«Письма и сочинения Томаса Джефферсона, том 6»

Что дало сэру Уильяму Уоллесу его поразительное аристократическое превосходство? Его силу. Что дало миссис Кларк ее аристократическое влияние — создавать генералов, адмиралов и епископов? Ее красоту. Что дало Помпадур и Дюбарри власть назначать кардиналов и пап? А я годами жил в отеле де Валентинуа с Франклином, у которого было столько же добродетелей, сколько у любого из них. Исследуя значение слова «таланты», я мог бы написать 630 страниц, столь же уместных, как у Джона Тейлора из Хэзлвуда; но я выберу один пример, ибо женщины-аристократки почти так же грозны, как мужчины. Дочь зеленщика ежедневно ходит по улицам Лондона с корзиной капустных ростков, одуванчиков и шпината на голове. Художники замечают, что у нее красивое лицо, элегантная фигура, изящная походка и приятные манеры. Они нанимают ее позировать. Она соглашается, и ее пишут сорок художников, окруживших ее. Ученый доктор Уильям Гамильтон перебивает цену художников, отправляет ее в школу для получения благородного образования и женится на ней. Эта леди не только вызывает триумфы при Ниле, Копенгагене и Трафальgare, но и отделяет Неаполь от Франции, и, наконец, изгоняет короля и королеву из Сицилии. Такова аристократия естественного таланта красоты. Миллионы примеров можно привести из истории, священной и светской, от Евы, Анны, Деворы, Сусанны, Авигеи, Юдифи, Руфи до Елены, мадам де Ментенон и миссис Фицгерберт. Ради всего святого, не заставляйте меня искать в наших целомудренных штатах и территориях женщин, одна из которых, если ее отпустить, по словам стражников Олоферна, обманула бы весь мир.

Изречения Феогнида, подобно изречениям Соломона, представляют собой наблюдения над человеческой природой, обыденной жизнью и гражданским обществом с моральными размышлениями по поводу этих фактов. Я процитировал его как свидетеля того факта, что между человеческими расами существует такая же разница, как между породами овец, и как сурового обличителя и порицателя грязной, корыстной практики позорить происхождение, предпочитая ему золото. Безусловно, никакой авторитет не может быть более прямо относящимся к делу, чтобы доказать существование неравенства — не прав, а морального, интеллектуального и физического неравенства в семьях, родах и поколениях. Если происхождение от благочестивых, добродетельных, богатых, литературных или научных предков является рекомендательным письмом или представлением в пользу человека и позволяет ему повлиять лишь на один голос в дополнение к своему собственному, он — аристократ; ибо демократ может иметь только один голос. Аарон Берр имеет 100 000 голосов только благодаря обстоятельству своего происхождения от президента Берра и президента Эдвардса.

Ваш комментарий к изречениям Феогнида напомнил мне о двух серьезных персонажах; один напоминает Джона Баньяна, другой — Скаррона. Один — Джона Торри, другой — Бена Франклина. Торри, поэт, энтузиаст, суеверный фанатик, однажды очень серьезно спросил моего брата, не было бы лучше для человечества, если бы дети всегда рождались только по религиозным мотивам? Не имела бы религия в этом печальном случае так же мало эффективности в поощрении деторождения, как сейчас в его сдерживании? Я бы опасался сокращения населения, даже в нашей стране, где оно растет так быстро.

В 1775 году Франклин нанес утренний визит к миссис Ярд Сэму Адамсу и Джону. Он был необычайно словоохотлив. «Человек — существо разумное!» — сказал Франклин. «Приходите, давайте предположим, что есть разумный человек. Лишим его всех аппетитов, особенно голода и жажды. Он в своей комнате, занят проведением экспериментов или решением какой-то задачи. Он очень увлечен. В этот момент стучит слуга. 'Сэр, обед на столе'. 'Обед! Черт! Тьфу! Но что у вас на обед?' 'Ветчина и цыплята'. 'Ветчина, и я должен прервать цепь своих мыслей, чтобы спуститься и грызть кусочек проклятой свиной задницы? Отложите свою ветчину; я пообедаю завтра'». Уберите аппетит, и нынешнее поколение не прожило бы и месяца, и никакое будущее поколение никогда бы не существовало; и таким образом возвышенное достоинство человеческой природы было бы уничтожено и утрачено, и, по моему мнению, вся эта потеря не имела бы большего значения, чем задуть свечу, погасить факел или раздавить светлячка, если «в этом мире у нас есть только надежда». Ваше различие между естественной и искусственной аристократией не кажется мне обоснованным. Рождение и богатство даруются некоторым людям так же властно природой, как гений, сила или красота. Наследник почестей, богатства и власти часто имеет не больше заслуг в получении этих преимуществ, чем в получении красивого лица или элегантной фигуры. Когда аристократии устанавливаются человеческими законами, а честь, богатство и власть делаются наследственными в силу муниципальных законов и политических институтов, тогда, признаю, начинается искусственная аристократия; но это никогда не начинается, пока коррупция на выборах не становится доминирующей и неконтролируемой. Но эта искусственная аристократия никогда не может длиться долго. Вечные зависти, ревности, соперничества и ссоры между ними; их жестокая алчность по отношению к бедным невежественным людям, их последователям, вынуждают их возвести Цезаря, демагога, чтобы быть монархом, господином; pour mettre chacun à sa place. Вот вам происхождение всей искусственной аристократии, которая является происхождением всех монархий. И как искусственная аристократия, так и монархия, и гражданский, военный, политический и иерархический деспотизм — все выросли из естественной аристократии добродетелей и талантов. Мы, конечно, далеки от этого. Многие сотни лет должны пройти, прежде чем мы будем развращены. Наша чистая, добродетельная, общественно ориентированная, федеративная республика будет существовать вечно, управлять миром и внедрять совершенство человека; его совершенствуемость уже доказана Прайсом, Пристли, Кондорсе, Руссо, Дидро и Годвином. Зло было причинено Сенатом Соединенных Штатов. Я знал и чувствовал этого зла больше, чем Вашингтон, Джефферсон и Мэдисон вместе взятые. Но все это было вызвано конституционной властью Сената в исполнительных делах, которую следует немедленно, полностью и по существу упразднить. Ваше различие между Αριστοι и ψευδο αριστοι не поможет делу. Я бы доверил неограниченную власть одним так же, как и другим. Закон мудро отказывает в присяге в качестве свидетеля по собственному делу как святому, так и грешнику. Никакой роман не был бы более забавным, чем история ваших вирджинских и наших новоанглийских аристократических семей. И все же даже в Род-Айленде не было духовенства, не было церкви, и я почти сказал бы, не было штата, и некоторые люди говорят, не было религии. Там всегда было постоянное уважение к определенным старым семьям. Пятьдесят семь или пятьдесят восемь лет назад, в компании полковника, советника, судьи Джона Чендлера, которого я уже цитировал, принесли газету. Старый мудрец попросил меня поискать новости из Род-Айленда и посмотреть, как там прошли выборы. Я прочитал список Уонбо, Уотросов, Гринов, Уипплов, Малбо и т. д. «Я так и ожидал», — сказал пожилой джентльмен, — «ибо я всегда был того мнения, что в самых популярных правительствах выборы, как правило, будут в пользу самых древних семей». По сей день, когда кто-либо из этих племен — и мы можем добавить Эллери, Чаннингов, Чамплинов и т. д. — желает плыть по течению популярности, они обязательно увлекут за собой всех.

