«Сочинения сэра Томаса Брауна, том 2»

Мы могли бы поставить под сомнение длину аспидов, которые иногда описываются чрезмерно короткими; тогда как Chersæa или сухопутный аспид, который, как большинство полагает, она использовала, имеет более четырех локтей в длину. Их число не является бесспорным; ибо, хотя обычно описываются два, Август (как передает Плутарх) нес в своем триумфе изображение Клеопатры только с одним аспидом под ее рукой. Что касается двух уколов или маленьких пятен на ее руке, они не предполагают их множественности: ибо, подобно гадюке, аспид имеет два зуба; которыми он оставил это впечатление или двойной прокол после себя.

И наконец, мы могли бы поставить под сомнение место; ибо некоторые применяют их к ее груди, что, однако, не согласуется с историей; и Петр Викторий хорошо заметил то же самое. Но здесь ошибка была легкой; будучи обычаем у преступников, приговоренных к смерти, применять их к груди, как автор De Theriaca ad Pisonem, очевидец этого в Александрии, где умерла Клеопатра, определяет: «Я видел, — говорит он, — в Александрии, как внезапно эти змеи лишают человека жизни; ибо когда кто-либо осужден на этот род смерти, если они намерены использовать его благосклонно, то есть покончить с ним внезапно, они прикрепляют аспида к его груди; и, приказывая ему ходить, он тотчас погибает от этого».

ГЛАВА XIII О портретах девяти достойных мужей.

Портреты девяти достойных мужей вызывают сомнения и критически настроенному зрителю могут показаться содержащими различные несообразности. Некоторые зададутся вопросом, почему Александр Великий изображен на слоне: ведь мы не находим свидетельств того, что он использовал это животное в своих армиях, тем более лично; напротив, его конь знаменит в истории, и имя его живо по сей день. К тому же он участвовал лишь в одном примечательном сражении, где присутствовали слоны, — это битва с царем Индии Пором; однако, как сообщают Курций, Арриан и Плутарх, сам он в это время находился верхом на лошади. И если его изображают на слоне лишь потому, что он сражался против них, то с не меньшим, а то и с большим основанием такое описание подходит Иуде Маккавею, как можно заметить из истории Маккавеев; а также Юлию Цезарю, чей триумф был украшен пленными слонами, что можно наблюдать в порядке его проведения, изложенном Иаковом Лаурусом в «Splendere urbis Antiquæ». И если бы мы даже допустили такое изображение на слоне, то и сам способ управления им вызывает вопросы: ведь помимо воина на спине животного был также погонщик или наставник, который сидел ближе к голове, чтобы командовать зверем или направлять его. Именно так ехал царь Пор, когда был разбит Александром; и именно так описаны слоны с башнями в 6-й главе 2-й книги Маккавеев: «На зверях были крепкие деревянные башни, которые покрывали каждого из них и были прикреплены к ним приспособлениями; на каждом из них было по тридцать два сильных мужа, помимо индийца, который ими управлял».

Другие спросят не только о том, почему Александр на слоне, но и почему Гектор на коне, тогда как его манера сражаться или появляться на поле боя была в колеснице, как и у других благородных троянцев, которые, как утверждает Плиний, были их первыми изобретателями. Тот же способ ведения боя засвидетельствован Диодором и описан сэром Уолтером Рэли. О простом люде мало заботились, ибо все они сражались пешими, легко вооруженными и обычно следовали за успехом своих военачальников, которые ездили не на конях, а в колесницах, запряженных двумя или тремя лошадьми. Это был также древний способ ведения боя у бриттов, о чем сообщают Диодор, Цезарь и Тацит; и нашлись те, кто воспользовался этим обстоятельством, сделав его одним из аргументов в пользу их происхождения из Трои.

Наконец, у любого человека, сведущего в древности, едва ли не возникнет вопрос, почему кони этих достойных мужей, особенно Цезаря, изображены с упряжью, включающей большие седла и стремена; ибо хотя в пользу седел в широком смысле слова можно привести некоторые доводы, однако то, что они не пользовались стременами, кажется менее сомнительным, как заметил Панчиролли и подтвердили Полидор Вергилий и Петр Викторий, специально рассуждавшие об этом в «De inventione rerum» и «Variæ Lectiones»; это заметно по Плинию и не может ускользнуть от наших глаз при осмотре древних памятников, медалей и триумфальных арок римлян. В латинском языке нет ни одного древнего классического слова для их обозначения. Ибо «Staphia», «Stapes» или «Stapeda» не встречаются у авторов той древности. А различные слова, которые можно было бы привести в этом значении, либо являются более поздними, либо не означали этого во времена Цезаря. И поэтому, как отмечает Липсий, чтобы вещь общего пользования не осталась без общего названия, Франциск Филельф назвал их «Stapedas», а Бодин Субик — «Pedaneos». И хотя само название могло бы обещать некоторую древность, поскольку среди трех маленьких косточек в органе слуха, называемых врачами «Incus» (наковальня), «Malleus» (молоточек) и «stapes» (стремя), одна из них из-за некоторого сходства носит это имя, эти косточки не были замечены, а тем более названы Гиппократом, Галеном или кем-либо из древних врачей. Но, как отмечает Лаврентий, относительно изобретения «stapes» или стремянной косточки существует некоторый спор между Колумбом и Инграссиасом; один из Сицилии, другой из Кремоны, и оба в пределах этого столетия.

The use of stirrops not ancient.

То же самое можно вывести и из весьма авторитетных авторов: Полибий, говоря о пути, которым Ганнибал вошел в Италию, использует слово «βεβημάτισται», что, по словам Петра Виктория, означает, что он был снабжен приспособлениями для того, чтобы люди могли садиться на своих коней, и эти возвышения назывались «Bemata»; в жизнеописании Гая Гракха Плутарх выражает ту же мысль. Ибо, стремясь расположить к себе народ, помимо установки камней на каждой миле, он сделал на более близких расстояниях определенные возвышенные места и лестничные подъемы, чтобы с их помощью люди могли легче садиться или взбираться на своих коней. Теперь, если мы спросим, как же всадники, лишенные стремян, обычно садились на своих коней, то, как сообщает Липсий, немощные и изнеженные люди имели своих «ἀναβολεῖς», или «Stratores», которые помогали им сесть верхом, как в практике Красса у Плутарха и Каракаллы у Спартиана, а также в более позднем примере Валентиниана, который, поскольку его конь встал на дыбы прежде, чем он успел усесться на спину, отрубил правую руку своему «Strator». Но как садились активные и выносливые люди, Вегеций в «De re Milit.» разъясняет нам, что они привыкли запрыгивать или вскакивать, и поэтому у них были деревянные кони в домах и на улице, чтобы молодые люди могли упражняться в этом действии, в котором благодаря наставлениям и практике они становились настолько совершенны, что могли запрыгивать справа или слева, причем с мечом в руке, согласно словам Вергилия.

И снова:

Poscit equos atque arma simul, saltuque superbus Emicat.

