преступлений действует в Соединенных Штатах.

Чипман говорит, что принципы общего права — это общее право.

11 марта. В разговоре с миссис Адамс на тему авторов в газетах я воспользовался случаем, чтобы упомянуть, что никогда в жизни прямо или косвенно не написал ни одного предложения для газеты; что является абсолютной истиной. Она сказала, что г-н Адамс, как она полагает, довольно хорошо перестал вмешиваться в газеты с тех пор, как закончил статьи о Давиле. Это первое прямое признание того, что эта работа принадлежит ему, хотя давно и повсеместно понималось, что это так.

14 марта. Френо в Чарльстоне имел право печатать законы в своей газете. Он напечатал брошюру с письмами Пинкни по делу Роббинса. Пикеринг отдал печатание законов газете тори того места, хотя она не имеет и половины тиража. Печатание составляло около ста долларов в год.

24 марта. Г-н Перес Мортон из Массачусетса говорит мне, что Тэтчер по возвращении с военного Конгресса заявил ему, что он был за объявление войны Франции, как и многие другие; но что, пересчитав голоса, они обнаружили, что не могут провести это, и поэтому не пытались.

27 марта. Судья Брекенридж дает мне следующую информацию: Он и г-н Росс были изначально очень близки; действительно, он говорит, что нашел его, когда тот держал маленькую латинскую школу, и советовал и помогал ему в изучении права, и продвигал его. После того как Росс стал сенатором, и особенно во время западного восстания, они все еще действовали согласованно. После британского договора Росс по возвращении сообщил ему, что в Соединенных Штатах есть партия, которая хочет свергнуть правительство, которая находится в союзе с Францией; что Франция по секретной статье договора с Испанией должна была получить Луизиану; и что Великобритания, вероятно, будет нашим лучшим другом и опорой. На основании этой информации он, Брекенридж, был склонен стать защитником британского договора. Во время этой близости с Россом, говорит он, генерал Колло в своем путешествии на западную страну навестил его, и он часто вовлекал Брекенриджа в разговоры об их обидах при правительстве, и особенно о западной экспедиции; что он говорил ему о преимуществах, которые эта страна имела бы, присоединившись к Франции, когда она будет владеть Луизианой; показал ему карту, которую он нарисовал той части страны; указал на проходы в горах и легкость, с которой они могли бы удерживать их против Соединенных Штатов, и с которой Франция могла бы поддерживать их из Нового Орлеана. Он говорит, что в этих разговорах Колло проявлял обычную осторожность. Он говорит, что Мишо (которому я по просьбе Жене дал рекомендательное письмо к губернатору Кентукки как ботанику, что было его настоящей профессией) навестил его; что Мишо имел комиссарскую комиссию для экспедиции, которую Жене планировал с той стороны против испанцев; что ——, бывший испанский комендант Сент-Женевьевы, с неким Пауэрсом, англичанином, навестил его. Что из всех этих обстоятельств, вместе с историями Росса, он действительно верил, что существовал заговор с целью сдачи нашей страны, или по крайней мере какой-то ее части, французам; что он сделал заметки о том, что происходило между ним и Колло и другими, и одолжил их г-ну Россу, который передал их Президенту, которым они были помещены в офис Военного совета; что когда он жаловался Россу на это нарушение доверия, тот пытался отговориться комплиментами о полезности и важности его заметок. Теперь они охладели друг к другу; и его оппозиция избранию Росса губернатором разделила их по правде, хотя и не полностью внешне.

Доктор Раш говорит мне, что в течение нескольких дней он слышал, как член Конгресса оплакивал наше отделение от Великобритании и выражал свои искренние пожелания, чтобы мы снова были зависимы от нее.