Вы предполагаете различие мнений между Вами и мной по вопросу об аристократии. Я не могу найти никакого. Я не люблю и ненавижу наследственные почести, должности, вознаграждения, установленные законом. Так же и Вы. Я за то, чтобы как можно дольше исключать законные наследственные различия из Соединенных Штатов. Так же и Вы. Я лишь говорю, что человечество еще не открыло никакого средства против непреодолимой коррупции при выборах на должности с большой властью и прибылью, кроме как сделать их наследственными.

Но скажете ли Вы, что наши выборы чисты? Пусть будет так, в целом; но припоминаете ли Вы в истории более коррумпированные выборы, чем выборы Аарона Берра на пост президента или выборы Де Витта Клинтона в прошлом году? Под коррупцией здесь я подразумеваю принесение в жертву всех национальных интересов и чести ради частных и партийных целей. Я вижу тот же дух в Вирджинии, который Вы и я видим в Род-Айленде и остальной Новой Англии. В Нью-Йорке это борьба семейных распрей — феодальная аристократия. Пенсильвания — это состязание между немецкими, ирландскими и староанглийскими семьями. Когда немцы и ирландцы объединяются, они дают большинство в 30 000 голосов. В каждом штате этого Союза фактически есть белая роза и красная роза, Цезарь и Помпей, и споры и разногласия будут такими же длительными. Соперничество Бурбонов и Ноайлей породило французскую революцию, и подобная конкуренция за внимание и влияние существует и преобладает в каждой деревне мира. Где закончится rabies agri? Континент будет усеян поместьями, гораздо большими, чем у Ливингстонов, Ван Ренсселеров или Филипсов; даже наш дьякон Стронг будет иметь княжество среди вас, южан. Какое неравенство талантов будет порождено этими земельными спекулянтами. К чему ведет мания банков? За моим столом в Филадельфии я однажды предложил Вам объединить усилия, чтобы добиться поправки к конституции, запрещающей отдельным штатам право создавать банки; но дающей Конгрессу полномочия создать один банк с филиалом в каждом штате, причем весь капитал ограничен десятью миллионами долларов. Был ли этот проект мудрым или неразумным, я не знаю, ибо я тогда мало размышлял об этом и с тех пор никогда не считал это достойным размышления. Но Вы с презрением отвергли это предложение. Эту систему банков, зачатую, выношенную и вылупленную Дуэром, Робертом и Гувернером Моррисами, Гамильтоном и Вашингтоном, я всегда считал системой национальной несправедливости. Жертва общественных и частных интересов ради нескольких аристократических друзей и фаворитов. Моя схема не могла бы иметь такого эффекта. Веррес грабил храмы и обворовывал нескольких богачей, но он никогда не совершал таких опустошений среди частной собственности в целом и не выманивал столько из карманов бедных и среднего класса людей, как это сделали эти банки. Никакой народ, кроме этого, не терпел бы такого навязывания так долго. Народ Ирландии не потерпел бы полпенни Вуда. Какие неравенства талантов были привнесены в эту страну этими аристократическими банками! Наши Уинтропы, Уинслоу, Брэдфорды, Салтонстоллы, Куинси, Чендлеры, Леонарды, Хатчинсоны, Оливеры, Сьюэллы и т. д. находятся точно в таком же положении, как ваши Рэндольфы, Картеры, Бервеллы и Харрисоны. Некоторые из них непопулярны из-за той роли, которую они сыграли в недавней революции, но все они уважаемы за свои имена и связи; и всякий раз, когда они соглашаются с популярными настроениями, им отдается предпочтение, ceteris paribus, перед всеми остальными. Когда я был молод, summum bonum в Массачусетсе было иметь 10 000 фунтов стерлингов, ездить в карете, быть полковником полка ополчения и занимать место в совете его Величества. Воображение человека не стремилось ни к чему более высокому под небесами. Но эти состояния, кареты, полковничьи и советнические должности записаны и никогда не будут забыты. Никаких больших накоплений земли не было сделано нашими первыми поселенцами. Мистер Бодуэн, французский беженец, сделал первые крупные покупки, и ваш генерал Дирборн, рожденный под счастливой звездой, теперь наслаждается большой частью аристократических сладостей от них. Поскольку у меня нет секретарей, кроме женщин, а в этом письме так много о рождении, что я не смею просить ни одну из них скопировать его, а сам я не могу его скопировать, я должен просить Вас вернуть его мне. Ваш старый друг.

— —.

28 ноября 1813 г.

Я не буду утомлять Вас, мой дорогой сэр, длинными и натужными оправданиями за то, что так запоздал с ответом Вам; но я кратко упомяну, что тысяча вражеских кораблей, покрывающих океан, делают попытки пересечь его сейчас очень редкими, и они, скрывая свои намерения от всех, чтобы не быть известными врагу, уходят прежде, чем о них услышат в таких внутренних местах, как мое. К этому истина должна добавить оцепенение возраста как одно из препятствий для пунктуальной переписки.

Ваши письма от 21 октября и 15 ноября 1811 года и 29 августа 1813 года были должным образом получены, а вместе с письмом от 15 ноября пришла рукописная копия Вашей работы по экономике. Чрезвычайные достоинства предыдущего тома заставили меня ожидать большого удовлетворения и назидания от прочтения этого, и я могу сказать с правдой и искренностью, что эти ожидания были полностью оправданы: новые принципы развиты, прежние исправлены или сделаны более ясными, представляют нам интересную науку, доселе объемную и запутанную, теперь счастливо упрощенную и приведенную к весьма умеренному объему. После внимательного прочтения, которое позволило мне засвидетельствовать ее ценность, я принял меры для ее перевода и печати в Филадельфии; расстояние от которой подготовило меня к ожиданию больших и неизбежных задержек. Но, несмотря на мои постоянные настояния, они вышли далеко за рамки моих расчетов. В письме от 26 сентября от редактора, в ответ на одно из моих, после приведения в оправдание причин задержки, он выражает уверенность, что она будет готова к концу октября, и, поскольку этот период уже прошел, я в ежедневном ожидании известий от него. Поскольку я пишу настоящее письмо, не зная, каким транспортом оно может уйти, я не без надежды получить копию работы вовремя, чтобы приложить ее к этому. Тогда я буду стремиться узнать, что лучшее здоровье и более обнадеживающие обстоятельства позволят Вам продолжить свой план через две оставшиеся ветви морали и законодательства, которые, выполненные в том же ясном, логичном и сжатом стиле, представят такое целое, какого век, в котором мы живем, еще не получал. Если те же мотивы будут действовать для их первой публикации здесь, мне сейчас предложены такие средства, ближе ко мне, которые обещают более обнадеживающую оперативность в исполнении. И, конечно, с моей стороны не следует жалеть усилий, чтобы обеспечить миру такое приобретение. Рукопись первой работы была тщательно отозвана и передана мне. О второй, когда с ней закончат, позаботятся так же.