Так Юлий Поллукс советует приучать лошадей наклоняться, опускаться и склонять свои тела, чтобы всадники могли легче на них взбираться. И таким образом можно более обоснованно объяснить то, что утверждает Гиппократ о скифах, которые из-за постоянной верховой езды в целом страдали от ишиаса или тазобедренной подагры. Или то, что Светоний сообщает о Германике, что у него были тонкие ноги, но он увеличил их объем, занимаясь верховой ездой после еды; то есть гуморы опускались в их свисающие части, не имея опоры или подставки для ног.

Infrænant alii currus et corpora saltu

Injiciunt in equos.

Теперь, если кто-то скажет, что это мелкие ошибки и незначительные упущения, не наносящие существенного вреда истине, все же неразумно и несправедливо пренебрегать мелкими ложностями; но скорее, как между ложью и истиной нет середины, так и их следует удерживать на расстоянии друг от друга, чтобы зараза одной не приближалась к искренности другой.

ГЛАВА XIV О картине Иеффая, приносящего в жертву свою дочь.

Рука художника уверенно изображает Иеффая в позе Авраама, приносящего в жертву свою единственную дочь: так это обычно воспринимается и имеет подтверждение многих достойных писателей. Тем не менее, при исследовании мы находим этот вопрос сомнительным, и многие на вероятных основаниях придерживаются иного мнения, полагая в этом жертвоприношении не естественную, а гражданскую смерть и лишь посвящение Господу (Суд. 11:39). Ибо в том, что он не довел свой обет до буквального жертвоприношения, нет недостатка в аргументах как из текста, так и из разума.

That Jephthah did not kill his daughter.

Ибо, во-первых, очевидно, что она оплакивала свое девство, а не свою смерть: «Отпусти меня, я похожу по горам и оплачу девство мое, я и подруги мои».

Во-вторых, когда говорится, что Иеффай поступил с ней по обету своему, тотчас добавляется: «Et non cognovit virum», и она не познала мужа; что, будучи непосредственным по словам, вероятно, было наиболее близким по смыслу к обету.

В-третьих, в тексте сказано, что дочери Израилевы ежегодно ходили беседовать с дочерью Иеффая четыре дня в году; чего они не могли бы делать, если бы она была принесена в жертву. Ибо, хотя это слово иногда переводится как «оплакивать», оно также означает «разговаривать» или «иметь совещание с кем-либо», и Тремеллий, который был вполне способен судить об оригинале, переводит его в этом смысле: «Ibant filii Israelitarum, ad confabulandum cum filia Jephthaci, quatuor diebus quotannis»; и так же это записано в маргинальных примечаниях нашего перевода. И от этого ежегодного собрания дочерей Израилевых, не невероятно, в будущие века дочь Иеффая стала почитаться как божество; и самаритяне справляли ежегодный праздник в ее честь, как оставил записанным Епифаний в ереси мелхиседекиан.

Это также противоречит разуму; ибо приношение человеческих существ было против Закона Божьего, который настолько гнушался человеческими жертвоприношениями, что не допускал даже приношения нечистых зверей и ограничил Свои жертвенники лишь немногими видами животных: волом, козлом, овцой, голубем и их видами. При очищении прокаженного, признаюсь, упоминается воробей, но можно вести большой спор, правильно ли это переведено. И поэтому Писание с негодованием часто упоминает человеческие жертвоприношения среди язычников, чьи приношения едва ли делали различие между какими-либо животными, принося в жертву не только людей, но и лошадей, львов, орлов; и хотя они не входят в число всесожжений, мы читаем, что сирийцы приносили в жертву рыб богине Деркето. Будучи, таким образом, жертвой, столь мерзкой пред Богом, даже если бы он совершил ее, не вероятно, что священники и мудрецы Израиля допустили бы это; и не только в отношении предмета или самой жертвы, но и приносящего жертву, которым картина делает Иеффая, который не был ни священником, ни способным к этой должности: ибо он был галаадитянином и, как утверждает текст, сыном блудницы. А о том, как неохотно священство терпело посягательства на свою функцию, есть примечательный пример в истории Озии.

Во-вторых, принесение в жертву его дочери было не только незаконным и посягало на его религию, но и было бы курсом, который сильно осудил бы его рассудительность; то есть наказать себя в строжайшем соблюдении своего обета, когда Закон Божий допускал уклонение, то есть путем замены или выкупа, согласно тому, как определено в Лев. 27. Согласно которому, если она была в возрасте от пяти до двадцати лет, она должна была быть оценена лишь в десять сиклей, а если от двадцати до шестидесяти — не более тридцати. Сумма, которая никогда не могла бы обескуражить снисходительного родителя; это была лишь стоимость убитого слуги, ничтожная плата Иуды, и составит не более трех фунтов пятнадцати шиллингов в нашем исчислении. И поэтому не следует отвергать мнение тех, кто говорит, что из истории Иеффая, приносящего в жертву свою собственную дочь, могла возникнуть басня об Агамемноне, отдающем в жертву свою дочь Ифигению, которая также была современницей Иеффая: где, чтобы ответить на основание, которое на это намекало, Ифигения не была принесена в жертву сама, но выкуплена оленем, которого Диана приняла вместо нее.

Наконец, хотя его обет звучит в общем виде по словам: «Что выйдет из дверей дома моего и т. д.», все же он мог быть ограничен по смыслу тем, что было приносимо в жертву и справедливо подлежало законному закланию: и таким образом он не принес бы в жертву ни лошадь, ни собаку, если бы они вышли к нему. Не был он обязан клятвой к строгому соблюдению того, что по обещанию было незаконным; не мог он быть квалифицирован обетом совершить поступок, который по природе был мерзким. Если бы Ирод понял это учение, это могло бы спасти голову Иоанна Крестителя; когда он обещал клятвой дать Иродиаде все, что она ни попросит; то есть, если это было в пределах вещей, которые он мог законно даровать. Ибо его клятва не делала законным то, что было незаконным прежде: и если было несправедливо убить Иоанна, последующая клятва не смягчала поступок и не обязывала клянущегося к нему.

Теперь основанием, которое, по крайней мере, сильно способствовало этому мнению, могли быть двусмысленные слова текста, содержащие смысл его обета; большинство людей придерживаются их обычного и очевидного восприятия. «Что выйдет из дверей дома моего, будет Господне, и я принесу это во всесожжение». Теперь, поскольку сказано: «Erit Jehovæ, et offeram illud holocaustum», слово, означающее как «et» (и), так и «aut» (или), может быть принято разделительно: «aut offeram», то есть это будет либо Господне через отделение, либо всесожжение через обычное приношение; как и наш маргинальный перевод уведомляет, и как Тремеллий переводит это: «Erit inquam Jehovæ, aut offeram illud holocaustum»: и что касается вульгарного перевода, он часто использует «et», где должно предполагаться «aut», как в Исх. 21: «Si quis percusserit patrem et matrem», то есть не обоих, а кого-то одного. Поскольку, следовательно, есть два способа распорядиться ею, либо отделить ее Господу, либо принести ее как жертву, нет необходимости, чтобы последнее было обязательным; и, конечно, менее унизительным для священного текста и истории народа Божьего должно быть первое.