25 декабря 1800 года. Полковник Хитчберн говорит мне то, о чем полковник Монро уже говорил мне как об исходящем от Хитчберна. Он давал мне характеристики лиц в Массачусетсе. Говоря о Лоуэлле, он сказал, что тот был в начале Революции робким вигом, но как только обнаружил, что мы, вероятно, победим, стал великим охотником за должностями. И в тот же момент, говоря о Лоуэлле, он остановился: говорит он, я дам вам информацию, о которой не решаюсь говорить другим. Был некий г-н Хейл в Массачусетсе, уважаемый, достойный человек, который, попав в небольшое затруднение в своих делах, я помог ему, что сделало его очень дружелюбным ко мне. Он отправился в Канаду по делам. Губернатор там обратил на него большое внимание. По возвращении он воспользовался случаем, чтобы упомянуть мне, что он уполномочен губернатором Канады дать от трех до пяти тысяч гиней каждому ему самому и некоторым другим, чтобы побудить их не делать ничего во вред своей стране, а способствовать хорошей связи между Англией и ею. Хитчберн сказал, что подумает об этом, и попросил Хейла прийти пообедать с ним завтра. После обеда он полностью разговорил Хейла. Он сказал ему, что у него есть сомнения, но особенно то, что он не хотел бы быть один в таком деле. На это Хейл назвал ему четырех других, которые должны были быть вовлечены, двое из которых, сказал Хитчберн, сейчас мертвы, а двое живы. Хитчберн, когда получил все, что хотел от Хейла, отказался в дружеской манере. Но он заметил, что те четыре человека с того момента стали поддерживать интересы Англии во всем и по любому поводу. Хотя он не назвал мне имена этих людей, но так как именно разговор о Лоуэлле навел его на мысль рассказать мне этот анекдот, я заключил, что он был одним из них. Из других обстоятельств относительно Стивена Хиггинсона, о котором он говорил, я предположил, что он — другой живой.

26 декабря. В другом разговоре я упомянул полковнику Хитчберну, что, хотя он не назвал имен, я сильно подозревал, что Хиггинсон был одним из людей Хейла. Он улыбнулся и сказал, что если я сильно подозревал какого-либо человека неправомерно на основании его информации, он разуверит меня; что нет лиц, которых он считал бы более подозрительными, чем Хиггинсон и Лоуэлл. Я счел это подтверждением того, что они и были теми людьми. Хиггинсон занят важным делом, касающимся нашего флота.

12 февраля 1801 года. Эдвард Ливингстон говорит мне, что Байард обратился сегодня или вчера вечером к генералу Сэмюэлю Смиту и представил ему целесообразность его перехода на сторону штатов, которые голосуют за Берра, что нет ничего в плане назначения, чего бы он не мог получить, и в частности упомянул пост секретаря военно-морского флота. Смит спросил его, уполномочен ли он сделать это предложение. Он сказал, что уполномочен. Смит рассказал это Ливингстону и У. К. Николасу, который подтверждает это мне. Байард таким же образом искушал Ливингстона, не предлагая никакой конкретной должности, а указывая ему на его, Ливингстона, близость и связь с Берром; что от него он может ожидать всего, если перейдет на его сторону. Доктору Линну из Нью-Джерси они предложили пост губернатора Нью-Джерси. См. параграф в балтиморской газете Мартина от 10 февраля, подписанный «A LOOKER ON» (Наблюдатель), констатирующий близость взглядов между Харпером и Берром.

14 февраля. Генерал Армстронг говорит мне, что Гувернер Моррис в разговоре с ним сегодня о происходящей сцене выразился так: «Как же так, — говорит он, — что Берр, который находится в четырехстах милях (в Олбани), имеет здесь агентов, работающих с большой активностью, в то время как г-н Джефферсон, который на месте, ничего не делает?» Это объясняет двусмысленное поведение его самого и его племянника Льюиса Морриса, и то, что они держали себя свободными для приза, т. е. какой-то должности, либо для дяди, либо для племянника.

16 февраля. См. в «Уилмингтон Миррор» от 14 февраля обстоятельный аргумент г-на Байарда, доказывающий, что общее право, измененное законами соответствующих штатов в эпоху ратификации конституции, применимо к судам Соединенных Штатов.