Если незаслуженная похвала могла бы доставить удовольствие беспристрастному уму, я был бы высоко вознесен в собственном мнении по случаю первой работы. Один из лучших судей и лучших людей века приписал ее мне; и некоторое время был занят переводом ее на французский язык. Было бы удовольствием, на которое Вы имеете полное право, если бы я мог переписать листы, которые он написал мне в похвалу, нет, в восторге от работы; и если бы я назвал этого человека, Вы бы поняли, что нет другого, чье одобрение было бы более обнадеживающим. Но случайности, которые лежат между нами, сделали бы преступным называние кого-либо. В письме, которое я сейчас пишу ему, я поправлю его относительно себя и признаю свою скромную позицию, далекую от квалификаций, необходимых для этой работы; и буду отговаривать его от упорства в перепереводе на французский язык работы, оригинал которой настолько правилен по своей дикции, что ни одно слово нельзя изменить, не сделав хуже; и к тому же с перевода, где смысл автора иногда был плохо понят, иногда ошибочно истолкован и часто выражен словами, не самыми удачными. Действительно, когда работа через свой перевод станет более широко известна здесь, высокая оценка, в которой она удерживается всеми, кто знакомится с ней, поощряет меня надеяться, что я смогу напечатать ее в оригинале. Я отправил копию ее покойному президенту колледжа Уильяма и Мэри этого штата, который сразу же принял ее в качестве элементарной книги этого учреждения. С этих начал она распространится и станет политическим евангелием для нации, открытой разуму и находящейся в положении, чтобы принять и извлечь выгоду из ее результатов, без страха, что они приведут к неправильному.

Я искренне желаю Вам всего здоровья, комфорта и досуга, необходимых, чтобы расположить и позволить Вам упорствовать в занятии, столь полезном для настоящего и будущего времени, и я молю Вас быть уверенным, что у Вас нет более благодарного почитателя Ваших благодеяний человечеству, ни одного с более высокими чувствами уважения и привязанного почтения.

ДЖОН АДАМС — ТОМАСУ ДЖЕФФЕРСОНУ.

Куинси, 3 декабря 1813 г.

Дорогой сэр, — изречения старых греческих поэтов так же кратки и содержательны, как любые изречения Соломона или Франклина. У Гесиода их несколько. Его Αθανατους μὲν πρῶτα θεους νομω ως διακειται Τιμα. Почитай богов, установленных законом. Я не знаю, как мы можем избежать мученичества без осмотрительного внимания к этому предписанию. Вы страдали, и я страдал больше Вас из-за отсутствия строгого соблюдения этого правила.

Есть еще один оракул этого Гесиода, который требует своего рода танца на туго натянутом канате, а также на провисшем канате, в философии и теологии: Πιστις δ' αρα ομως και απιστια ωλεσαν ανδρας. Если верить слишком мало или слишком много так фатально для человечества, что станет со всеми нами?

Изучая совершенствуемость человеческой природы и ее прогресс к совершенству в этом мире, на этой земле, помните, что я встречал много любопытных и интересных персонажей.

Около трехсот лет назад появилось несколько литераторов, которые, казалось, стремились верить ни слишком мало, ни слишком много. Они трудились подражать еврейским лучникам, которые могли стрелять с точностью до волоска. Папа и его церковь верили слишком много. Лютер и его церковь верили слишком мало. Эту маленькую группу возглавляли три великих ученых: Эразм, Вивес и Баденс. Говорят, что этот триумвират стоял во главе республики словесности в ту эпоху. Если бы Кондорсе был мастером своего предмета, я полагаю, он уделил бы больше внимания в своей «Истории прогресса разума» этим персонажам. Есть ли у Вас их сочинения? Я хотел бы, чтобы были. Я ограничусь в настоящее время Вивесом. Он написал комментарии к «Граду Божьему» святого Августина, некоторые части которых были осуждены докторами Лувена как слишком смелые и слишком свободные. Я не знаю, был ли следующий отрывок ученого испанца среди осужденных мнений или нет:

«Я был сильно опечален, — говорит Вивес, — когда серьезно размышлял о том, как усердно и с какой точной заботой были написаны и зафиксированы в вечной памяти действия Александра, Ганнибала, Сципиона, Помпея, Цезаря и других полководцев, а также жизни Сократа, Платона, Аристотеля и других философов, так что нет ни малейшей опасности, что они могут быть когда-либо потеряны; но затем деяния апостолов, мучеников и святых нашей религии, а также дела растущей и установленной церкви, будучи окутаны большой тьмой, почти полностью неизвестны, хотя они приносят гораздо большую пользу, чем жизни философов или великих полководцев, как для улучшения наших знаний, так и для практики. Ибо то, что написано об этих святых мужах, за исключением очень немногих вещей, сильно испорчено и обезображено примесью многих басен, в то время как писатель, потакая собственному настроению, говорит нам не то, что сделал святой, а то, что историк хотел бы, чтобы он сделал. И фантазия писателя диктует жизнь, а не истина вещей». И снова Вивес говорит: «Были люди, которые считали большим благочестием изобретать ложь ради религии».

Великий кардинал Бароний тоже признается: «Нет ничего, что кажется столь пренебрегаемым по сей день, как правдивый и достоверный отчет о делах церкви, собранный с точным усердием. И чтобы я мог говорить о более древних, очень трудно найти кого-либо из них, кто опубликовал бы комментарии на эту тему, которые попали бы в истину во всех пунктах».

Канус, тоже другой испанский прелат с громким именем, говорит: «Я говорю это с печалью, а не в порядке упрека, Лаэрций написал жизни философов с большей легкостью и усердием, чем христиане — жизни святых. Светоний представил жизни Цезарей с гораздо большей правдой и искренностью, чем католики — дела (я не скажу императоров), но даже дела мучеников, святых дев и исповедников. Ибо они не скрывали порока или даже подозрений в пороке у хороших и достойных философов или принцев, а в худших из них они обнаруживают даже цвета или проявления добродетели. Но большая часть наших писателей либо следует за своими привязанностями, либо усердно выдумывает многие вещи; так что я, со своей стороны, очень часто и устаю, и стыжусь их, потому что знаю, что они тем самым не принесли никакой пользы церкви Христовой, а очень много неудобств». Вивес и Канус — современники, но Арнобий, обративший Лактанция, был древним. Он говорит: «Но ни все, что было сделано, не могло быть написано, ни дойти до сведения всех людей — многие из наших великих действий совершались безвестными людьми и теми, кто не имел знаний о письменах. И если некоторые из них преданы письменам и сочинениям, то даже здесь, по злобе дьяволов и людей, подобных им, чьим великим замыслом и изучением является перехватить и разрушить эту истину, путем интерполяции или добавления некоторых вещей к ним, или путем изменения или изъятия слов, слогов или букв, они положили конец вере мудрых людей и исказили истину вещей».