ГЛАВА XV О портрете Иоанна Крестителя.

Портрет Иоанна Крестителя в верблюжьей шкуре весьма сомнителен, и я вижу, что многие осудили его. Основанием или поводом для этого описания являются слова Священного Писания, особенно Матфея и Марка, ибо Лука и Иоанн молчат об этом; ими передано, что одежда его была из верблюжьего волоса, и пояс кожаный на чреслах его. Теперь здесь, по-видимому, верблюжий волос принимается художниками за шкуру или мех с волосом на нем. Но это толкование не очень хорошо согласуется со строгим восприятием слов; ибо в Мк. 1 сказано: он был «ἐνδεδυμένος τρίχας καμήλου», а в Мф. 3: «εἶχε τὸ ἔνδυμα ἀπὸ τριχῶν καμήλου», то есть, как перевели вульгарный перевод, перевод Безы, Сикста V и Климента VIII: «vestimentum habebat è pilis camelinis»; что есть, как переводит наш, одежда из верблюжьего волоса; то есть сделанная из некоторой ткани из этого волоса, грубая одежда; киликийское или вретищное одеяние; соответствующее суровости его жизни, строгости его учения, покаянию и месту его — пустыне, его пище и диете — саранче и дикому меду (4 Цар. 1:8). Соответствующее примеру Илии, о котором сказано, что он был «vir pilosus», то есть, как интерпретирует Тремеллий, «Veste villosa cinctus», отвечающее одеянию древних пророков, согласно словам Захарии (Зах. 13:4): «В тот день постыдятся пророки, и не будут носить грубого плаща, чтобы обмануть»; и соответствующее киликийским и волосяным одеждам строжайших орденов монахов, которые выводят установление своей монашеской жизни из примера Иоанна и Илии.

Что касается ношения шкур, где это действительно подразумевается, выражение Писания ясно; так сказано в Евр. 11: «Они скитались в овечьих и козьих шкурах» («ἐν αἰγείοις δέρμασιν»); и так сказано о наших прародителях в Быт. 3: что Бог сделал им «χιτῶνας δερματίνους», «Vestes pelliceas», или кожаные одежды; что, хотя и было естественным одеянием для всех до изобретения ткачества, было чем-то большим для Адама, который только что научился умирать; ибо для него одежда от мертвых была лишь диктатом смерти и привычкой смертности.

Теперь, если кто-то скажет, что это одеяние Иоанна было не из верблюжьей шкуры и не из какой-либо грубой ткани из его волоса, а скорее из какой-то более тонкой ткани камлота, грогрена или тому подобного, поскольку предполагается, что эти ткани сделаны из волоса этого животного, или потому что Элиан утверждает, что верблюжий волос из Персии так же тонок, как милетская шерсть, в которую были одеты великие люди того места, они обнаружили одеяние, не только не соответствующее его кожаному поясу и грубости его жизни, но и не согласующееся со словами нашего Спасителя, когда, рассуждая с народом об Иоанне, он говорит: «Что ходили вы смотреть в пустыню? человека ли, одетого в мягкие одежды? Видите, носящие мягкие одежды находятся в царских домах».

Сноски

[5] villoso, 1646, 1650, 1658, 1669, 1672.

ГЛАВА XVI О портрете Св. Христофора.

Портрет Св. Христофора, то есть человека исполинского роста, несущего на своих плечах нашего Спасителя Христа и с посохом в руке, переходящего вброд воду, известен детям, распространен по всей Европе, не только как знак на домах, но и описан во многих церквях и стоит подобно колоссу у входа в Нотр-Дам в Париже.

Теперь отсюда обычные глаза воспринимают историю, соответствующую этому описанию, что он перенес нашего Спасителя в Его младенчестве через какую-то реку или воду: что, однако, мы никак не можем подтвердить. Ибо мы не читаем об этом ни у одного хорошего автора, ни о каком-либо примечательном Христофоре до правления Деция, который жил через 250 лет после Христа. Этот человек, действительно, согласно истории, пострадал как мученик на второй год правления того императора, и в римском календаре занимает 21 июля.

Основанием, которое породило или продвинуло это мнение, были, во-первых, баснословные добавления последующих веков к истинным деяниям этого мученика, который в наиболее вероятных отчетах был примечателен своим посохом и человеком доброго роста.

Вторым могло быть заблуждение или неправильное понимание картины, большинство людей принимают за историю то, что было задумано сначала лишь как эмблема или символическая фантазия: как из аннотаций Барония к Римскому мартирологу Липеллий в «De vitis Sanctorum» в житии Св. Христофора заметил следующими словами: «Acta S. Christopheri à multis depravata inveniuntur: quod quidem non aliunde originem sumpsisse certum est, quam quod symbolicas figuras imperiti ad veritatem successu temporis transtulerint: itaque cuncta illa de Sancto Christophero pingi consueta, symbola potius, quam historiæ alicujus existimandum est esse expressam imaginem»; то есть: «Деяния Св. Христофора многими искажены: что, несомненно, не имело иного источника, кроме того, что с течением времени невежественные люди перенесли символические фигуры в реальные истины: и поэтому все, что обычно описывается на картине Св. Христофора, следует воспринимать скорее как эмблему или символическое описание, чем как изображение какой-либо реальной истории». Теперь, что это была за эмблема или каково ее значение, догадок много; Пьерий изложил одну, то есть ученика Христа; ибо тот, кто хочет нести Христа на своих плечах, должен полагаться на посох Его руководства, на который если он опирается, он может быть способен преодолеть волны сопротивления и в силе этого посоха, подобно посоху Иакова, перейти воды Иордана. Или иначе так: Тот, кто подчинит плечи Христу, благодаря содействию Его силы возрастет в силу гиганта; и, будучи поддерживаемым посохом Его святого Духа, не будет поглощен волнами мира, но перейдет вброд через все сопротивление.

Добавьте также мистические причины этого изображения, приводимые Видой и Ксеризаном; и записанную историю Христофора, что перед своим мученичеством он просил у Бога, чтобы где бы ни было его тело, места эти были свободны от чумы и бедствий, от заразы (Anton. Castellionæi antiquitates Mediolanenses). И поэтому его картина или изображение обычно помещались на общественных дорогах и у входа в города и церкви, согласно принятому двустишию

Christophorum videas, postea tutus eris.

ГЛАВА XVII О портрете Св. Георгия.

Портрет Св. Георгия, убивающего дракона, и, как гласят большинство древних рисунков, с дочерью царя, стоящей рядом, знаменит среди христиан. И от этого описания зависит торжественная история, как этим подвигом он спас дочь царя: во что особенно верят англичане, чьим покровителем он является: и в какой форме и истории, согласно его описанию в Английской коллегии в Риме, он представлен в иконах или гравюрах мучеников Севалерием: и все это согласно «Historia Lombardica», или золотой легенде Иакова де Ворагине. Теперь, какого бы авторитета ни было это произведение среди нас, я вижу, что оно принимается с разной верой: ибо некоторые верят в личность и историю; некоторые в личность, но не в историю; а другие отрицают и то, и другое.