23 июня 1801 года. Эндрю Элликот говорит мне, что в разговоре прошлым летом с майором Уильямом Джексоном из Филадельфии на тему наших отношений с Испанией Джексон сказал, что мы плохо вели свои дела; что он сам был автором статей против испанских министров, подписанных «Americanus»; что его целью было раздражение; что он стремился, если бы это удалось осуществить, ввергнуть нас в войну с Испанией, чтобы народ мог быть занят этим, а не поведением администрации и другими вещами, в которые у них нет дела вмешиваться.

13 декабря 1803 года. Преподобный г-н Коффин из Новой Англии, который сейчас здесь, собирая пожертвования для колледжа в округе Грин, штат Теннесси, говорит мне, что когда он впервые решил заняться этим предприятием, он написал документ, рекомендующий это предприятие, который намеревался получить подписанным священнослужителями, и аналогичный для лиц гражданского характера, во главе которого он хотел, чтобы г-н Адамс поставил свое имя, будучи тогда Президентом, и обращение шло только за его именем, а не за пожертвованием. Г-н Адамс, прочитав документ и обдумав его, сказал: «он не видит возможности продолжения союза штатов; что их распад должен неизбежно произойти; что он поэтому не видит уместности в рекомендации людям Новой Англии способствовать литературному учреждению на юге; что это, по сути, придание силы тем, кто должен быть их врагами; и поэтому он не будет иметь с этим ничего общего».

31 декабря. Сегодня после обеда, когда зашел разговор о брошюре, посвященной поведению полковника Берра, Мэтью Лайон обратил внимание на инсинуации в адрес республиканцев в Вашингтоне в период президентских выборов и выразил пожелание, чтобы было высказано все, что известно; тогда стало бы ясно, с чьей стороны предлагались деньги за голоса, и он заявил, что Джон Браун из Род-Айленда, убеждая его голосовать за полковника Берра, использовал следующие слова: «Что вам нужно, полковник Лайон? Должность, деньги? Только скажите, что вам нужно, и вы это получите».

2 января 1804 года. Полковник Хитчберн из Массачусетса, напомнив мне о письме, которое он написал мне из Филадельфии в период президентских выборов, говорит, что не привел в нем подробностей. А именно, что он находился в Филадельфии в компании полковника Берра и * * * * * и что в ходе разговора о выборах полковник Берр сказал: «Мы должны иметь президента, и конституционного, каким угодно способом». «Как это сделать? — говорит Хитчберн. — Друзья мистера Джефферсона не оставят его, а его враги недостаточно сильны, чтобы провести другого». «Ну, — говорит Берр, — наши друзья должны присоединиться к федералистам и отдать голос за президента». На следующее утро за завтраком полковник Берр повторил почти то же самое, сказав: «Мы не можем оставаться без президента, наши друзья должны присоединиться к федеральному голосованию». «Но, — говорит Хитчберн, — тогда мы останемся без вице-президента; кто будет нашим вице-президентом?» Полковник Берр ответил: «Мистер Джефферсон».