Действительно, мистер Джефферсон, что можно было бы изобрести, чтобы опорочить древнее христианство, чего греки, римляне, евреи и христианские фракции, прежде всего католики, не навязали бы мошенническим образом публике? Чудеса за чудесами катились потоками, волна за волной в католической церкви, от Никейского собора и задолго до него, до наших дней.

Аристотель, без сомнения, считал свое Ουτε πασι πιστευοντες, ουτε πασιν απιστουντες очень мудрым и очень глубоким; но какова его ценность? Какой человек, женщина или ребенок когда-либо верили во все или ни во что? О! Если бы Пристли мог жить снова и иметь досуг и средства! Искатель истины, у которого не было ни времени, ни средств, мог бы попросить его искать и переискивать ответы на несколько вопросов:

1. Есть ли у нас более двух свидетелей жизни Иисуса — Матфей и Иоанн?

2. Есть ли у нас один свидетель существования Евангелия от Матфея в первом веке?

3. Есть ли у нас один свидетель существования Евангелия от Иоанна в первом веке?

4. Есть ли у нас один свидетель существования Евангелия от Марка в первом веке?

5. Есть ли у нас один свидетель существования Евангелия от Луки в первом веке?

6. Есть ли у нас какой-либо свидетель существования Евангелия от святого Фомы, то есть евангелия детства в первом веке?

7. Есть ли у нас какие-либо доказательства существования Деяний Апостолов в первом веке?

8. Есть ли у нас какие-либо доказательства существования дополнения к Деяниям Апостолов, Петра и Павла, или Павла и Феклы, в первом веке?

Здесь меня прервала новая книга, «Путешествия в Грецию, Палестину и Египет» Шатобриана, и легочная лихорадка, которой была насильственно и опасно атакована любезная спутница моей жизни.

13 декабря. У меня есть еще пятьдесят вопросов к Пристли, но я должен отложить их до будущего случая.

Я прочитал Шатобриана с таким же удовольствием, с каким когда-либо читал «Путь паломника» Баньяна, «Путешествия Робинзона Крузо», или «Путешествия Гулливера», или жизнь Уайтфилда, или Уэсли, или жизнь святого Франциска, святого Антония или святого Игнатия Лойолы. Работа бесконечной учености, прекрасно написанная, кладезь информации, но восторженная, фанатичная, суеверная, римско-католическая во всем. Если бы я предавался ревнивой критике и догадкам, я бы заподозрил, что был Вселенский собор пап, кардиналов и епископов, и что этот путешественник был нанят за их счет, чтобы совершить этот тур, чтобы заложить фундамент для воскрешения католической иерархии в Европе.

Читали ли Вы «Курс литературы» Лагарпа в пятнадцати томах? Читали ли Вы «Изучение природы» Сен-Пьера?

Я сейчас читаю полемику между Вольтером и Моноттом.

Наш друг Раш оставил нам в качестве своего последнего наследия анализ некоторых болезней ума.

Джонсон сказал: «Мы все более или менее сумасшедшие»; и кто более сумасшедший, чем Джонсон?

Я не знаю ни одного философа, или теолога, или моралиста, древнего или современного, более глубокого, более непогрешимого, чем Уайтфилд, если анекдот, который я слышал, правдив.

Он начал: «Отец Авраам», с руками и глазами, изящно направленными к небесам, как я не раз видел его; «Отец Авраам, кто у тебя там с тобой? Есть ли у тебя католики?» «Нет». «Есть ли у тебя протестанты?» «Нет». «Есть ли у тебя церковники?» «Нет». «Есть ли у тебя диссентеры?» «Нет». «Есть ли у тебя пресвитериане?» «Нет». «Квакеры?» «Нет». «Анабаптисты?» «Нет». «Кто у тебя там? Ты один?» «Нет».

«Братья мои, у вас есть ответ на все эти вопросы в словах моего текста: 'Боящийся Бога и делающий правду приятен Ему'».

Верность Творцу и Правителю Млечного Пути и туманностей, и доброжелательность ко всем его созданиям — вот моя религия.

Si quid novisti rectius istis, candidus imperti.

Я, как всегда.

БАРОНУ ДЕ ГУМБОЛЬДТУ.

6 декабря 1813 г.

Мой дорогой друг и барон, — я должен подтвердить получение двух Ваших писем от 20 и 26 декабря 1811 года через мистера Корреа, и прежде всего поблагодарить Вас за то, что познакомили меня с этим превосходным человеком. Он был так любезен, что посетил меня в Монтичелло, и я нашел его одним из самых ученых и приятных людей. Было предметом глубокого сожаления расставаться с таким достоинством в момент, когда оно стало нам известно.

Выпуск Ваших астрономических наблюдений, а также 6-й и 7-й по предмету Новой Испании, с соответствующими атласами, должным образом получены, как и предыдущие тетради. За эти сокровища знаний, столь интересные для нас, примите мою искреннюю благодарность. Я считаю большой удачей, что Ваши путешествия в те страны были приурочены так, чтобы сделать их известными миру в тот момент, когда они собирались стать актерами на его сцене. Что они сбросят свою европейскую зависимость, я не сомневаюсь; но в каком правительстве закончится их революция, я не так уверен. История, я полагаю, не дает примера народа, управляемого священниками, который поддерживал бы свободное гражданское правительство. Это отмечает низшую степень невежества, которой их гражданские, а также религиозные лидеры всегда будут пользоваться для своих целей. Близость Новой Испании к Соединенным Штатам и их последующее общение могут предоставить школы для высших и пример для низших классов их граждан. И Мексика, где, как мы узнаем от Вас, люди науки не в дефиците, может совершить революцию под лучшими знаменами, чем южные провинции. Последние, боюсь, должны закончиться военными деспотизмами. Различные касты их жителей, их взаимные ненависти и ревности, их глубокое невежество и фанатизм будут разыграны хитрыми лидерами, и каждый будет сделан инструментом порабощения других. Но обо всем этом Вы можете судить лучше всего, ибо, по правде говоря, у нас мало знаний о них, на которые можно положиться, кроме как через Вас. Но в каких бы правительствах они ни закончились, они будут американскими правительствами, больше не вовлеченными в нескончаемые распри Европы. Европейские нации составляют отдельное деление земного шара; их локальности делают их частью отдельной системы; у них есть набор интересов, в которые наше дело никогда не вмешиваться. У Америки есть полушарие для себя. У нее должна быть своя отдельная система интересов, которая не должна быть подчинена интересам Европы. Изолированное состояние, в которое природа поместила американский континент, должно настолько помочь ему, чтобы ни одна искра войны, зажженная в других частях земного шара, не была перенесена через широкие океаны, которые отделяют нас от них. И так оно и будет. Через пятьдесят лет одни только Соединенные Штаты будут содержать пятьдесят миллионов жителей, а пятьдесят лет быстро проходят. Мир 1763 года находится в пределах этого периода. Мне тогда было двадцать лет, и, конечно, я хорошо помню все сделки войны, предшествовавшей ему. И Вы доживете до того, чтобы увидеть эпоху, теперь одинаково впереди нас; и числа, которые тогда будут распространены по другим частям американского полушария, перенимая задолго до этого принципы нашей части его и соглашаясь с нами в поддержании той же системы. Вы видите, как легко мы забегаем в века за могилой; и даже те из нас, для кого эта могила уже открывает свое тихое лоно. Я предвижу события, вестником которых Вы будете для меня на Елисейских полях через пятьдесят лет.