Что такая личность была, мы не будем спорить: ибо, помимо других, д-р Хейлин ясно утвердил это в своей истории Св. Георгия. Неразличение многих в общности имени или неправильное применение деяний одного к другому заставило некоторых сомневаться в этом. Ибо с этим именем мы встречаем в истории более одного, и не менее двух, считающихся каппадокийцами. Один — арианин, который был убит александрийцами во времена Юлиана; другой — доблестный воин и христианский мученик, обезглавленный в правление Диоклетиана. Это тот Георгий, который подразумевается на этой картине, который имеет свой день в римском календаре, о котором рассказывается так много басен, чья история изложена Метафрастом, а его чудеса — Туроненсисом.

Что касается истории, зависящей от этого, некоторые относятся к ней так же легкомысленно, как к истории Персея и Андромеды; предполагая, что одно является отцом другого; а некоторые слишком высоко ее утверждают. Другие с лучшей умеренностью либо принимают ее как баснословное дополнение к истинной и подлинной истории Св. Георгия; либо полагают, что буквальное восприятие является неправильным толкованием символического выражения; воспринимая подлинную историю в эмблеме или произведении христианской поэзии. И это эмблематическое толкование было принято людьми, не склонными преуменьшать деяния святых: как от Барония Липеллий Картезианец изложил в житии Св. Георгия: «Picturam illam St. Georgii quâ effingitur eques armatus, qui hastæ cuspide hostem interficit, juxta quam etiam virgo posita manus supplices tendens ejus explorat auxilium, Symboli potius quam historiæ alicujus censenda expressa imago. Consuevit quidem ut equestris militiæ miles equestri imagine referri»: то есть: «Картина Св. Георгия, где он описан как кирасир или всадник, полностью вооруженный и т. д., является скорее символическим образом, чем какой-либо надлежащей фигурой».

Теперь на картине этого святого и воина может подразумеваться христианский воин и истинный поборник Христа. Всадник, вооруженный с ног до головы, намекающий на «Panoplia» или полное вооружение христианина; сражающийся с драконом, то есть с дьяволом; в защиту дочери царя, то есть Церкви Божьей. И поэтому, хотя история не подтверждается, это не умаляет достоинства рыцарей и благородного ордена Св. Георгия: чья эмблема почетна в символе воина Христова и является достойным памятником, чтобы соответствовать его тайне. И, если бы такой личности вовсе не существовало, у них было бы не больше причин стыдиться, чем у благородного ордена Бургундии и рыцарей Золотого руна; чей знак является признанной басней.

ГЛАВА XVIII О портрете Иеронима.

Портрет Иеронима, обычно описываемый за его занятиями, с висящими рядом часами, не следует упускать; ибо хотя значение допустимо, и вероятно, что этот трудолюбивый отец не упускал свое время без счета; все же, возможно, не следует записывать, что те часы были его мерой времени. Ибо часы или автоматические органы, посредством которых мы теперь различаем время, не нашли упоминания ни у каких древних писателей, но являются поздним изобретением, как замечает Панчиролли. И Полидор Вергилий, рассуждая о новых изобретениях, авторы которых неизвестны, приводит в пример часы и пушки. Теперь Иероним — не поздний писатель, а один из древних отцов, и жил в четвертом веке, в правление Феодосия I.

Clocks no very ancient invention.

Нельзя отрицать, что до дней Иеронима существовали хорологии и различные счета времени; ибо они измеряли часы не только каплями воды в сосудах, называемых клепсидрами, но также песком в сосудах, называемых клепсаммиями. Существовали также с глубокой древности сциотерические или солнечные часы, по тени стиля или гномона обозначавшие часы дня: изобретение, приписываемое Анаксимену Плинием. О таковых примечательных была одна на Марсовом поле, от воздвигнутого обелиска и золотых фигур, расположенных горизонтально вокруг него; которая была привезена из Египта Августом и описана Иаковом Лаурусом. И другие великой древности мы встречаем в истории Езекии; ибо так передано в 4 Цар. 20: «Господь возвратил тень назад на десять ступеней, по которым она сходила на солнечных часах Ахазовых». Особое описание и частная конструкция этого из Р. Хомера изложена в «Curios de Caffarel. chap. 9». То есть, говорят некоторые, десять ступеней, а не линий; ибо часы обозначались определенными делениями или ступенями на циферблате, которые другие различали линиями, согласно словам Персия

То есть линия, следующая за меридианом, или в пределах часа от полудня.

Stertimus indomitum quod despumare Falernum

Sufficiat, quintâ dum linea tangitur umbra.

В более поздние годы последовали новые изобретения и хорологии, составленные трохиликой или искусством колес; из которых некоторые поддерживаются в движении весом, другие работают без него. Теперь, как один век учит другой, и время, которое приводит все вещи к разрушению, совершенствует также все вещи; так и эти действительно более общего и готового использования, чем любые, которые были до них. С помощью водяных часов счет не был регулярным: ибо от разрежения и сгущения, посредством которых этот элемент изменяется, часы были короче в жаркую погоду, чем в холодную, и летом, чем зимой. Что касается сциотерических часов, будь то солнечные или лунные, они полезны только при фактическом излучении тех светил и мало полезны тем жителям, которые в течение многих месяцев не наслаждаются блеском солнца.

Doctrine of circular motions.

Признаюсь, это не легкое чудо, как хорометрия древности не открыла это искусство, как Архит, который придумал движущегося голубя, или скорее геликософия Архимеда, не пришла к этому способу. Конечно, как во многих вещах, так и в этой частности, нынешний век далеко превзошел древность; чья изобретательность была настолько смелой, чтобы не только продвинуться ниже счета минут, но и попытаться создать вечные двигатели и механизмы, чьи обороты (если бы их субстанция могла соответствовать замыслу) могли бы пережить примерную подвижность и перемерить само время. Ибо таковым является тот, о котором упоминает Джон Ди, чьи слова в его ученом предисловии к Евклиду таковы: «Колесами делаются странные работы и невероятные: чудесный пример был виден в мое время в определенном инструменте, который изобретателем и мастером был продан за двадцать талантов золота; и затем случайно получил некоторое повреждение, и некий Янеллус из Кремоны исправил его и представил императору Карлу V. Иероним Кардано может быть моим свидетелем, что там было одно колесо, которое двигалось с такой скоростью, что за семь тысяч лет его собственный период должен был быть завершен; вещь почти невероятная, но насколько я остаюсь в своих границах, многие люди, еще живые, могут сказать».

ГЛАВА XIX О портретах русалок, единорогов и некоторых других.