26 января. Полковник Берр, вице-президент, заходит ко мне вечером, предварительно попросив о возможности поговорить со мной. Он начал с краткого изложения того, что приехал в Нью-Йорк чужаком несколько лет назад; что обнаружил страну во власти двух богатых семей (Ливингстонов и Клинтонов); что его интересы не были политическими, и он не вмешивался. Однако, когда настал кризис 1800 года, они обнаружили, что их влияние исчерпано, и обратились за его помощью к народу. Он оказал ее без каких-либо видов на продвижение. То, что его назвали кандидатом в вице-президенты, было для него неожиданностью. Он согласился на это с целью способствовать моей славе и продвижению, а также из желания быть со мной, чье общество и разговоры всегда были для него притягательны. Что с тех пор эти великие семьи стали враждебны к нему и спровоцировали клевету, которую я видел опубликованной. Что Гамильтон присоединился к этому и даже написал несколько статей против него. Что его привязанность ко мне была искренней и до сих пор остается неизменной, хотя до него доходило много мелких сплетен, и, как он полагал, до меня тоже, которые он презирал; но что привязанности должны быть взаимными, иначе они перестают существовать, и поэтому он спросил, не произошло ли каких-либо изменений в моих чувствах к нему; что он предпочел провести этот разговор со мной лично, а не через посредника. Он напомнил мне о письме, написанном ему примерно во время подсчета голосов (скажем, в феврале 1801 года), в котором упоминалось, что его избрание оставило брешь в моих планах; что я потерял его из своего списка в администрации и т. д. Он заметил, что, по его мнению, в интересах республиканского дела было бы ему уйти в отставку; что в противном случае произойдет невыгодный раскол; но если он уйдет в отставку, скажут, что он уклонился от общественного суда, чего он никогда бы не сделал; что его враги используют мое имя, чтобы уничтожить его, и от меня требуется что-то, чтобы предотвратить это и лишить их этого оружия, какой-то знак благосклонности с моей стороны, который объявил бы миру, что он уходит с моим доверием.

Я ответил, пересказав ему, каково было мое поведение до выборов 1800 года. Что я никогда не вмешивался прямо или косвенно в действия моих друзей или кого-либо еще, чтобы повлиять на выборы ни в его, ни в свою пользу; что я считал своим долгом оставаться лишь пассивным, за исключением того, что в Вирджинии я принял некоторые меры, чтобы обеспечить ему единогласное голосование этого штата, потому что считал, что любая неудача там может быть приписана мне. Что на предстоящих выборах я придерживаюсь того же поведения, не провожу ни с кем совещаний по этому поводу и не позволяю никому говорить со мной на эту тему, считая своим долгом предоставить себя свободному обсуждению общественности; что я в данный момент не знаю и никогда не слышал, кто будет предложен в качестве кандидатов на выбор общественности, за исключением того, что можно было почерпнуть из газет. Что касается нападок на него в газетах, я заметил их лишь как мимолетный ветер; что я видел жалобы на то, что Читэму, нанятому для публикации законов, позволено есть общественный хлеб и оскорблять второго должностное лицо; что в отношении этого издатели законов назначались государственным секретарем без какого-либо участия с моей стороны; что для того, чтобы сделать уведомление общим, его часто давали одному республиканскому и одному федеральному печатнику в одном и том же месте; что эти федеральные печатники нисколько не прекращали своих оскорблений в мой адрес, хотя и получали вознаграждение от правительства, и что я никогда не считал уместным вмешиваться ради себя, а следовательно, и в случае с вице-президентом. Что касается письма, на которое он ссылался, я помнил его и полагал, что он лишь ошибся в дате, когда оно было написано; что я думал, что это должно было быть при первом известии о результатах выборов в Южной Каролине; и что я воспользовался этим случаем, чтобы упомянуть ему, что намеревался предложить ему одну из высоких должностей, если бы он не был избран; но что его избрание, дав ему более высокий пост, лишило меня его помощи в администрации. Упомянутое письмо было, по сути, моим письмом к нему от 15 декабря 1800 года. Теперь я перешел к тому, чтобы объяснить ему устно, что я имел в виду, говоря, что потерял его из своего списка. Что во времена генерала Вашингтона ему было сообщено, что мистер Адамс, вице-президент, был бы рад получить иностранное посольство; что генерал Вашингтон упомянул об этом мне, выразил свои сомнения, является ли мистер Адамс подходящей фигурой для такой должности, и еще большие сомнения, вернее, убеждение, что было бы неоправданно отправлять прочь лицо, которое в случае его смерти было предусмотрено конституцией, чтобы занять его место; что, кроме того, казалось бы неприличным для него распоряжаться общественными должностями, по-видимому, подкупая конкурента за общественное расположение. Я согласился с ним в этом мнении, и, если я правильно помню, Гамильтон, Нокс и Рэндольф были проконсультированы и дали те же заключения. Что когда мистер Адамс пришел к управлению, в своей первой беседе со мной он упомянул о необходимости миссии во Францию и о том, как желательно было бы для него, если бы он мог заставить меня взяться за нее; но что он считал неправильным с его стороны отправлять меня прочь, и привел те же причины, что и генерал Вашингтон; и поэтому он должен назначить мистера Мэдисона и т. д. Что я сам рассматривал его (полковника Берра) назначение на одну из высоких должностей, если бы он не был избран вице-президентом; но как только эти выборы стали известны, я увидел, что это невозможно сделать по тем же веским причинам, которые привели генерала Вашингтона и мистера Адамса к такому же выводу; и поэтому в своем первом письме полковнику Берру после того, как результат стал известен, я упомянул ему, что это событие создало брешь в моих планах. Я был столь подробен в исправлении даты этого письма, потому что это дало мне возможность объяснить основания, по которым оно было написано, которые косвенно были ответом на его нынешние намеки. Он оставил этот вопрос на мое рассмотрение, и разговор перешел на посторонние темы. Я должен здесь заметить, что полковник Берр, должно быть, думал, что я могу проглотить сильные вещи в свою пользу, когда он обосновывал свое согласие на выдвижение в вице-президенты своим желанием способствовать моей чести, быть со мной, чье общество и разговоры всегда были для него притягательны и т. д. Я никогда не видел полковника Берра, пока он не приехал в качестве члена Сената. Его поведение очень скоро внушило мне недоверие. Я постоянно предостерегал мистера Мэдисона от излишнего доверия к нему. Впоследствии я видел, что при администрациях генерала Вашингтона и мистера Адамса, всякий раз, когда нужно было сделать важное военное или дипломатическое назначение, он мчался в Филадельфию, чтобы показать себя, и, по сути, он всегда был на рынке, если бы они нуждались в нем. Действительно, Дейтон сказал ему в 1800 году, что он может стать военным министром; но это предложение было слишком поздним. Его избрание вице-президентом было тогда предрешено. С этими впечатлениями о полковнике Берре между нами никогда не было близости, и было мало общения. Когда я предназначал его на высокую должность, это было из уважения к расположению, которое он получил у республиканской партии благодаря своим необычайным усилиям и успехам на выборах в Нью-Йорке в 1800 году.