Вы знаете, мой друг, благожелательный план, который мы преследовали здесь для счастья коренных жителей в наших окрестностях. Мы ничего не жалели, чтобы сохранить их в мире друг с другом. Чтобы научить их сельскому хозяйству и основам самых необходимых искусств, и поощрять промышленность, установив среди них частную собственность. Таким образом, они смогли бы существовать и размножаться при умеренном масштабе земельного владения. Они смешали бы свою кровь с нашей и были бы ассимилированы и идентифицированы с нами в недалеком будущем. С началом нашей нынешней войны мы настаивали на соблюдении ими мира и нейтралитета, но заинтересованная и беспринципная политика Англии сорвала все наши труды ради спасения этих несчастных людей. Они соблазнили большую часть племен в нашем соседстве поднять топор против нас, и жестокие массовые убийства, которые они совершили над женщинами и детьми наших границ, застигнутых врасплох, вынудят нас теперь преследовать их до истребления или изгнать их в новые места вне нашей досягаемости. Мы уже загнали их покровителей и соблазнителей в Монреаль, и открывающийся сезон заставит их искать последнее убежище — стены Квебека. Мы отрезали всякую возможность общения и взаимной помощи и можем преследовать на досуге любой план, который найдем необходимым, чтобы обезопасить себя от будущих последствий их дикой и безжалостной войны. Подтвержденное озверение, если не истребление этой расы в нашей Америке, должно, следовательно, сформировать дополнительную главу в английской истории того же цветного человека в Азии, и братьев их собственного цвета в Ирландии, и везде, где англо-меркантильная алчность может найти двухпенсовый интерес в затоплении земли человеческой кровью. Но давайте отвратимся от отвратительного созерцания унизительных последствий коммерческой алчности.

То, что их Арроусмит украл Вашу карту Мексики, было в пиратском духе его страны. Но я был бы искренне огорчен, если бы наш Пайк сделал неблагородное использование Ваших откровенных сообщений здесь; и тем более, что он умер в объятиях победы, одержанной над врагами своей страны. Все, что он делал, было на принципе расширения знаний, а не ради грязных шиллингов и пенсов, которых он не сделал из этой работы. Если то, что он позаимствовал, имеет какой-либо эффект, это будет побуждение к апелляции его читателей от его дефектной информации к обильным томам ее, которыми Вы обогатили мир. Мне жаль, что он упустил даже признать источник своей информации. Это было упущение, а вовсе не в духе его щедрой натуры. Позвольте мне просить Вашего прощения тогда у покойного героя, честного и ревностного патриота, который жил и умер за свою страну.

Вам покажется невероятным, что путешествие Льюиса к Тихому океану до сих пор не появилось; и не в моей власти сказать Вам причину. Меры, принятые его выжившим спутником Кларком для публикации, не оправдали наших пожеланий в плане оперативности. Я думаю, однако, из того, что я слышал, что сам журнал выйдет в течение нескольких недель в двух томах 8vo. Их я позабочусь отправить Вам с семенами табака, которые Вы желали, если будет возможно для них избежать тысячи кораблей наших врагов, разбросанных по океану. Ботанические и зоологические открытия Льюиса, вероятно, испытают большую задержку и станут известны миру через другие каналы, прежде чем этот том будет готов. Атлас, я полагаю, ждет досуга гравера.

Хотя я не знаю, находитесь ли Вы сейчас в Париже или бродите по регионам Азии, чтобы приобрести больше знаний для пользы людей, я не могу отказать себе в удовольствии попытаться напомнить Вам о себе и заверить Вас в моей постоянной привязанности, и возобновить Вам справедливую дань моего привязанного уважения и высокого почтения и внимания.

МАДАМ ДЕ ТЕССЕ.

8 декабря 1813 г.

Находясь в состоянии войны, моя дорогая мадам и подруга, с левиафаном океана, мало надежды, что письмо избежит его тысячи кораблей; однако я не могу позволить себе дольше удерживать признание Вашего письма от 28 июня прошлого года, с которым пришли мемуары маркграфини Байрейтской. Я многим обязан Вам за этот необычный кусочек истории, который дал нам верный взгляд на королей, королев и принцев, разоблаченных от их формальностей. Это взгляд в состояние египетского бога Аписа. Было бы нелегко найти более грубые манеры, более вульгарные пороки или больше низости в самых бедных хижинах нашего крестьянства. Принцесса показывает себя законной сестрой Фридриха, циничной, эгоистичной и без сердца. Несмотря на Ваши войны с Англией, я полагаю, Вы получаете публикации этой страны. Мемуары миссис Кларк и ее дорогого принца, и книга, эмфатически так называемая, потому что это Biblia Sacra Deorum et Dearum sub-cœlestium, принц-регент, его принцесса и второстепенные божества его сферы, образуют достойное продолжение мемуаров Байрейтской; вместо вульгарности и нищеты двора Берлина, давая нам вульгарность и расточительность двора Лондона, и грубую тупость и распутство последнего, вместо гения и мизантропии первого. Все это могло бы быть опубликовано как дополнение к М. де Бюффону под названием «Естественная история королей и принцев» или как отдельная работа под названием «Лекарство для монархистов». «Перехваченные письма», более поздняя английская публикация с большим остроумием и юмором, поставила их на надлежащее использование, выставив их как мишени для насмешек и презрения человечества. И все же такими никчемными существами великая нация должна управляться и даже быть заставлена обожествлять своего старого короля, потому что он всего лишь дурак и маньяк, и прощать и забывать его потерю для них великой и процветающей империи, добавление девятисот миллионов фунтов стерлингов к их долгу, за которые fee simple всего острова не продался бы, если бы был предложен ферма за фермой на публичном аукционе, и увеличение их ежегодных налогов с восьми до семидесяти миллионов фунтов стерлингов, больше, чем вся рентная ведомость острова. Какая должна быть мрачная перспектива от сына, когда такой отец оплакивается как национальная потеря. Но давайте оставим этих отвратительных существ и перейдем к существам более высокого порядка, растениям поля. Боюсь, я доставил Вам гораздо больше хлопот, чем намеревался, своими запросами о Maronnier или Castanea Saliva, которыми я хотел обладать в своей собственной стране, не зная, как редка была их культура даже в Вашей. Два растения, которые Ваши исследования поместили в Ваш собственный сад, будет почти невозможно перевезти сюда. Война делает их безопасный проход через Атлантику чрезвычайно ненадежным, и, если они высажены где-либо, кроме Чесапика, риск дополнительного путешествия вдоль побережья в Вирджинию еще больше. При этих обстоятельствах лучше, чтобы они сохранили свое нынешнее положение и компенсировали Вам хлопоты, которые они Вам стоили.