Мало чьи глаза избежали портрета русалок: то есть, согласно монстру Горация, с женской головой сверху и рыбьей конечностью снизу; и они задуманы так, чтобы соответствовать форме древних сирен, которые покушались на Улисса. Которые, тем не менее, были другого описания, не содержали рыбьего состава, но состояли из человека и птицы; человеческая половина различно расположена не только сверху, но и снизу; согласно Элиану, Суде, Сервию, Боккаччо и Альдрованди, который отнес их описание к истории баснословных птиц; согласно описанию Овидия и отчету об этом у Гигина, что они были дочерьми Мельпомены и превращены в форму человека и птицы Церерой.

И поэтому эти произведения, столь распространенные среди нас, скорее происходят от своего оригинала или являются, по сути, самим описанием Дагона; Дагон, идол, какой формы, который был сделан с человеческой фигурой сверху и рыбьей формой снизу; чей обрубок, или, как Тремеллий и наше поле переводит, чья рыбья часть только осталась, когда руки и верхняя часть упали перед Ковчегом (1 Цар. 5). О форме Атаргатис, или Деркето у финикийцев; в чьей рыбьей и женственной смеси, как некоторые полагают, подразумевались Луна и Море, или божество вод; и поэтому в своих жертвоприношениях они делали приношения рыб. Откуда, вероятно, возникли портреты нереид и тритонов среди греков, и такие, о которых мы читаем у Макробия, что они были помещены на вершине храма Сатурна.

Мы не желаем ставить под сомнение королевских сторонников Англии, то есть одобренные описания льва и единорога. Хотя, если у льва положение полового органа правильное и это естественная ситуация, будет трудно объяснить их ретро-копуляцию, или их совокупление и мочеиспускание назад, согласно определению Аристотеля; «Все, кто мочится назад, совокупляются «πυγηδὸν» (clunatim), или задом наперед, как львы, зайцы, рыси».

Что касается единорога, если у него голова оленя и хвост вепря, как описывает его Вартоманн, насколько это соответствует этой картине, каждый глаз может различить. Если он сделан двукопытным или раздвоенным, он согласуется с описанием Вартоманна, но едва ли кого-либо другого; и Аристотель предполагает, что те, кто делит копыто, также удваивают рог; они оба одной природы и допускают деление вместе. И наконец, если рог имеет эту ситуацию и прикреплен так далеко вперед, как описано, будет нелегко представить, как он может питаться с земли; и поэтому мы замечаем, что природа у других рогатых животных поместила рога выше и откинутыми назад, как у оленей; у некоторых перевернутыми вверх, как у носорога, индийского осла и единорогих жуков; и так некоторые утверждали, что он расположен у этого животного.

Мы не можем не заметить, что на портрете Ионы и других киты описаны с двумя выступающими фонтанами на головах; тогда как на самом деле у них только один на лбу, заканчивающийся над дыхательным горлом. Не можем мы упустить из виду и портрет слонов с замками на спинах, сделанными в форме наземных замков или стационарных укреплений, и соответствующих гербу Кастилии или сэра Джона Олдкасла; тогда как башни, которые они несли, были сделаны из дерева и привязаны к их телам; как передано в книгах Маккавеев и как они были назначены в армии Антиоха.

Мы не будем спорить о портретах пауков-сетейщиков и их положении в паутине, которое обычно делается боковым и относительно горизонта; хотя, если наблюдать, мы обычно найдем его направленным вниз, а их головы обращенными к центру. Где расположены семь звезд. Мы не будем оспаривать портрет семи звезд; хотя если под этим подразумеваются Плеяды или субсозвездие на спине Тельца, с какой согласованностью они описаны, либо по расположению, либо по величине, в ясную ночь обычный глаз может обнаружить с июля по апрель. Мы не будем ставить под сомнение языки гадюк и ехидн, описанные как якорь; ни портрет геральдической лилии: хотя насколько они согласуются с их естественными рисунками, пусть определит каждый зритель.

Правильно ли описаны херувимы вокруг Ковчега на обычной картине, то есть только в человеческих головах, с двумя крыльями; или скорее в форме ангелов или молодых людей, или по крайней мере с ногами, как, кажется, подразумевает Писание (2 Пар. 3:13). Был ли крест, увиденный в воздухе Константином, той фигуры, в которой мы его представляем; или скорее сделан из Χ и Ρ, двух первых букв «χριστός». Соответствовал ли крест Христа обычной фигуре; был ли он так далеко выдвинут над его головой; были ли ноги так расположены, то есть одна на другой, или прибиты отдельно, как некоторые с основанием описывают это: мы вовсе не будем спорить. Тем более, был ли дом Диогена бочкой, сделанной из дерева, и на манер наших, или скорее сделанной из земли, как полагают ученые люди, и так более ясно объясняют это выражение Ювенала. «——Dolia nudi non ardent Cynici, etc.» Мы были бы слишком критичны, чтобы ставить под сомнение букву Y, или двурогий элемент Пифагора, то есть делание рогов равными: или левый меньше правого, и так разрушая символическое намерение фигуры; смешивая узкую линию добродетели с более широкой дорогой порока; соответствующую узкой двери Небес и широким вратам Ада, выраженным нашим Спасителем и не забытым Гомером в этом эпитете дома Плутона. «Εὐρυπυλής».

Много еще есть таких, о которых наше перо не будет упоминать, и мы не будем настаивать на их исследовании; мы не будем распространяться о том, с какой несообразностью и как расходясь с произведениями древности, описаны портреты их богов и богинь, и как отсюда теряется их символический смысл; хотя здесь было бы нетрудно получить информацию от Форнута («Phornut. De natura deorum»), Фульгенция («Fulg. mytho. Logia») и Альбрика («Albric. De deorum imaginibus»). Правильнее ли описан Геркулес, душащий, а не разрывающий льва, как спорил Викторий; ни как символы и фигуры знаков и планет теперь извращены, как учено объявил Салмазий. Мы обойдемся медведями с длинными хвостами, такими, как описаны в фигурах неба; мы потерпим летающих лошадей, черных лебедей, гидр, кентавров, гарпий и сатиров; ибо это монструозности, редкости или поэтические фантазии, чьи затененные морали вознаграждают их существенные ложности. В чем действительно мы не должны отказывать в свободе; и рука художника не более сдерживаема, чем поэта. Но где должны быть описаны реальные дела природы или подлинные акты истории, отступления — это заблуждения; и искусство, будучи лишь подражателем или вторичным представителем, не должно варьироваться от истины примера; или описывать вещи иначе, чем они есть на самом деле или были. Ибо тем самым, вводя ложные идеи вещей, оно извращает и деформирует лицо и симметрию истины.

ГЛАВА XX О иероглифических портретах египтян.

Конечно, из всех людей, пострадавших от смешения языков в Вавилоне, египтяне нашли лучшее уклонение; ибо, хотя слова были смешаны, они изобрели язык вещей и говорили друг с другом общими понятиями в природе. Благодаря чему они беседовали в тишине и интуитивно понимались из теории их выражений. Ибо они принимали формы животных, общие для всех глаз; и благодаря их соединениям и композициям были способны передавать свои концепции любому, кто сопонимал синтаксис их природ. Многие полагают, что это был примитивный способ письма и большей древности, чем буквы; и это, действительно, мог бы хорошо говорить Адам, который, понимая природу вещей, имел преимущество естественных выражений. Что египтяне, принимая лишь на веру, на своем или общем мнении; из допущенных ошибок они аутентично продвигали ошибки; описывая в своих иероглифах существ своего собственного изобретения; или из известных и допущенных животных, воздвигая значения, не выводимые из их природ.