15 апреля 1806 года. Около месяца назад полковник Берр зашел ко мне и вступил в разговор, в котором упомянул, что незадолго до моего вступления в должность я написал ему письмо, в котором намекал, что предназначал его на высокую должность, если бы он не был поставлен народом на другую; что он выразил готовность уйти с поста вице-президента, чтобы оказать помощь администрации на любом другом месте, что он, однако, никогда не просил должности; он ни у кого не просил помощи, а мог ходить на своих ногах и заботиться о себе; что я всегда обращался с ним вежливо, но не более того; что он помогал привести к нынешнему положению вещей; что он поддерживал администрацию; и что он может причинить мне много вреда; он хотел бы, однако, быть на другой почве; он сейчас свободен от всех особых дел — готов заняться чем-нибудь — пробудет в городе несколько дней, если у меня будет что ему предложить. Я заметил ему, что всегда был уверен, что он обладает талантами, которые могут быть использованы с большой пользой для общества, и что, что касается меня, я был уверен, что если бы он был трудоустроен, он использовал бы свои таланты на благо общества; но что он должен понимать, что общественность лишила его своего доверия, и что в таком правительстве, как наше, необходимо охватить в его администрации как можно большую массу общественного доверия, нанимая тех, кто имеет характер в глазах общественности, а не просто вторичный через исполнительную власть. Он заметил, что если верить нескольким газетам, можно предположить, что он потерял общественное доверие, но что я знаю, как легко вовлечь газеты во что угодно. Я заметил, что не ссылаюсь на этот вид доказательств того, что он потерял общественное доверие, а на последние президентские выборы, когда, несмотря на то, что он занимал пост вице-президента, не было слышно ни одного голоса за то, чтобы он его сохранил. Что касается любого вреда, который он мог бы мне причинить, я не знал причин, почему он должен этого желать, но в то же время я не боялся никакого ущерба, который любой человек мог бы мне причинить; что я никогда не совершал ни одного действия и не был вовлечен ни в одну сделку, которую я боялся бы полностью раскрыть или которая могла бы причинить мне какой-либо вред, если бы она была правдиво изложена; что я никогда не делал ни одной вещи с целью личной выгоды или выгоды какого-либо друга, или с какой-либо иной целью, кроме как ради величайшего общественного блага; что, следовательно, никакая угроза или страх в этом отношении никогда не будут мотивом действий для меня. Он оставался в городе до этого времени; обедал со мной на этой неделе и заходил ко мне попрощаться два или три дня назад.