Я с большим удовольствием узнаю об успехе Ваших новых садов в Оне. Никакое занятие не может быть более восхитительным или полезным. Они будут иметь достоинство побудить Вас забыть сады Шавиля. С ботаническими богатствами, которые, как Вы упоминаете, были получены Англией из Новой Голландии, мы пока не знакомы. Путешествие Льюиса через наш континент к Тихому океану добавило ряд новых растений к нашему прежнему запасу. Некоторые из них любопытны, некоторые декоративны, некоторые полезны, а некоторые могут быть путем культуры сделаны приемлемыми на наших столах. У меня растет, что я предназначаю для Вас, очень красивый маленький кустарник размером с куст смородины. Его красота заключается в большом количестве ягод размером со смородину и буквально белых, как снег, которые остаются на кусте всю зиму, после того как его листья опали, и делают его объектом столь же необычным, сколь и красивым. Мы называем его снежноягодным кустом, ботаническое имя ему еще не дано, но я не знаю, почему мы не могли бы назвать его Chionicoccos или Kallicoccos. Все растения Льюиса растут в саду мистера МакМагона, садовника из Филадельфии, которому я их передал и от которого я буду иметь большое удовольствие, когда мир будет восстановлен, заказать для Вас любое из этих или других наших местных растений. Порт Филадельфии имеет большое общение с Бордо и Нантом, и, возможно, немного с Гавром. Я был огорчен не так давно, получив письмо от купца из Бордо, извиняющегося за то, что позволил ящику растений, адресованному мной Вам, случайно оказаться покрытым на его складе другими объектами и оставаться три года необнаруженным, когда все в нем оказалось гнилым. Я узнал случайно, что другие сгнили на складах английских пиратов. Мы сейчас сводим этот счет с ними. Мы взяли их Верхнюю Канаду и добавим Нижнюю к ней, когда сезон позволит; и надеемся полностью и окончательно удалить их с нашего континента. И что они почувствуют больше, ибо они ценят свои колонии только за тюки ткани, которые они берут от них, мы создали мануфактуры, не только достаточные, чтобы заменить наш спрос от них, но и конкурировать с ними на иностранных рынках. Но относительно хода нашей войны я отсылаю Вас к М. де Ла Файету, которому я излагаю это более подробно.

Наш друг мистер Шорт здоров. Он делает Филадельфию своими зимними квартирами, а Нью-Йорк или деревню — летними. В своем состоянии он совершенно независим и спокоен, и не беспокоит себя партийной политикой нашей страны. Позволите ли Вы мне поместить здесь для М. де Тессе свидетельство моего высокого уважения и почтения, и принять для себя заверение в теплых воспоминаниях, которые я сохраняю о Ваших многих любезностях и вежливостях ко мне, и дань моего постоянного и привязанного привязанности и уважения.

ДОНУ ВАЛЕНТИНУ ДЕ ТОРОНДА КОРУНА.

Монтичелло, 14 декабря 1813 г.

Дорогой сэр, — я имел удовольствие получить несколько писем от Вас, охватывающих печатные предложения и брошюры о состоянии Ваших дел, и все они дышат подлинными чувствами порядка, свободы и филантропии, которыми, как я знаю, Вы искренне вдохновлены. Мы мало узнаем здесь о том, на что можно положиться относительно Ваших гражданских разбирательств или разделения мнений среди Вас; но в этом отсутствии информации я сделал все, что Вы предлагаете, полярной звездой моих желаний. Каков будет исход Вашей нынешней борьбы, мы здесь не можем судить. Но мы искренне желаем, чтобы это было то, что лучше для счастья и оживления Вашей страны. Что ее развод с американскими колониями, который сейчас неизбежен, будет большим благословением, невозможно не произнести при обзоре того, чем была Испания, когда она приобрела их, и ее постепенного спуска с той гордой высоты к состоянию, в котором ее нашла нынешняя война. Природа создала этот полуостров, чтобы быть второй, а почему бы не первой нацией в Европе? Дайте равные привычки энергии телам и науки умам ее граждан, и где можно было бы найти ее превосходство? Самое выгодное отношение, в котором она может стоять со своими американскими колониями, — это независимая дружба, обеспеченная узами кровного родства, одинаковостью языка, религии, манер и привычек, и уверенная от влияния этих, в предпочтении в ее торговле, если, вместо вечных раздражений, противодействий, махинаций против их новых правительств, оскорблений и агрессий, которые Великобритания так неразумно практиковала по отношению к нам, чтобы заставить нас ненавидеть ее против наших естественных склонностей, Испания уступает, как подлинный родитель, форфамильяции своих колоний, теперь в зрелости, если она распространяет на них свои привязанности, свою помощь, свое покровительство в каждом дворе и стране, это сплетет узы союза, нерасторжимые временем. Мы находимся в состоянии полувойны с Вашими прилегающими колониями, Флоридами. Мы не считаем, что это влияет на наш мир с Испанией или любым другим из ее бывших владений. Мы желаем ей и им добра; и при ее нынешних трудностях дома и ее сомнительных будущих отношениях с ее колониями, как мудрость, так и интерес, я полагаю, побудят ее оставить их, чтобы они сами улаживали ссоры, которые они навлекают на себя от своих соседей. Командующие офицеры во Флоридах возбудили и вооружили соседних дикарей на войну против нас, и убивать и снимать скальпы со многих наших женщин и детей, а также мужчин, застигнутых врасплох — бедные существа! Они заплатили за это потерей цвета своей силы и дали нам право, так как мы обладаем силой, истребить или изгнать их за Миссисипи. Это поведение испанских офицеров, вероятно, вынудит нас взять под контроль Флориды, и тем более, что мы полагаем, что англичане в противном случае захватят их и используют их как станции, чтобы отвлекать и досаждать нам. Но если мы овладеем ими, а Испания сохранит свои другие колонии в этом полушарии, я полагаю, мы будем рассматривать их в наших руках как предметы переговоров.