И во-первых, хотя в природе было больше вещей, чем слов, которые их выражали; все же даже в этих немых и безмолвных дискурсах, чтобы выразить сложные значения, они брали свободу соединять и собирать существ допустимых форм в несуществующие смеси. Так начались описания грифонов, василисков, феникса и многих других; которые эмблематисты и герольды приняли со значениями, соответствующими их установлениям; иероглифически добавляя мартегров, виверн, льворыб и многих других. Произведения хорошего и допустимого изобретения для благоразумного зрителя, но рассматриваемые вульгарными глазами как буквальные истины или абсурдные невозможности; тогда как на самом деле они являются похвальными изобретениями и похвальных значений.

Опять же, помимо этих произведений, фиктивно установленных и не имеющих копии в природе; у них было много несомненно нарисованных, с нелогичным значением, не подтверждающих естественно их намерение. Мы приведем лишь несколько, как они записаны Орусом. Мужской пол они выражали стервятником, потому что все стервятники — самки и оплодотворяются ветром; что, аутентично переданное, прошло через многие перья и стало утверждением Элиана, Амвросия, Василия, Исидора, Цецеса, Филеса и других. В чем, тем не менее, какой вред наносится творению в этом ограничении пола и какое беспокойство философии в допущении ветреных концепций, мы здесь не будем объявлять. Двумя драхмами они считали достаточным обозначить сердце; потому что сердце в один год весит две драхмы, то есть четверть унции, и до пятидесяти лет ежегодно увеличивает вес на одну драхму, после чего в той же пропорции оно ежегодно уменьшается; так что жизнь человека естественно не простирается более ста лет. И это было не только популярным мнением, но и согласующимся с их физическими принципами, как учел это Хейрний в своей «Philosophia Barbarica».

Женщину, у которой только один ребенок, они выражают львицей; потому что та зачинает только однажды. Плодовитость они выставляют козой, потому что, будучи всего семи дней от роду, она начинает использовать совокупление. Аборт женщины они описывают лошадью, бьющей волка; потому что кобыла сбросит своего жеребенка, если наступит на след этого животного. Деформацию они обозначают медведем; а нестабильного человека — гиеной, потому что это животное ежегодно меняет свой пол. Женщину, родившую ребенка женского пола, они подразумевают быком, смотрящим через свое левое плечо; потому что если при совокуплении бык отделится от коровы с той стороны, теленок окажется женского пола.

Все это, со многими другими, насколько они согласуются с истиной, мы не будем унижать нашего читателя спором; и хотя в некотором роде допустимо для более мудрых концепций, которые могли отчетливо получать их значения: все же, неся величие иероглифов и так переданные авторами, они вползли в веру у многих и благоприятное сомнение у большинства. И так, я боюсь, случилось с иероглифическими символами Писания: которые превосходно задуманы в видах принесенных в жертву вещей, в запрещенных яствах, в снах фараона, Иосифа и многих других отрывках: часто растягиваются за пределы их символизаций и расширяются в толкования, унижающие их истинные намерения.

ГЛАВА XXI О портрете повешенного Амана.

На обычных рисунках Аман повешен за шею на высокой виселице, после обычного и ныне практикуемого способа подвешивания, но соответствует ли это описание истинному оригиналу, ученые перья не соглашаются, и есть веские основания сомневаться. Ибо нелегко доказать, что это был древний способ казни при публичном наказании преступников среди персов; но мы часто читаем о распятии в их историях. Так мы находим, что Орет [6], персидский наместник, распял Поликрата, тирана Самосского. И об этом у нас есть пример в жизни Артаксеркса, царя Персии (которого некоторые считают Ахашверошем в этой истории), что его мать Парисатида содрала кожу и распяла его евнуха. То же самое, кажется, подразумевается в письмах царя Кира (Езд. 6:11): «Кто изменит сие слово, пусть будет вынуто дерево из дома его, и пусть будет поднят и пригвожден к нему».

Такой же вид наказания был в ходу у римлян, сирийцев, египтян, карфагенян и греков. Ибо, хотя у Гомера мы находим, что Улисс в ярости повесил блудниц тех, кто ухаживал за Пенелопой, все же не так легко обнаружить, что это было общепринятой практикой или открытым порядком правосудия у греков.

И даже то, что евреи использовали нынешний способ повешения, посредством удавления или удушения в петле в рамках общественного правосудия и казней, выражения и примеры в Священном Писании не позволяют утверждать с полной уверенностью.

То, что царь Гая был повешен или уничтожен обычным способом через повешение, не признается ученым Мазием в его комментарии к этому тексту; он полагает, что это было скорее некое распятие; по крайней мере, некое пригвождение к столбу после того, как он был убит; и в таком виде представлен народу до самого вечера.

Хотя в нашем переводе мы читаем, что фараон повесил главного пекаря, ученые толкователи понимают под этим некий вид распятия, согласно египетскому обычаю, при котором он в назидание висел до тех пор, пока птицы небесные не клевали его голову или лицо, причем первой частью их добычи были глаза. И, возможно, согласно знаковому рисунку этого в очень старой рукописи Книги Бытия, ныне хранящейся в Императорской библиотеке в Вене; и соответственно изложенному ученым Петрусом Замбериусом во втором томе описания этой библиотеки.

Когда гаваонитяне повесили тела людей из дома Саула, под этим подразумевалось некое подобие распятия, согласно мнению авторитетных толкователей и Вульгаты: crucifixerunt eos in monte coram domino; многих как в Писании, так и у светских писателей можно назвать распятыми, хотя они и не погибли непосредственно от распятия: но как бы они ни были уничтожены, их тела могли быть впоследствии подвешены или прикреплены к какому-либо возвышенному орудию в качестве назидательных объектов для глаз народа: так иногда мы читаем о распятии только какой-то части, как, например, голов Юлиана и Альбина, хотя их тела были выброшены.

Тот законный текст Второзакония 21, который, по-видимому, поддерживает обычный способ повешения, если человек совершил грех, достойный смерти, и они вешают его на дереве, не так воспринимается христианскими и иудейскими толкователями. И, как сообщает наш хороший комментатор Эйнсворт со ссылкой на Маймонида: евреи понимают это не как умерщвление через повешение, а как повешение человека после того, как он был побит камнями до смерти; и способ описывается так. После того как его побили камнями до смерти, они укрепляют кусок бревна в земле, и из него выходит кусок дерева, а затем они связывают обе его руки вместе и вешают его до захода солнца.