Я не предал эти вещи бумаге в то время, но делаю это сейчас, потому что в судебном процессе между ним и Читэмом он добился получения показаний мистера Байарда, которые, по-видимому, не имеют отношения к делу, ни к какой-либо другой цели, кроме как оклеветать меня. Байард делает вид, что адресовал мне во время президентских выборов в феврале 1801 года через генерала Сэмюэля Смита определенные условия, на которых можно было бы добиться моего избрания, и что генерал Смит, поговорив со мной, дал ответы от моего имени. Это абсолютно ложно. Никакого предложения какого-либо рода не было сделано мне по этому случаю генералом Смитом, и никакой ответ не был санкционирован мной. И этот факт генерал Смит подтверждает в данный момент.

О некоторых вопросах, связанных с этим, см. мои заметки от 12 и 14 февраля 1801 года, сделанные в тот момент. Но следующие события произошли примерно в то же время, то есть пока президентские выборы находились в подвешенном состоянии в Конгрессе, которые, хотя я и не записал их в то время, произвели на мой ум такое впечатление, что они сейчас так же свежи, что касается их основных обстоятельств, как если бы они произошли вчера. Выходя однажды из зала Сената, я встретил на ступенях Гувернера Морриса. Он остановил меня и начал разговор о странном и зловещем положении вещей, существовавшем тогда, и продолжил замечанием, что причины, по которым меньшинство штатов так противилось моему избранию, заключались в том, что они опасались, что я: 1) уволю всех федералистов с должностей; 2) упраздню военно-морской флот; 3) аннулирую государственный долг. Что мне нужно только заявить или уполномочить своих друзей заявить, что я не предприму этих шагов, и мгновенно исход выборов будет решен. Я сказал ему, что оставлю миру судить о курсе, которым я намерен следовать, по тому, которым я следовал до сих пор, считая своим долгом быть пассивным и молчаливым во время нынешней сцены; что я, безусловно, не буду заключать никаких условий; никогда не войду в должность президента путем капитуляции или со связанными руками какими-либо условиями, которые помешали бы мне проводить меры, которые я сочту полезными для общества. Было понятно, что Гувернер Моррис полностью руководил голосованием Льюиса Морриса из Вермонта, который, перейдя на сторону Мэтью Лайона, добавил бы еще один голос и решил бы исход выборов. Примерно в то же время я зашел к мистеру Адамсу. Мы беседовали о положении дел. Я заметил ему, что тогда замышлялся очень опасный эксперимент — сорвать президентские выборы актом Конгресса, объявляющим право Сената назначать президента Сената, чтобы возложить на него управление во время любого междуцарствия; что такая мера, вероятно, вызвала бы сопротивление силой и неисчислимые последствия, которые он мог бы предотвратить, наложив вето на такой акт. Он, казалось, считал такой акт оправданным и заметил, что в моей власти решить исход выборов словом в одно мгновение, заявив, что я не буду увольнять федеральных чиновников, не упраздню флот и не аннулирую национальный долг. Обнаружив, что его мнение относительно узурпации власти президентом Сената сформировано, я не стал настаивать дальше, заметил, что мир должен судить обо мне в будущем по прошлому, и перевел разговор на другое. Примерно в то же время Дуайт Фостер из Массачусетса зашел ко мне в комнату однажды ночью и завел очень долгий разговор о положении дел, суть которого сводилась к тому, чтобы дать мне понять, что вышеупомянутые страхи являются единственным препятствием для моего избрания, на все из которых я избегал давать какой-либо ответ в ту или иную сторону. С этого момента он стал самым ожесточенным и личным противником мне и так и оставался. Я не припоминаю, чтобы у меня когда-либо был какой-либо особый разговор с генералом Сэмюэлем Смитом на эту тему. Очень возможно, однако, что был, так как общая тема и все ее части были постоянными темами разговоров в частных беседах с нашими друзьями. Но я уверен, что ни он, ни какой-либо другой республиканец никогда не высказывал мне ни малейшего намека о подчинении каким-либо условиям или даче каких-либо заверений кому-либо; и еще более определенно, ни он, ни какое-либо другое лицо никогда не были уполномочены мной говорить, что я буду или не буду делать. * * * * *