Мы сейчас находимся в конце нашей второй кампании против Англии. В ходе первой мы потерпели несколько неудач из-за нехватки способных и опытных офицеров, поскольку все высшие чины времен Революции скончались за тридцатилетний период мира. Но эта вторая кампания оказалась более успешной, дав нам все озера и земли Верхней Канады, за исключением единственного поста Кингстон на ее нижней оконечности. Двумя непосредственными причинами войны были Приказы в Совете и насильственный набор наших моряков на флот. Поскольку первая причина была устранена после того, как мы объявили войну, она продолжается из-за второй; а третья возникла вследствие их поведения во время войны, когда они подстрекали орды индейцев к убийствам и снятию скальпов с женщин и детей на нашей границе. Это делает мир навсегда невозможным, если только не будет установлена такая меридиональная граница их владений, чтобы они никогда больше не могли оказывать на дикарей такого влияния, которое позволило бы им вновь спровоцировать те же зверства. Тысяча судов, которые они также захватили у нас в мирное время, и шесть тысяч насильственно набранных моряков требуют этого возмещения. На воде мы доказали миру ошибочность их непобедимости и показали, что при равных силах и хорошо обученных офицерах они могут быть побеждены другими нациями, столь же храбрыми, как и они сами. Их лживые офицеры и печатники представят Европе совсем иные взгляды на состояние их войны с нами. Но вы увидите теперь, как и в Революционную войну, что они будут лгать и сами лишат себя всех своих владений на этом континенте.

Я молюсь о счастье вашей нации и о том, чтобы она была благословлена здравыми взглядами и успешными мерами в тех трудностях, в которые она вовлечена; и особенно о том, чтобы они могли оценить ценность ваших советов, а вам лично я приношу заверения в моем глубоком уважении и почтении.

ДЖОН АДАМС — ТОМАСУ ДЖЕФФЕРСОНУ.

Куинси, 25 декабря 1813 г.

Дорогой сэр, — отвечайте на мои письма, когда будет досуг. Не беспокойтесь. Я пишу как ради убежища и защиты от скуки.

Фундаментальный принцип всей философии и всего христианства гласит: «Радуйтесь всегда во всем!» «Будьте благодарны во все времена за все доброе и за все, что мы называем злом». Не следует ли из этого, что я должен радоваться и быть благодарным за то, что жил Пристли? Что жил Гиббон? Что жил Юм, хотя он и был тщеславным шотландцем? Что жил Болингброк, хотя он и был высокомерным, надменным, презрительным догматиком? Что жили Берк и Джонсон, хотя оба они были суеверными рабами или самообманывающимися лицемерами? Разве не смешно слышать, как Берк называет Болингброка поверхностным писателем? Слышать, как он спрашивает: «Кто когда-либо читал его до конца?» Если бы я присутствовал, я бы ответил ему: «Я, я сам, я прочитал его до конца более пятидесяти лет назад и более пяти раз в своей жизни, и один раз за последние пять лет. И, по моему мнению, эпитет «поверхностный» больше подходит вам и вашему другу Джонсону, чем ему».

Я мог бы сказать гораздо больше. Но я считаю, что Берк и Джонсон были такими же политическими христианами, как Лев X.

Я возвращаюсь к Пристли, хотя у меня есть большие претензии к нему за личные обиды и преследования, в то же время я прощаю все это и надеюсь и молюсь, чтобы ему было прощено все это на небесах.

Доктор Броклсби, близкий друг и собутыльник Джонсона, сказал мне, что Джонсон умер в муках ужаса перед уничтожением; и все свидетельства, которые у нас есть о его смерти, подтверждают этот рассказ Броклсби. Страх перед уничтожением! Страх перед ничем! Страх перед ничем, я полагаю, не был бы страхом вовсе. Может ли существовать какой-либо реальный, существенный, рациональный страх перед ничем? Если бы вы были на смертном одре и в свои последние минуты получили доказательство откровением, что вы перестанете чувствовать и мыслить после своего распада, были бы вы в ужасе? Вы могли бы стыдиться себя за то, что жили так долго, чтобы терпеть надменные оскорбления. Вы могли бы стыдиться своего Создателя и сравнить его с маленькой девочкой, развлекающей себя, своих братьев и сестер пусканием мыльных пузырей. Вы могли бы сравнить его с мальчишками, балующимися петардами и ракетами, или с людьми, занятыми изготовлением простых фейерверков, или с мужчинами и женщинами на ярмарках и в операх, или с трюками в театре Сэдлерс-Уэллс, или с политиками в их интригах, или с героями в их кровавых бойнях, или с папами в их дьявольских делах. Но чего вам бояться? Ничего. Emori nolo, sed me mortuum esse nihil estimo.

Возвращаясь к Пристли. Вы могли бы написать более просвещенную книгу, чем его, о доктринах языческих философов в сравнении с доктринами откровения. Почему он не дал нам более удовлетворительного отчета о пифагорейской философии и теологии? Он едва упоминает Эйлея, который жил задолго до Платона. Его трактат о царях и монархии был уничтожен, я полагаю, платоновскими философами, платоновскими иудеями или христианами, или мошенническими республиканцами или деспотами. Его трактат о вселенной сохранился. Он трудится, чтобы доказать вечность мира. Маркиз д'Аржан перевел его во всей его благородной простоте. Аббат Батто с тех пор дал еще один перевод. Д'Аржан не только объясняет текст, но и проливает больше света на древние системы. Его замечания — это множество трактатов, которые развивают взаимосвязь древних мнений. Самые существенные идеи теологии, физики и морали древних ясно объяснены, а их различные доктрины сравнены друг с другом и с современными открытиями. Я хотел бы владеть этой книгой и ста тысячами других, которые мне нужны каждый день, теперь, когда я почти неспособен извлечь из них какую-либо пользу. Без сомнения, он сообщает нам, что Пифагор был великим путешественником. Пристли едва упоминает Тимея, но не похоже, чтобы он его читал. Почему он не дал нам отчета о нем и его книге? Он был до Платона и дал ему идею своего «Тимея» и многое другое из своей философии.

Вслед за своим учителем он утверждал существование материи; что материя способна принимать все виды форм; что движущая сила приводит в движение все ее части, и что разум создал регулярный и гармоничный мир. Этот разум видел план, идею (Logos), в соответствии с которой он работал и без которой он не знал бы, что делает и чего хочет достичь. Этот план был идеей, образом или моделью, которая представляла Верховному Разуму мир до его существования, которая направляла его в действии на движущую силу и которую он созерцал при формировании элементов, тел и мира. Эта модель отличалась от разума, который создал мир, как архитектор отличается от своих планов. Он разделил производящую причину мира на дух, который направлял движущую силу, и на образ, который определял ее в выборе направлений, которые он придавал движущей силе, и форм, которые он придавал материи. Я удивлен, что Пристли упустил это, потому что это та же философия, что и у Платона, и она показала бы, что пифагорейские, как и платоновские философы, вероятно, участвовали в создании христианской Троицы. Пристли упоминает имя Архита, но не похоже, чтобы он его читал, хотя он был преемником Пифагора и великим математиком, великим государственным деятелем и великим полководцем. Джон Грам, ученый и почтенный датчанин, выпустил прекрасное издание его работ с латинским переводом и подробным отчетом о его жизни и трудах. Селевк, законодатель Локр, и Харонд из Сибариса были учениками Пифагора и оба прославились в веках мудростью своих законов за пятьсот лет до Христа. Почему эти законы утеряны? Я говорю, что дух партийности уничтожил их; гражданская, политическая и церковная нетерпимость.

Деспотическая, монархическая, аристократическая и демократическая ярость — все они были использованы в этой работе по уничтожению всего, что могло бы дать нам истинный свет и ясное понимание древности. Ибо каждая из этих партий, когда обладала властью или когда оказывалась внизу и боролась за то, чтобы подняться наверх, была одинаково склонна ко всякого рода мошенничеству, насилию и узурпации.

Почему Пристли не упомянул этих законодателей? Предисловие к законам Залевка, которое является всем, что от них осталось, — это такая же ортодоксальная христианская теология, как и у Пристли, а христианское милосердие и прощение обид выражены почти так же ясно.

Пристли должен был воздать беспристрастную справедливость философии и философам. Философия, которая является результатом разума, есть первое, изначальное откровение Творца своему творению, человеку. Когда это откровение ясно и достоверно благодаря интуиции или необходимой индукции, никакое последующее откровение, подкрепленное пророчествами или чудесами, не может его заменить. Философия — это не только любовь к мудрости, но и наука о вселенной и ее причине.

Существует, существовал и будет существовать только один мастер философии во вселенной. Части ее, в разной степени, открываются творениям.

Философия смотрит беспристрастным взглядом на все земные религии. Я изучил все, насколько позволяли моя узкая сфера, мои ограниченные средства и моя занятая жизнь, и результат таков, что Библия — лучшая книга в мире. Она содержит больше моей маленькой философии, чем все библиотеки, которые я видел; и те ее части, которые я не могу примирить со своей маленькой философией, я откладываю для будущего исследования.

Пристли должен был дать нам очерк религии и морали Зороастра, Санхуниатона, Конфуция и всех основателей религий до Христа, чье превосходство стало бы еще более очевидным из такого сравнения.

Пристли должен был рассказать нам, что Пифагор провел двадцать лет в своих путешествиях по Индии, Египту, Халдее, возможно, по Содому и Гоморре, Тиру и Сидону. Он должен был рассказать нам, что в Индии он беседовал с браминами и читал Шастры, которым пять тысяч лет, написанные на языке священных санскритов, с элегантностью и чувствами Платона. Где можно найти теологию более ортодоксальную или философию более глубокую, чем во введении к Шастрам? «Бог есть единый творец всей вселенской сферы, без начала, без конца. Бог управляет всем творением посредством общего провидения, проистекающего из его вечных замыслов. Не ищите сущности и природы вечного, который есть един; ваши исследования будут тщетны и самонадеянны. Достаточно того, что день за днем и ночь за ночью вы поклоняетесь его силе, его мудрости и его благости в его делах. Вечный пожелал в полноте времен сообщить часть своей сущности и своего великолепия существам, способным воспринимать это. Они еще не существовали. Вечный пожелал, и они стали. Он создал Бирму, Вишну и Шиву». Эти доктрины, возвышенные, если когда-либо существовали возвышенные, Пифагор изучил в Индии и преподал их Залевку и другим своим ученикам. Там он также изучил свой метемпсихоз, но он никогда не был популярен, никогда не делал больших успехов в Греции или Италии, или в любой другой стране, кроме Индии и Татарии, региона великого бессмертного Ламы. И чем это отличается от одержимости демонами в Греции и Риме? От демона Сократа? От поклонения коровам и крокодилам в Египте и других местах?

После миграции через различных животных, от слонов до змей, в зависимости от их поведения, души, которые в конце концов вели себя хорошо, становились мужчинами и женщинами, а затем, если они были хорошими, они отправлялись на небеса.

Все заканчивалось на небесах, если они становились добродетельными. Кто может удивляться вдове с Малабара? Где та леди, которая, если бы ее вера была без сомнений в том, что она отправится на небеса со своим мужем в одном случае или переселится в жабу или осу в другом, не легла бы на костер и не подожгла бы дрова?

Модификации и маскировки метемпсихоза просочились в Египет, Грецию, Рим и другие страны. Вы читали Фармера о демонах и одержимостях Нового Завета? Согласно Шастрам, Мойсасор со своими спутниками восстал против вечного и был низвергнут в Ондоро, регион тьмы.

Знаете ли вы что-нибудь о Пророчестве Еноха? Можете ли вы дать мне комментарий к 6-му, 9-му, 14-му стихам послания Иуды?

Если я не устал писать, то уверен, что вы устали читать такой бессвязный лепет. Я не буду так сурово преследовать вас в будущем, если смогу этого избежать.

Так что прощайте.

ТОМАСУ ЛИПЕРУ.

Монтичелло, 1 января 1814 г.

Дорогой сэр, — я надеялся, когда отошел от мирских дел, что мне будет позволено провести вечер жизни в спокойствии, не потревоженном нападками и страстями, проводниками которых являются публичные газеты. Я вижу, однако, что меня втянули в газеты из-за вероломства того, с кем я был ранее близок, но кто отказался от американских принципов, из которых выросла эта близость, и стал фанатичным сторонником Англии и недовольным своим собственным правительством. В письме, которое он написал мне, он настоятельно просил меня воспользоваться добрым пониманием, которое существовало между исполнительной властью и мной, порекомендовав предложить нашему врагу такие условия, которые могли бы привести к миру, к чему, как он был уверен, этот враг был склонен. В своем ответе я изложил агрессию, оскорбления и обиды, которые Англия годами обрушивала на нас, наше долгое терпение в надежде, что она может быть приведена временем и размышлениями к более здравому взгляду на свои собственные интересы и на их связь со справедливостью к нам, неоднократные предложения о примирении, сделанные нами и отвергнутые ею, и, наконец, торжественное провозглашение ее принца-регента миру о том, что он никогда не отменит приказы в Совете в отношении нас, пока Франция не отменит свои незаконные указы в отношении всего мира, и заявление ее министра нашему о том, что никакая допустимая мера предосторожности против насильственного набора наших моряков не может быть предложена: что неизбежное объявление войны, которое последовало за этим, сопровождалось предложениями о мире на условиях, от которых ни один американец не мог отказаться, сделанными по различным каналам и оставшимися незамеченными и без ответа ни по одному из них; но что если он может предложить какие-либо другие условия, которые мы должны принять и которые не были неоднократно предложены и отвергнуты, я готов быть каналом их передачи правительству; и, чтобы показать ему, что ни та привязанность к Бонапарту, ни французское влияние, о которых они вечно твердят, не веря в них сами, не влияли на мой разум, я вставил две маленькие фразы из печатного отрывка, приложенного к вашему дружескому письму от 9-го числа прошлого месяца, и именно эти две маленькие фразы из письма в две или три страницы он счел уместным опубликовать, обнаженными, одинокими и с моим именем, хотя другие части письма показали бы, что я желал таких пределов успехам Бонапарта, которые не помешали бы ему полностью закрыть Европу для британских мануфактур и торговли; и тем самым привести ее к справедливым условиям мира с нами.