К тому же, оригинальное слово Hakany не разрешает сомнений. Ибо лексикографами или составителями словарей оно переводится как подвешивание и распятие; поскольку нет еврейского слова, которое бы особо и полно выражало собственное слово распятия, как оно использовалось римлянами; и нелегко доказать, что у еврейского народа был обычай пригвождать их за отдельные части к кресту, по манеру нашего распятого Спасителя: в чем Иосифу было оказано особое снисхождение, чтобы снять тело.

Липсий дает хорошее предостережение, чтобы снять сомнения относительно подвешивания, описанного древними авторами, а также двусмысленного значения κρεμάσαι у греков. Tale apud Latinos ipsum suspendere, quod in crucem referendum moneo juventutem, как это также может быть понято у Сенеки. Latrocinium fecit aliquis, quid ergo meruit? ut suspendatur. И этот способ распятия, как он полагает, был в общем употреблении у римлян до последних дней Константина, который из почтения к нашему Спасителю отменил этот позорный и бесчестный способ распятия. После чего последовал обычный и ныне практикуемый способ подвешивания.

Но задолго до этой отмены креста еврейский народ знал истинный смысл распятия; о чем ни один народ не имел более острого представления, когда Адриан распинал по пятьсот из них каждый день, пока не стало не хватать дерева для этой службы. Так что те, у кого на устах было только распни, были сполна вознаграждены тем же в своих собственных телах: рано понеся возмездие за свои проклятия, и, собственно, в том же роде.

Сноски

[6] Oroetes, 1672, 1686 и т. д.

[7] Zipsias, 1672.

ГЛАВА XXII Кратко о многих сомнительных обычаях, мнениях, изображениях, практиках и народных наблюдениях.

1. Если заяц перебежит дорогу, найдется немного людей старше шестидесяти лет, которые не встревожатся при этом: что, однако, является лишь авгуральным страхом, согласно тому принятому выражению: Inauspicatum dat iter oblatus Lepus. И основание этого представления было, вероятно, не больше того, что пугливое животное, проходя мимо нас, предвещало нам нечто, чего следует опасаться: как и при подобном соображении, встреча с лисой предвещала некий будущий обман; что было суеверным наблюдением, запрещенным евреям, как выражено в Идолопоклонстве Маймонида, и относится к греху наблюдателя за судьбой, или того, кто злоупотребляет событиями ради добрых или дурных знамений; запрещенному законом Моисея Второзаконие 18; что, однако, иногда сбываясь, согласно страхам или желаниям, навсегда оставило впечатления и боязливые ожидания в доверчивых умах.

The ground of many vain observations.

2. То, что совы и вороны являются зловещими вестниками и предзнаменуют несчастливые события, как до сих пор полагают христиане, было также авгуральной концепцией. Поскольку много воронов видели, когда Александр входил в Вавилон, думали, что они предвещают его смерть; и поскольку сова появилась перед битвой, это предвещало гибель Красса. Что, хотя и является дряхлыми суевериями, возникшими во времена, выходящие за пределы всякой истории, свежо в наблюдениях многих голов, и у доверчивой и женской части все еще пользуется некоторым авторитетом среди нас. И поэтому эмблема суеверия была хорошо представлена Рипой в Iconologia Чезаре Рипы, на картине с совой, зайцем и старухой. И это никоим образом не подтверждает авгуральное соображение, что сова является запрещенной пищей в законе Моисея; или что Иерусалим был пригрожен вороном и совой, в том выражении Исаии 34: Что он станет двором для сов, что баклан и выпь овладеют им, и сова и ворон будут жить в нем. Ибо этим подразумевалось лишь их грядущее запустение, как разъясняется в последующих словах; Он протянет над ним линию путаницы и камни пустоты.

The Emblem of superstition.

3. Рассыпание соли — это достоверное предзнаменование несчастья, и не каждый темперамент может пренебречь им; откуда, однако, ничего нельзя опасаться естественным образом: и это не было общим прогнозом будущего зла среди древних, а частным предзнаменованием относительно разрыва дружбы. Ибо соль как нетленная была символом дружбы и до другого угощения предлагалась гостям; если она случайно рассыпалась, это считалось зловещим, а их дружба — недолговечной. Но была ли соль не только символом дружбы с человеком, но и фигурой дружбы и примирения с Богом, и поэтому соблюдалась в жертвоприношениях, — это более высокое умозрение.

4. Ломать яичную скорлупу после того, как съедено содержимое, нас учат в детстве, и мы практикуем это всю жизнь; что, тем не менее, является лишь суеверным пережитком, согласно суждению Плиния, Huc pertinet ovorum, ut exorbuerit quisq; calices protinus frangi, aut eosdem coclearibus perforari; и целью этого было предотвращение колдовства; ибо чтобы ведьмы не могли нарисовать или наколоть на ней свои имена и с помощью чар навредить их особам, они ломали скорлупу, как заметил Далекампий.

5. Узел истинной любви очень превозносится и до сих пор сохраняется в подарках любви среди нас; который, хотя во всех отношениях он не складывается, возможно, имел свое происхождение от Nodus Herculanus, или того, что называлось узлом Геркулеса, напоминающим змеиное сплетение в кадуцее или жезле Гермеса; и в какой форме завязывался пояс или шерстяной кушак невесты, как отмечает Турнебус в своих Adversaria.

6. Когда у нас горит щека или звенит в ухе, мы обычно говорим, что кто-то говорит о нас, что является древним представлением и причисляется к суеверным мнениям Плинием. Absentes tinnitu aurium præsentire sermones de se receptum est, согласно тому двустишию, отмеченному Далекампием.

Что является представлением, которое трудно обосновать без допущения знаменующего Гения или универсального Меркурия; проводящего звуки к их отдаленным субъектам и учащего нас слышать через прикосновение.

Garrula quid totis resonas mihi noctibus auris?

Nescio quem dicis nunc meminisse mei.

7. Когда мы хотим ограничить наши слова, мы обычно говорим, что они сказаны под розой; это выражение похвально, если роза из какого-либо природного свойства может быть символом молчания, как, по-видимому, подразумевает Назианзин в этих переведенных стихах:

The original of the proverb, Under the Rose be it, etc.

И также допустимо, если, желая секретности для слов, сказанных под розой, мы подразумеваем только в обществе и пиршестве, от древнего обычая на симпозиумах носить венки из роз на головах: и поэтому мы не осуждаем немецкий обычай, который над столом изображает розу на потолке. Но более примечательно, если происхождение было таким, как записали Лемний и другие; что роза была цветком Венеры, который Купидон посвятил Гарпократу, богу молчания, и поэтому была его эмблемой, чтобы скрывать проделки Венеры; как объявлено в этом четверостишии;

Utq; latet Rosa Verna suo putamine clausa,

Sic os vincla ferat, validisq; arctetur habenis,

Indicatq; suis prolixa silentia labris:

8. То, что дым следует за самым красивым, — обычная поговорка у нас и во многих частях Европы; хотя для этого не видно естественного основания, все же это продолжение очень древнего мнения, как заметили Петрус Викториус и Казобон из отрывка у Афинея: в котором Паразит так описывает себя:

Est Rosa flos veneris, cujus quo facta laterent,

Harpocrati matris, dona dicavit Amor;

Inde Rosam mensis hospes suspendit Amicis.

Convivæ ut sub eâ dicta tacenda sciant.

9. Сидеть нога на ногу или со сцепленными или сжатыми пальцами считается плохим, и друзья будут отговаривать нас от этого. То же представление религиозно владело древними, как можно заметить у Плиния. Poplites alternis genibus imponere nefas olim; а также у Афинея, что это была старая колдовская практика, и Юнона в этой позе препятствует родам Алкмены. И поэтому, как отмечает Пьерий, на медали Юлии Пии правая рука Венеры была сделана вытянутой с надписью Venus, Genetrix; ибо сплетение или сцепление пальцев было иероглифом препятствия, как он объявляет в том месте.

To every Table first I come,

Whence Porridge I am cal’d by some:

A Capaneus at Stares I am,

To enter any Room a Ram;

Like whips and thongs to all I ply,

Like smoake unto the Fair I fly.

10. Установленные и стационарные времена для стрижки ногтей и волос считаются многими пунктом для рассмотрения; что, возможно, является лишь продолжением древнего суеверия. Ибо греховным было для римлян стричь ногти в нундины, соблюдаемые каждые девять дней; и этого также опасались другие в определенные дни недели; согласно тому, что у Авсония, Ungues Mercurio, Barbam Jove, Cypride Crines; и было одной частью нечестия, которое наполнило меру 2 Паралипоменон 33 Манассии, когда говорится, что он наблюдал времена.

11. Обычная мода — отращивать волосы на родинках на лице; что является увековечением очень древнего обычая; и хотя невинно практикуется среди нас, может иметь суеверное происхождение, согласно тому, что у Плиния, Nævos in facie tondere religiosum habent nunc multi. Из подобного могли исходить страхи перед стрижкой колтунов или спутанных волос на голове, а также локонов длиннее, чем остальные волосы; они были обетными поначалу и посвящались по случаю; сохранялись с большой заботой и соответственно ценились другими, как видно из того у Апулея, Adjuro per dulcem capilli tui nodulum.

12. Существует обычай в большинстве частей Европы украшать акведуки, водостоки и цистерны головами львов: что, хотя и не является не похвальным украшением, имеет египетскую генеалогию, которые практиковали то же самое под символическим выводом. Ибо поскольку Солнце, находясь во Льве, означало разлив Нила в полном объеме, и вода разносилась в каждую часть, они делали водостоки своих акведуков через голову льва. И по некоторым небесным соображениям не невероятно, что великий Могол или индийский царь носит в своем гербе льва и солнце.

13. Многие полагают, что есть нечто не так, и что, как мы обычно говорим, они не благословлены, пока не наденут свой пояс. В чем (хотя большинство не знает, что говорит) вовлечены неизвестные соображения. Ибо поясом или перевязью символически подразумеваются Истина, Решимость и Готовность к действию, которые являются частями и добродетелями, требуемыми в служении Богу. Согласно чему мы находим, что израильтяне ели пасхального агнца с препоясанными чреслами; и Всемогущий, бросая вызов Иову, велит ему препоясать чресла свои, как муж. Так звучит выражение Петра, Препояшьте чресла ума вашего, будьте трезвы и надейтесь до конца: так первосвященник был опоясан поясом из тонкого льна: так является частью святого облачения иметь чресла наши препоясанными истиной; Ис. 11. и так также сказано о нашем Спасителе, Праведность будет поясом чресл его, и верность — поясом бедер его.

Symbolical significations of the girdle.

Более того, поясом сердце и части, которые требует Бог, отделяются от низших и похотливых органов; подразумевая тем самым напоминание об очищении и чистоте сердца, которая обычно отрицается от похоти и привязанности тех частей; и поэтому по сей день евреи благословляют себя, когда надевают свой пояс или перевязь. И таким образом мы можем понять учение Пифагора, приносить жертву с обнаженными ногами, то есть, чтобы наши низшие части и наиболее удаленные от разума могли быть свободны и не являлись для нас препятствием. Так Ахиллес, хотя и окунутый в Стикс, но имея пятку, не тронутую той водой; хотя он был укреплен в другом месте, он был убит в той части, как единственный уязвимый в низшей и животной части человека. Это та часть Евы и ее потомства, которую дьявол все еще поражает, то есть та часть души, которая прилепляется к земле и ходит по ее путям. И в этом вторичном и символическом смысле это может быть также понято, когда священники в Законе омывали свои ноги перед жертвоприношением; когда наш Спаситель омыл ноги своих учеников и сказал Петру: Если не омою ног твоих, не имеешь части со Мною. И таким образом это символически объяснимо и подразумевает очищение и чистоту, когда при всесожжениях священнику повелевается омывать внутренности и ноги их в воде; а при жертвах за мир и за грех — сжигать две почки, жир, который на чреслах, и, как мы переводим, сальник на печени. Но имели ли евреи, когда благословляли себя, в виду слова Иеремии, Иер. 13, в которых Бог делает их своим поясом; или имели ли они в этом какое-либо отношение к поясу, который пророку было велено спрятать в расщелине скалы Евфрата, и который был прообразом их плена, мы оставляем высшим догадкам.

14. Изображение Творца, или Бога Отца в образе старика, является опасной вещью и в этом изобилии сект может возродить антропоморфитов. Которое, хотя и поддерживается выражением Даниила: Видел я, где восседал Ветхий днями, чьи волосы на голове были как чистая шерсть; все же оно может быть также производным от иероглифического описания египтян; которые, чтобы выразить своего Энефа, или Творца мира, описывали старика в синем плаще, с яйцом во рту; что было эмблемой мира. Конечно, те язычники, которые, несмотря на примерное преимущество на небесах, не терпели никаких изображений Солнца или Луны, как видимых всему миру и не нуждающихся в представлении; явно обвиняют практику тех карандашей, которые хотят описать невидимое. И тот, кто бросил вызов самой смелой руке к изображению Эха, должен смеяться над этой попыткой, не только в описании невидимости, но и ограничении вездесущности, и подведении под линии непостижимой круговости.

Certain Hereticks who ascribed humane figure unto God, after which they conceived he created man in his likeness.

Изображения египтян были более терпимыми и в их священных письменах более простительно выражали понимание Божества. Ибо хотя они подразумевали то же самое глазом на скипетре, головой орла, крокодилом и тому подобным: все же эти ручные описания не претендовали на телесные представления; и народ не мог неверно истолковать их как реальные соответствия. Так, хотя херувим нес некоторое понимание Божества, все же он не считался его образом: и так, возможно, потому что метафорически о Боге говорится, что Он есть огонь поядающий, он может быть безвредно описан пламенным представлением; однако если, как некоторые хотят, всякая посредственность глупости глупа, и поскольку может последовать невосполнимое зло, безразличное удобство должно быть опущено; мы не будем настаивать на таких изображениях; мы могли бы обойтись без святого Агнца для изображения нашего Спасителя, и голубя или огненных языков для представления Святого Духа.