ЧАСТЬ VI. РАЗНЫЕ ДОКУМЕНТЫ.

I. Выдержка из дневника, касающаяся вторжения в Вирджинию в 1780, 1781 годах.

Суббота, 31 декабря 1780 года, восемь часов утра. Получил первое известие о том, что двадцать семь парусников находились утром 29 декабря чуть ниже Уиллоуби-Пойнт. Отправил генерала Нельсона с полными полномочиями.

1781 год. 1 января. Никаких известий.

2 января, десять часов утра. Информация от Н. Беруэлла, что их авангард находится в заливе Уоррасквик. Отдал приказы о созыве ополчения: по четверти из одних округов и по половине из других. Ассамблея завершила работу.

Среда, 3 января, восемь часов вечера. Получил письмо от Э. Арчера из Суонс-Пойнт, что в двенадцать часов того дня они стояли на якоре чуть ниже Джеймстауна. В пять часов вечера того же дня я получил письмо от Р. Эндрюса для генерала Нельсона, что они были в Джеймстауне вечером 2-го числа.

Четверг, 4 января, пять часов утра. Мистер Эппс с семьей и др. пришли и сообщили мне от спикера, что они прошли Кеннонс и Худс накануне вечером; прилив начался для них в час дня 3-го числа, а ветер сильно сменился на восточный. Однако они не прошли Худс, а встали на якорь у Кеннонс. Созвал все ополчение из прилегающих округов. Я тогда беспокоился, пройдут ли они Вестовер или нет, так как это показало бы сторону, на которой они высадятся.

Пять часов вечера. Узнал от капитана Де Понтьера, что в два часа дня они выстроились у Вестовера. Затем приказал оружие, припасы и т. д. (которые до тех пор перевозились в Уэстхэм) перебросить через реку в Ричмонде; и в половине восьмого вечера отправился на литейный завод и в Уэстхэм, и поручил капитану Брашу, капитану Айришу и мистеру Хилтону проследить, чтобы все было перевезено на фургонах из арсенала и лаборатории в Уэстхэм и там переброшено; работать всю ночь. Враг разбил лагерь у Фур-Майл-Крик. Я поехал в Такахо и заночевал.

5 января. Рано утром переправился через реку с семьей; отправил их вверх к Файн-Крик; сам поехал в Уэстхэм; отдал приказы об отводе боеприпасов и оружия (которые лежали открыто на берегу под угрозой артиллерийского огня с противоположного берега) за мыс. Затем поехал в Манчестер; осмотрел врага. Моя лошадь пала подо мной от усталости; одолжил другую, поехал в Четвудс, назначенный бароном Штойбеном местом сбора и штаб-квартирой; но, не найдя его там и поняв, что он поедет к полковнику Генри, я направился туда на постой. Враг прибыл в Ричмонд в час дня. Один пехотный полк и тридцать кавалеристов проследовали без остановки к литейному заводу; сожгли его, арсенал и дом Баллендайна, и дошли до Уэстхэма. Вечером они вернулись в Ричмонд. Прислали мне предложение выкупить имущество. Отказался.

6 января. Утром они сожгли некоторые дома и склады, а в двенадцать часов того же дня покинули Ричмонд и разбили лагерь у Фур-Майл-Крик. Я поехал в Уэстхэм, приказал убрать книги и бумаги, особенно из арсенала. Вечером я поехал в Файн-Крик.

7 января. Я вернулся в Уэстхэм, а затем спустился в Манчестер, где и заночевал. Враг разбил лагерь в Вестовере и Беркли. Предыдущей ночью шел сильный дождь, который продолжался до полудня. У Гибсона тысяча человек; у Штойбена восемьсот; у Дэвиса двести; у Нельсона двести пятьдесят.

8 января, в половине восьмого утра. Я вернулся в Ричмонд. Ветер к этому времени сменился на северо-западный; хороший шторм; после обеда стал восточным. Враг остается в своем последнем лагере. Генерал Нельсон в Чарльз-Сити-Корт-Хаус. Полковник Николас с тремястами человек в Форесте.

9 января, одиннадцать часов. Ветер юго-восточный, но почти штиль. Враг остается в своем последнем лагере, за исключением погрузки лошадей.

10 января, в час дня. Они грузят пехоту и спускаются вниз по реке, ветер сменился немного к северо-западу и довольно свежий. Барон Штойбен добирается сегодня вечером до Блэндс-Миллс, не доходя девяти миль до Худс.

11 января, восемь часов утра. Ветер строго западный и сильный.

Ущерб, понесенный обществом.

Бумаги и книги Совета со времен революции. Бумаги аудиторов, но не их книги. Пять латунных полевых орудий, четырехфунтовых, которые были затоплены в реке, но подняты врагом. Около ста пятидесяти единиц оружия на чердаке Капитолия. Около ста пятидесяти в фургоне на Брук-роуд. Около пяти тонн пороха и некоторое количество готовых боеприпасов в арсенале. Некоторая небольшая часть белья, тканей и т. д. на общественном складе. Некоторые интендантские запасы; основными предметами были сто двадцать шкур кожи. Некоторые инструменты в мастерских ремесленников. Литейный завод, арсенал, четыре мастерские ремесленников, общественный склад, интендантский склад, одна мастерская ремесленников, три фургона.

Законодательное собрание заседало, когда стало известно о входе врага в реку Джеймс. Их без утайки информировали о принятых мерах. Каждое предложение членов собрания приветствовалось и взвешивалось, а их перерыв в заседаниях 2 января предоставил самые непосредственные и конфиденциальные средства для призыва ополчения их округов. Они, соответственно, стали носителями этих призывов, и сами были свидетелями того, что готовилось все, что позволяло истощенное и измученное состояние страны.

Они снова встретились в Ричмонде в мае и перенесли заседания в Шарлотсвилл, где 28-го числа собрали кворум. Моя должность губернатора истекла 2 июня, на пятый день сессии; и преемник не был назначен, когда предприятие 4-го числа кавалерии Тарлтона разогнало их оттуда, и они снова встретились в Стонтоне 7-го числа. Некоторые члены присутствовали там, которых не было в Ричмонде во время предприятия Арнольда. Один из них, Джордж Николас, очень честный и способный человек, тогда, однако, молодой и пылкий, полагая, что в мерах исполнительной власти по этому случаю была некоторая небрежность, внес предложение о проведении расследования по ним на следующей сессии. Члены, которые присутствовали и были посвящены в дела, добивались расследования от имени исполнительной власти. Мистер Николас, как откровенный и порядочный человек, прислал мне через друга копию тем расследования, которые он предлагал рассмотреть; и я с той же откровенностью сообщил ему оправдания, которые я собирался предложить, чтобы он мог быть готов опровергнуть их, если они не основаны на фактах. Ниже приводится копия обоих: