«Сочинения сэра Томаса Брауна, том 2»

Опять же, они не получают эти условия с какой-либо уверенностью или стабильностью от нас самих. Ибо относительные основания и точки наименования не фиксированы и определенны, а разнообразно спроектированы согласно воображению. Философ считает востоком то, откуда небеса начинают свое движение. Астроном, глядя на юг и меридиональное солнце, называет декстральной частью неба ту, которая относится к его правой руке; и это запад. Поэты, глядя на запад, присваивают имя правой северу, который относится к их правой руке; и так должно быть объяснено то, что у Овидия: utque duæ dextrâ Zonæ totidemquæ sinistrâ. Объяснимо из первоначального выражения, Псалом 89:13. Но авгуры или прорицатели, поворачивая лицо к востоку, делали правую сторону на юге; что также соблюдалось евреями и халдеями. Теперь, если мы назовем четверти неба соответственно нашим сторонам, это не будет определенным или неизменным наименованием. Ибо если мы назовем правой стороной неба ту, которая расположена восточнее нас, когда мы смотрим на меридиональное солнце; жители за экватором и южным тропиком, когда они обращены к нам, глядя на меридиан, будут наоборот определять это; ибо для них противоположная часть неба будет относиться к левой, а солнце взойдет справа от них.

И таким образом мы подробно разъяснили, что, хотя правая сторона наиболее часто используется, она не имеет регулярного или определенного корня в природе. Поскольку это не подтверждается другими животными: поскольку у детей это кажется либо безразличным, либо более благоприятным в другой; но более разумно для единообразия в действии, чтобы люди приучались к одной: поскольку основания и причины, приводимые в пользу этого, не поддерживают это в достаточной мере: поскольку, если существует правая и более сильная сторона в природе, все же мы можем ошибаться в ее наименовании; называя правой то, что является левой, и левой то, что является правой. Поскольку у некоторых одна правая, у некоторых обе, у некоторых ни одной. И наконец, поскольку эти аффекты у человека не только ошибочны в отношении друг друга, но и сделаны в отношении небес, они не способны к этим условиям сами по себе, ни с какой уверенностью от нас, ни мы от них снова.

И поэтому, какое допущение мы должны многим концепциям относительно правой и левой стороны, требует осмотрительности. То есть, насколько мы должны полагаться на средство в Киранидах, то есть левый глаз ежа, поджаренный в масле, чтобы вызвать сон, и правую ногу лягушки в оленьей коже от подагры; или что сон о потере правого или левого зуба предвещает смерть родственника мужского или женского пола, согласно учению Артемидора. Какая истина в том нумерологическом представлении о латеральном делении человека на четное и нечетное, приписывающем нечетное правой стороне, а четное — левой; и так по четности или нечетности букв в именах людей определять несчастья на той или иной стороне их тел; по какому расчету в греческой нумерации Гефест или Вулкан был хром на правую ногу, а Ганнибал потерял правый глаз. И наконец, какая субстанция в том ауспициальном принципе и фундаментальном учении ариоляции, что левая рука является зловещей, и что хорошие вещи проходят синистрально над нами, потому что левая рука человека относилась к правой руке богов, которые передавали свои милости нам.

ГЛАВА VI О плавании и держании на воде.

Что люди плавают естественно, если не встревожены страхом; что люди, утонув и погрузившись, всплывают на девятый день, когда лопается их желчный пузырь; что утонувшие женщины плавают лицом вниз, а мужчины — на спине, или вверх лицом; являются популярными утверждениями, с которыми мы не можем согласиться. И во-первых, что человек должен плавать естественно, потому что мы наблюдаем, что это не урок для других животных, мы не спешим заключать; ибо другие животные плавают так же, как ходят, и не нуждаются в ином способе движения для плавания в воде, чем для продвижения по суше. И это верно, движутся ли они per latera, то есть двумя ногами одной стороны вместе, что есть иноходь, или per diametrum, поднимая одну ногу вперед, а перекрестную ногу сзади, что есть рысь; или движутся ли они per frontem или quadratum, как называет это Скалигер, на квадратной базе, ноги обеих сторон движутся вместе, как лягушки и прыгающие животные, что собственно называется прыжками. Ибо этими движениями они способны поддерживать и продвигать себя в воде, без изменения в гребке ног или положении их тел.

Но с человеком это выполняется иначе; ибо в отношении положения он меняет свою естественную позу и плавает лицом вниз; тогда как ходит прямо. Опять же, при продвижении руки движутся параллельно ногам, а руки и ноги — друг другу; но при плавании они пересекаются и образуют всевозможные углы. И наконец, при поступательном движении руки и ноги движутся последовательно, но при плавании — обе вместе; все это умело выполнить, и так, чтобы поддерживать и продвигать тело, есть дело искусства, и такое, которое некоторые в свои молодые и послушные годы никогда не могли достичь. Но хотя плавание приобретается искусством, все же есть нечто большее от природы в нем, чем мы наблюдаем в других навыках, и оно не подпадет строго под это определение; ибо однажды полученное, оно не может быть удалено; и нет никого, кто от неиспользования когда-либо забыл его.

Во-вторых, что утонувшие люди всплывают на девятый день, когда лопается их желчный пузырь, является сомнительным определением как во времени, так и в причине. Что касается времени всплытия, оно неопределенно согласно времени гниения, которое будет замедляться или ускоряться согласно субъекту и времени года; ибо, как мы наблюдали, кошки и мыши всплывают неравномерно и в разное время, хотя утоплены в одно и то же. Те, кто жирен, обычно всплывают скорее, ибо их тела скорее ферментируют, и эта субстанция ближе всего подходит к воздуху: и это одна из причин Аристотеля, почему мертвые угри не всплывают, потому что, говорит он, у них лишь тонкие животы и мало жира.

Что касается причины, она не столь разумно приписывается разрыву желчного пузыря, как гниению или корруптивной ферментации тела, посредством чего неестественное тепло преобладает, гниющие части подвергаются набуханию и инфляции, и, становясь воздушными и пенистыми, стремятся приблизиться к воздуху и подняться к поверхности воды. И это также подтверждается на яйцах, из которых здоровые тонут, а такие, как тухлые, плавают, как и те, которые называются ветряными яйцами; и это также способ отделения семян, из которых те, что испорчены и стерильны, плавают; и это согласуется не только с семенем растений, запертым и капсулированным в их шелухе, но также со спермой и семенным юмором человека; ибо такой отрывок есть у Аристотеля об исследовании и проверке его фертильности.

Why drowned bodies float after a time.

Что разрыв желчного пузыря не является причиной этого, опыт сообщил нам. Ибо, вскрывая брюшную полость и вынимая желчный пузырь у кошек и мышей, они тем не менее всплывали. И поскольку мы читали у Родигина о тиране, который, чтобы предотвратить всплытие убитых тел, имел обыкновение вырезать их легкие, и обнаружили, что умы людей одержимы этой причиной; мы предали некоторых воде без легких, которые тем не менее всплывали вместе с другими. И чтобы завершить эксперимент, хотя мы вынули кишки и мочевой пузырь, а также перфорировали череп, все же они всплывали, хотя и в более долгое время. Из этих наблюдений над другими животными, может быть не неразумно заключить то же самое о человеке, который является слишком благородным субъектом, на котором делать их прямо, и случайная возможность слишком редка, чтобы сделать какие-либо. Теперь, если кто-то должен обосновать этот эффект желчью или холерой, потому что это высший юмор и будет выше остальных; или, будучи огненным юмором, скорее всего преодолеет воду, мы должны признать, что при обычном гниении это может способствовать подъему, чего разрыв пузыря желчи, столь малой части у человека, не может значительно усилить.

Наконец, что утонувшие женщины плавают лицом вниз, то есть животами вниз, а мужчины на спине или вверх, является утверждением, в котором сам вопрос сомнителен; и если бы это было правдой, причина, приводимая для этого, не имеет никакой силы. Причина, до сих пор ходячая, была впервые выражена Плинием, veluti pudori defunctorum parcente naturâ, природа скромно устанавливает это положение, чтобы скрыть стыд мертвых; что было подхвачено Солинусом, Родигинусом и многими другими. Это действительно (как называет это Скалигер) есть ratio civilis non philosophica, достаточно сильная для морали риторики, не для философии или физики. Ибо, во-первых, в природе сокрытие тайных частей одинаково у обоих полов, и стыд их обнаружения равен: так Адам после вкушения плода стыдился своей наготы так же, как и Ева. И так же в Америке и странах, не знакомых с одеждой, где скромность скрывает эти части у одного пола, она делает это также у другого; и поэтому, если бы это было намерением природы, не только женщины, но и мужчины также плавали бы вниз; поза по разуму будучи общей для обоих, где намерение также общее.

Опять же, пока мы здесь хвалим скромность, мы осуждаем мудрость природы: ибо та поза лицом вниз, которую мы заставляем ее придумывать для женщины, была бы наиболее подходящей для мужчины, у которого тайные части очень спереди и более обнаруживаемы в позе на спине и вверх. И поэтому Скалигер, отклоняя эту причину, прибегнул к другой от различия частей у обоих полов: Quod ventre vasto sunt mulieres plenoque intestinis, itaque minus impletur et subsidet, inanior maribus quibus nates præponderant: Если так, то мужчины с большими животами будут плавать вниз, и только Callipygæ, и женщины, широко сложенные сзади, вверх. Но анатомы наблюдают, что для создания большей полости для младенца тазовые кости у женщин, и следовательно, придаточные части, более выпуклы, чем они у мужчин. Те, кто приписывает причину грудям женщин, не снимают сомнения; ибо они не решают, почему дети плавают вниз, которые включены в этот пол, хотя и не в приводимой причине. Но об этом мы перестаем рассуждать, чтобы не взяться давать причину золотого зуба, то есть изобретать или назначать причину, когда мы остаемся неудовлетворенными или не уверенными в эффекте.

Что кобыла утонет скорее, чем лошадь, хотя это общее мнение, боюсь, не испытано: не наблюдается то же самое при утоплении щенков и котят. Но что человек не может закрыть или открыть глаза под водой, легкий эксперимент может убедить. Будут ли калеки и увечные люди, потерявшие большую часть своих бедер, не тонуть, а плавать, их легкие будучи более способными поднять их тела, которые у других перевешиваются задними ногами; мы не делали эксперимент. Столько мы наблюдаем, что животные тонут вниз, и то же самое наблюдается у лягушек, когда задние ноги отрезаны. Но в воздухе большинство, кажется, погибает головой вниз с высоких мест; однако Вулкан, сброшенный с небес, сделан падать на ноги.

Сноски

[1] О причине чего было много споров, и в конце концов доказано как обман.

ГЛАВА VII О весе.

Что люди весят тяжелее мертвыми, чем живыми, если эксперимент не подвел нас, мы не можем разумно допустить. Ибо хотя испытание этого не может быть так хорошо сделано на теле человека, и разница не будет ощутима в убавлении скрупулов и драхм, все же мы не можем подтвердить то же самое у меньших животных, откуда вывод хорош; и утверждение Плиния говорит, что это верно во всех. Ибо точно взвешивая и удушая цыпленка на весах; при немедленном взвешивании мы не могли обнаружить никакой ощутимой разницы в весе; но позволив ему лежать восемь или десять часов, пока он не стал совершенно холодным, он весил ощутимо легче; подобное мы пытались и подтвердили у мышей, и выполнили их испытания на весах, которые поворачивались на восьмую или десятую часть грана.

Теперь, тогда как некоторые утверждают, что духи являются более легкими субстанциями и, естественно поднимаясь, возвышают и несут тело вверх, чего лишенные мертвые тела приобретают большую тяжесть; хотя мы допускаем, что духи легки, сравнительно с телом, все же то, что они абсолютно таковы или не имеют веса вовсе, мы не можем легко допустить. Ибо поскольку философия утверждает, что духи являются средними субстанциями между душой и телом, они должны допускать некоторую телесность, которая предполагает вес или тяжесть. Кроме того, в теплых тушах и телах, недавно лишенных жизни, пока продолжается транспирация, выдыхаются и испаряются парообразные и жидкие части, которые уносят некоторую силу гравитации. Что, хотя мы допускаем, мы не делаем соразмерным живому дыханию; и поэтому цыпленок или мыши не были столь легкими, будучи мертвыми, как они были бы после десяти часов жизни; ибо в это время человек теряет много унций. Ни если бы он спал, ибо в это время сна человек иногда теряет сорок унций; ни если бы это было в середине лета, ибо тогда человек весит на несколько фунтов меньше, чем в разгар зимы; согласно опыту и статическим афоризмам Санкториуса.

Опять же, тогда как люди утверждают, что они ощущают прибавление тяжести в мертвых телах, сравнивая их обычно с колодами и камнями, когда бы они ни поднимали или несли их; эта добавочная тяжесть скорее в видимости, чем в реальности. Ибо, будучи лишенными какого-либо движения, они не дают облегчения агентам или поднимающим; что заставляет нас встречать те же жалобы на тяжесть в одушевленных и живых телах, где нервы оседают, и двигательная способность кажется упраздненной; как может быть наблюдаемо при поднятии или поддержке лиц, опьяненных, апоплексических или в липотимиях и обмороках.

Многие также придерживаются мнения, и некоторые ученые люди утверждают, что люди легче после еды, чем до, и что посредством снабжения и прибавления духов, скрывающих грубую тяжесть принятой пищи; но обратное этому мы нашли в испытании различных лиц разного пола и возраста. И мы полагаем, люди могут ошибаться, если не различают чувство легкости для себя и в отношении весов или решения взвешивания. Ибо после глотка вина человек может казаться легче в себе от внезапного подкрепления, хотя он тяжелее на весах от телесного и тяжелого прибавления; но человек утром легче на весах, потому что во сне несколько фунтов испарилось; и также легче для себя, потому что он подкреплен.

И чтобы говорить строго, человек, который задерживает дыхание, тяжелее, пока его легкие полны, чем при выдохе. Ибо надутый мочевой пузырь тяжелее, чем пустой, и если он содержит кварту, будучи выдавленным и опустошенным, он убавит около четверти грана. И поэтому мы несколько не доверяем эксперименту с пемзой, взятому Монтанусом в его комментарии к Авиценне, где, объявляя, как редкость частей и многочисленность пор вызывают легкость в телах, он утверждает, что пемза в порошке легче, чем целая; что является экспериментом вне нашего удовлетворения; ибо помимо того, что убавление едва ли может быть избегнуто при растирании; если мочевой пузырь хорошей вместимости едва ли включит гран воздуха, пемза в три или четыре драхмы не может предполагаться содержащей сотую часть его; что не будет ощутимо на самых точных весах, которые мы используем. Ни должно быть принято строго то, что изложено ученым лордом Веруламом и отнесено к дальнейшему эксперименту; что растворение железа в крепкой водке будет иметь такой же вес, как их тела до этого, несмотря на большую потерю от густого пара, который исходит во время работы; ибо мы не можем найти, чтобы это держалось ни в железе, ни в меди, которая растворяется с меньшим бурлением; и об этом мы сделали испытание на весах хорошей точности: в которых, если есть дефект, или такие, которые не будут поворачиваться на четверть грана, могут быть частые ошибки в экспериментах такого рода. То также может быть рассмотрено, что изложено Хамерусом Поппиусом в Basilica Antimonii, что сурьма, прокаленная или восстановленная в пепел сжигающим стеклом, хотя она испускает густое и тяжелое испарение, скорее превышает, чем убавляет свою прежнюю тяжесть. Тем не менее, странно, как очень малое и почти неощутимое убавление будет иногда в таких операциях, или скорее некоторое увеличение, как при очистке металлов, в пробе костяного пепла, согласно опыту: и в обожженном кирпиче, как утверждает месье де Клав в Des Pierres. Ошибка может быть сделана в этом способе испытания, когда сурьма не взвешивается немедленно после прокаливания; но будучи допущенной к воздуху, она впитывает влажность его и так восстанавливает свою тяжесть.

ГЛАВА VIII О прохождении пищи и питья.

Что существуют разные проходы для пищи и питья, пища или сухая еда спускается по одному, питье или увлажняющий носитель — по другому, является популярным мнением в наши дни, но было утверждением ученых людей древности. Ибо то же самое утверждал Платон, поддерживал Евстафий у Макробия, и выводимо из Эратосфена, Эвполиса и Еврипида. Теперь здесь люди противоречат опыту, не хорошо понимая анатомию и использование частей. Ибо в горле есть две полости или проводящие части; одна — пищевод или глотка, расположенная рядом с позвоночником, часть, официальная для питания, и посредством которой пища, как влажная, так и сухая, доставляется в желудок; другая (по которой, как полагают, проходит питье) — это дыхательное горло, грубая артерия или трахея, часть, служащая для голоса и дыхания; ибо посредством этого воздух спускается в легкие и сообщается с сердцем. И поэтому все животные, которые дышат или имеют легкие, имеют также дыхательное горло; но многие имеют глотку или питательный канал, которые не имеют легких или трахеи; как рыбы, которые имеют жабры, посредством которых сердце охлаждается; ибо такие из них, которые имеют легкие и дыхание, не без дыхательного горла, как киты и китообразные животные.

Опять же, помимо этих частей, предназначенных для различных функций, есть особое обеспечение для дыхательного горла, то есть хрящевой клапан над отверстием гортани или горла, который имеет открытую полость для допуска воздуха; но чтобы посредством этого ни пища, ни питье не спустились, Провидение поместило надгортанник, Ligula, или клапан, подобный листу плюща, который всегда закрывается, когда мы глотаем, или когда пища и питье проходят над ним в глотку. Которая часть, хотя не все имеют, кто дышит, как все китообразные и яйцекладущие животные, все же дыхательное горло защищено другим способом; и поэтому у китов, которые дышат, чтобы вода не попала в легкие, выброс ее устроен посредством фистулы или фонтана на голове. И поэтому также, хотя птицы не имеют надгортанника, все же они могут так сокращать ободок или щель своей гортани, чтобы предотвратить допуск влажного или сухого проглоченного; любое из которых, попадая внутрь, вызывает кашель, пока оно не будет выброшено. Почему человек не может пить и дышать одновременно. И это причина, почему человек не может пить и дышать в одно и то же время; почему, если мы смеемся, пока пьем, питье вылетает через ноздри; почему, когда вода входит в дыхательное горло, люди внезапно тонут; и так должно быть понято, когда мы читаем Анакреонта, поэта, если история взята буквально, об одном, который умер от семени винограда, а другой от волоса в молоке.

Если же кто-либо станет настаивать, что в этом утверждении есть доля истины, ссылаясь на опыт Гиппократа, который, зарезав свинью после вливания красного зелья, обнаружил его следы в гортани; если кто-либо будет приводить в подтверждение этого медицинскую практику, поскольку при заболеваниях легких и горла врачи используют сиропы и обволакивающие средства, — мы не станем отрицать, что нечто может просочиться и проникнуть в дыхательное горло, и лекарства могут стекать вниз так же, как и предшествующая им слизь. Однако делать отсюда вывод, что воздух и вода имеют один общий путь, значило бы строить вопрос на более слабой стороне различения и, исходя из частичного или капельного орошения, заключать о полном нисхождении.

ГЛАВА IX. О чихании.

Что касается стернутации, или чихания, и обычая приветствовать или благословлять при этом движении, то принято считать, будто он берет свое начало от болезни, при которой чихание оказывалось смертельным, и те, кто чихал, умирали. Это, по-видимому, подтверждается словами Карла Сигония, который в своей «Истории Италии» упоминает о моровой язве во времена Григория Великого, оказавшейся пагубной и смертельной для чихавших. Однако это не может служить достаточным основанием, ибо данный обычай имеет более древнюю эру, нежели та, что позволяет предположить эта хронология.

Ибо, хотя эпоха Григория насчитывает более тысячи лет, этот обычай упоминается Апулеем в «Сказке о жене валяльщика», жившей тремястами годами ранее; Плинием в его проблеме «Cur Sternutantes salutantur» («Почему чихающих приветствуют»); существуют также свидетельства, что император Тиберий, человек в остальном весьма угрюмый, исполнял этот обряд в отношении других в высшей степени пунктуально и ожидал того же от других по отношению к себе. Петроний Арбитр, живший до них обоих и бывший проконсулом Вифинии в правление Нерона, упомянул об этом в следующих словах: «Гитон, полный скопившегося духа, трижды подряд чихнул так, что сотряс кровать, на каковое движение Евмолп, обернувшись, приказал приветствовать Гитона». Целий Родегинус приводит пример сего у греков, гораздо более древний, чем эти, а именно во времена Кира Младшего; когда они совещались о своем отступлении, случилось так, что один из них чихнул; при звуке чего остальные воины воззвали к Зевсу Спасителю. В Греческой антологии, собрании греческих эпиграмм, под заголовком «εἰς δυσειδεῖς» («О безобразных»), также имеется примечательное упоминание об этом в эпиграмме на некоего Прокла; латинский перевод которой мы приведем в том виде, в каком он часто встречается.

И это был не только древний обычай у греков и римлян, сохраняющийся у нас и поныне, но он принят в наши дни и в самых отдаленных частях Африки. Ибо так мы читаем у Кодиньо в «De rebus Abassinorum» («О делах абиссинцев»): при чихании императора Мономотапы по всему городу последовательно раздавались приветственные возгласы. Столь же примечательный пример этого обычая, записанный в путешествиях Пинто, существует и в самых отдаленных частях Востока.

Non potis est Proclus digitis emungere nasum,

Namq; est pro nasi mole pusilla manus:

Non vocat ille Jovem sternutans, quippe, nec audit

Sternutamentum, tam procul aure sonat.

Proclus with his hand his nose can never wipe,

His hand too little is his nose to gripe;

He Sneezing calls not Jove, for why? he hears

Himself not Sneeze, the sound’s so far from’s ears.

Но история эта уходит гораздо дальше, если мы примем во внимание раввинистическое предание о том, что чихание было смертельным знаком еще со времен первого человека, пока оно не было устранено по особому прошению Иакова. Откуда, в знак благодарности, и началось это приветствие, которое впоследствии было продолжено выражением «Tobim Chaiim», или «vita bona» («добрая жизнь»), произносимым окружающими при всяком случае чихания.

Основанием этого древнего обычая было, вероятно, мнение, которое древние имели о стернутации, полагая ее в целом знаком добрым или дурным, и поэтому при данном движении соответственно использовали «Salve» или «Ζεῦ σῶσον» («Зевс, спаси») как поздравление в первом случае и как мольбу об отвращении беды — во втором. Что касается способов, которыми они исследовали и определяли ее значимость, то первый был естественным, проистекающим из физических причин и последствий, зачастую естественно следующих за этим движением; и потому его можно было справедливо почитать добрым знаком. Ибо чихание, будучи собственно движением мозга, внезапно изгоняющим через ноздри то, что для него оскорбительно, не может не служить свидетельством его бодрости; и поэтому, как говорит Аристотель в «Проблемах» (разд. 33), те, кто слышит его, «προσκυνοῦσιν ὡς ἵερον» («поклоняются ему как чему-то священному») и знаку здравия в божественной части; и это он иллюстрирует практикой врачей, которые у лиц, близких к смерти, используют стернутатории, или средства, вызывающие чихание; когда, если способность пробуждается и следует стернутация, они питают надежды на жизнь и с поздравлениями принимают знаки спасения. И так же оно является знаком добрым, согласно Гиппократу, что чихание излечивает икоту и полезно женщинам при тяжелых родах; так же оно хорошо при летаргии, апоплексии, каталепсии и коме. И в этом естественном смысле оно иногда имеет и дурные последствия или знаки и может давать повод к мольбам об отвращении беды; как при болезнях груди, ибо там Гиппократ осуждает его как слишком сильное потрясение; в начале катаров, согласно Авиценне, как препятствующее пищеварению; при новых и нежных зачатиях (как замечает Плиний), ибо тогда оно грозит выкидышем.

Whence Sternutation or Sneezing proceeds.

Второй способ был суеверным и авгуральным, как проиллюстрировал Целий Родегинус свидетельствами, столь же древними, как Феокрит и Гомер: как видно из примера афинского военачальника, который хотел отступить, потому что чихнул лодочник; и свидетельства Августина о том, что древние имели обыкновение ложиться обратно в постель, если чихали во время надевания обуви. И в этом смысле оно также имело доброе и дурное значение; так у Аристотеля есть проблема, почему чихание от полудня до полуночи было добрым, а от ночи до полудня — несчастливым? Так Евстафий в комментариях к Гомеру замечает, что чихание на левую сторону было несчастливым, но благоприятным на правую; так, как повествует Плутарх, когда Фемистокл приносил жертву на своей галере перед битвой с Ксерксом и один из присутствующих справа чихнул, Эвфрантид-прорицатель предсказал победу греков и поражение персов.

Таким образом, мы можем заметить, что обычай этот древнее, чем принято считать, и эти мнения о нем во все века не имели своим поводом какую-то одну болезнь, ставшую причиной этого приветствия и мольбы об отвращении беды. Возникнув поначалу из этого бурного и пугающего движения мозга, неизбежно заметного для окружающих, откуда одни находили, что за ним следуют зависимые эффекты, а другие приписывали ему как причине то, что, возможно, следовало лишь случайно или без связи, они могли перейти к формам речи, поздравляя с добрым или моля об отвращении зла, которое должно последовать.

ГЛАВА X. О евреях.

То, что евреи воняют от природы, то есть что в их роде и нации есть дурной запах, — это общепринятое мнение, которое мы не знаем, как допустить; хотя и признаем многие спорные пункты и не оспариваем истинность различных мнений, которые имеют с этим родство. Мы признаем, что определенные запахи присущи животным не меньше, чем определенные цвета; что приятные запахи не ограничены растениями, но встречаются у различных животных, и у некоторых даже более богато, чем у растений. И хотя проблема Аристотеля вопрошает, почему ни одно животное не пахнет сладко, кроме парда, позднейшие открытия добавляют различные виды обезьян, циветту и газель, от которой происходит наш мускус. Мы признаем, что помимо запаха вида могут существовать индивидуальные запахи, и каждый человек может иметь свой собственный и особый аромат; который, хотя и не ощутим для человека, у которого это чувство слабо, все же чувствителен для собак, которые благодаря этому могут выследить своих хозяев в темноте. Мы не станем отрицать, что отдельные люди испускали приятный аромат, как сообщают Теофраст и Плутарх об Александре Великом, а Цец и Кардан свидетельствуют о себе. Что некоторые могут также испускать неприятный запах, у нас нет причин отрицать; ибо это может случиться из-за качества того, что они приняли; зловоние чего может обнаружиться через пот и мочу, будучи неодолимым естественным теплом человека, не поддающимся смягчению пищеварением до состояния, лишенного зловония: подобное может произойти от гнилостных гуморов, что часто обнаруживается при гнилостных и злокачественных лихорадках. А иногда также у тучных и влажных тел, даже в пределах здоровья; естественного тепла частей недостаточно для совершенного и полного переваривания, и ошибки одного пищеварения неисправимы другим. Но то, что неприятный запах является наследственным или национальным для евреев, если понимать это правильно, мы не можем вполне допустить; и доводы разума или чувства к этому не склоняют.

Ибо, во-первых, при обращении к разуму не найдется легкой уверенности в том, чтобы приписать материальное или темпераментальное свойство какой-либо нации; едва ли существует какое-либо условие (кроме зависящего от климата), которое не было бы исчерпано или скрыто от смешения приходящих наций либо торговлей, либо завоеванием; тем более трудно будет доказать это свойство у евреев, чей род, как бы ни претендовал на чистоту, должен был претерпеть неотделимые смешения с нациями всех сортов; не только в отношении их прозелитов, но и их всеобщего рассеяния; одни были разбросаны по разным частям земли, другие совсем потеряны и поглощены теми нациями, где они обосновались. Ибо колена Рувима, Гада, часть Манассии и Неффалима, которые были взяты Ассуром, и остальные при разграблении Самарии, которые были уведены Салманассаром в Ассирию и через полтора года прибыли в Арсерет, как передано в Ездре; эти, я скажу, никогда не вернулись и ожидаются евреями столь же тщетно, как и их Мессия. Из тех колен Иуды и Вениамина, которые были уведены в плен в Вавилон Навуходоносором, многие вернулись при Зоровавеле; остальные остались и оттуда долгое время спустя, при нашествии сарацин, бежали вплоть до Индии, где, как говорят, они остаются и поныне, но с малым отличием от язычников.

Колена, вернувшиеся в Иудею, были впоследствии широко рассеяны; ибо помимо шестнадцати тысяч, которых Тит отправил в Рим на триумф своего отца Веспасиана, он продал не менее ста тысяч в рабство. Не многими годами позже император Адриан, разоривший всю страну, переселил многие тысячи в Испанию, откуда они рассеялись по разным странам, как во Францию и Англию, но впоследствии были изгнаны из обеих. Из Испании они рассеялись в Африку, Италию, Константинополь и владения турка, где они остаются и поныне в очень большом числе. И если (согласно хорошим сведениям), там, где они могут свободно говорить об этом, они не перестают хвастаться, что в настоящее время в Испании, Франции и Англии много тысяч евреев, и некоторые допущены даже до степени священства, то это дело весьма примечательное, и если бы их можно было вынюхать, это принесло бы большую пользу не только Церкви Христовой, но и казне государей.

Теперь, прожив таким образом в разных странах и всегда в подчинении, они должны были претерпеть многие смешения; и мы уверены, что они не избавлены от общей заразы блуда, впервые приобретенной от христиан. Равно как и прелюбодеяния между ними обоими не редки; обычно ходят мнения, что их женщины желают совокупления с ними скорее, чем со своей собственной нацией, и предпочитают христианскую плотскость обрезанному блуду. Поскольку признано, что некоторые потеряны, очевидно, что другие смешаны, и нет уверенности, что какие-либо являются обособленными, будет трудно установить это качество за евреями, если только мы не перенесем его также на тех, чьи поколения смешаны, чьи генеалогии являются еврейскими и естественно происходят от них.

Опять же, если мы допустим национальное зловоние у какого-либо народа, все же мы найдем евреев менее подверженными этому, чем кто-либо другой, и в тех отношениях, которые наиболее сильно способствуют таким эффектам, то есть в их диете и деторождении. Евреи в целом очень умеренны. Что касается их диеты, будь то в послушании предписаниям разума или предписаниям бережливости, в этом они очень умеренны; редко согрешая пьянством или излишеством в питье, не ошибаясь в обжорстве или излишестве в яствах; благодаря чему они предотвращают несварение и сырость, а следовательно, и гниение гуморов. Они питают отвращение ко всякой плоти увечной или внутренностям, каким-либо образом испорченным; и поэтому не едят мяса, кроме как от собственного убоя. Они соблюдают не только посты в определенное время, но и ограничены очень немногими блюдами во все времена; так немногими, что в то время как полотно святого Петра едва ли покроет наши столы, их Закон едва ли позволяет им накрыть роскошный пир; или каким-либо образом соответствовать роскоши наших времен или времен наших предков. Ибо из плоти их Закон ограничивает их во многих видах, и таких, которые завершают наши пиры: то животное, «Propter convivia natum» («рожденное для пиров»), они не трогают, как и любые его приготовления или части, столь почитаемые за римскими столами, не допускают они к своему столу зайцев, кроликов, цапель, ржанок или лебедей. Из рыб они вкушают только тех, у которых есть и плавники, и чешуя; которых сравнительно немного, только тех, говорит Аристотель, чья икра песчаниста; чем исключаются все китообразные и хрящевые рыбы; многие гребенчатые, чьи ребра прямолинейны; многие реберные, у которых ребра изогнуты; все позвоночные, или те, у которых нет ребер, а только хребет или нечто аналогичное ему, как угри, конгеры, миноги; все раковинные, как устрицы, сердцевидки, трубачи, гребешки, мидии; а также все ракообразные, как крабы, креветки и омары. Так что, соблюдая скудную и простую диету, благодаря чему они предотвращают образование сырости; и часто постясь, благодаря чему они могли бы также переварить ее; они должны быть менее склонны к этой немощи, чем любая другая нация, чьи действия не столь разумны, чтобы избежать ее.

Что касается их деторождения и зачатия (которые тем чище, чем лучше диета), они становятся более чистыми и совершенными благодаря строгому соблюдению их Закона; по предписаниям которого они строго соблюдают времена очищения и избегают всякого совокупления, будь то в нечистоте самих себя или нечистоте их женщин. Правило, боюсь, не столь хорошо соблюдаемое христианами; благодаря чему не только предотвращаются зачатия, но если они и происходят, то столь испорчены и осквернены, что длительные загрязнения остаются при рождении. Оригинальные или материальные причины оспы и кори. Которые, когда зачатие встречает эти нечистоты, должны быть весьма сильными; поскольку в самых чистых и прекрасных зачатиях ученые люди выводят причину оспы и кори из принципов такой природы; то есть менструальных нечистот в крови матери и ядовитых настоев, приобретенных младенцем в питании утробы.

Наконец, опыт опровергнет это; ибо этот неприятный запах никоим образом не обнаруживается в их синагогах, где их много, и по причине их числа он не мог бы быть скрыт: равно как он не заметен в торговле или общении с теми, кто чистоплотен в одежде и порядочен в своих домах. Конечно, визири и турецкие паши не придерживаются этого мнения; которые, как сообщает сэр Генри Блант, обычно держат еврея в своем личном совете. И если бы это было правдой, сами евреи не строго соблюдали бы намерение своего Закона, ибо напрасно они опасаются приближаться к мертвым, будучи при жизни трупными, или боятся какого-либо внешнего осквернения, чей темперамент оскверняет их самих. И наконец, если бы это было правдой, то наше мнение не беспристрастно; ибо обращенным евреям, которые того же семени, никто не приписывает этот неприятный запах; как будто ароматизированные своим обращением, они теряли свой запах вместе с религией и пахли не дольше, чем отдавали евреем.

Теперь основанием, которое породило или распространило это утверждение, могла быть неприятная неприязнь христианина к еврею из-за подлости того факта, который сделал их отвратительными и вонючими в ноздрях всех людей. Каковая реальная практика и метафорическое выражение впоследствии перешли в буквальное толкование; но это было мошенническое умозаключение; ибо такой дурной запах их отец Иаков признавал в себе (Быт. 34), когда сказал, что сыновья его сделали его вонючим в земле, то есть отвратительным для ее жителей. Теперь, насколько опасно в чувственных вещах использовать метафорические выражения для народа и какие абсурдные представления они проглотят в их буквальном смысле, мы имеем нетерпеливый пример в нашей профессии; которая, назвав съеденную язву именем волка, общее восприятие представляет себе реальность в этом; и против нас самих выдвигаются глазные утверждения, чтобы подтвердить это.

Нечистоплотность этой нации и неряшливый образ жизни значительно способствовали этому мнению, вызванному их рабским состоянием поначалу и низшими путями бережливости с тех пор; как передает мистер Сэндис. Они в целом тучны, говорит он, и разит от них запахами, которые сопутствуют неряшливой тучности. Эпитеты, присвоенные им древними временами, также продвигали то же самое; ибо Аммиан Марцеллин описывает их на таком языке; а Марциал, более древний, в таком относительном выражении описывает неприятного Бассу.

Откуда, однако, мы не можем вывести внутреннее несовершенство в темпераменте этой нации; будучи лишь эффектом в дыхании от внешнего наблюдения, в их строгом и утомительном посте; и это был обычный эффект в дыхании других наций, ставший пословицей «Νηστείας ὄζειν» («пахнуть постом») среди греков, и причина этого породила проблему у Аристотеля.

Quod jejunia Sabbatoriorum.

Mallem, quam quod oles, olere Bassa.

Наконец, если бы все было правдой и если бы этот запах был допущен, все же приведенные для него причины никоим образом не удовлетворительны. Гухериус в «De sterilitate» («О бесплодии»), а вслед за ним Альзарий Круций в «Cruc. Med. Epist.» приписывают этот эффект их воздержанию от соли или соленой пищи; как это подтвердить в нынешней диете евреев, мы не знаем; и мы не будем полагать, что это соблюдалось в старину, если мы учтем, что они приправляли каждую жертву и все приношения вообще; из которых мы не можем отрицать, что большая часть съедалась священниками. И если приношение было из плоти, оно солилось не менее трех раз, то есть один раз в общей соляной палате, у подножия алтаря и на вершине его, как подробно изложено Маймонидом. И если они воздерживались от всякой соли, умозаключение не очень убедительно; ибо есть много таких, не отмеченных дурными запахами, которые вообще не едят соли; как все плотоядные животные, большинство детей, многие целые нации и, вероятно, наши отцы после Сотворения; ибо действительно во всем, что мы едим, есть естественная и скрытая соль, которая отделяется пищеварением, как видно в наших слезах, поте и моче, хотя мы воздерживаемся от всякой соли или того, что, кажется, содержит ее.

Другая причина приводится Кампегием и широко принята христианами; что это дурное зловоние есть проклятие, наложенное на них Христом, и стоит как знак или клеймо поколения, распявшего своего Спасителя. Но это представление без всякого оправдания; и легкий способ прекратить спор в любом пункте неясности. Метод многих писателей, который сильно обесценивает уважение и ценность чудес; то есть этим оправдывать не только реальные истины, но и несуществования. Так древние времена приписывали не только иммунитет Ирландии от всякого ядовитого зверя посоху или жезлу Патрика; но и длинные хвосты Кента — проклятию Августина. Таким образом, хотя мы признаем, что многие мнения истинны, которые имеют некоторое соответствие с этим, все же при согласии с этим должны возникнуть многие трудности: будучи опасным пунктом — присоединять постоянное свойство к любой нации, и тем более это к еврею; поскольку это качество не подтверждается наблюдением; поскольку основания, которые должны установить его, слабы; и наконец, поскольку, если бы все было правдой, все же приведенные для него причины не имеют достаточной силы, чтобы поддерживать его.

ГЛАВА XI. О пигмеях.

Под пигмеями мы понимаем карликовую расу людей, или наименьшее уменьшение человеческого рода, заключенное в один локоть, или, как некоторые хотят, в два фута или три пяди; не беря их по отдельности, но рассматривая их национально и как они составляют совокупное поселение. О чем, хотя утверждений много и свидетельств чаще, чем в любом другом пункте, который мудрые люди занесли в список басен, все же то, что существует или когда-либо существовала такая раса или нация, на точных и подтвержденных свидетельствах, наше самое строгое исследование не получает удовлетворения.

Я говорю, точные свидетельства, во-первых, в отношении авторов, от которых мы получаем отчет, ибо хотя мы встречаем это у Геродота, Филострата, Мелы, Плиния, Солина и многих других; все же они были производными рассказчиками, а первоначальным автором был Гомер; который, часто используя сравнения, как для услаждения слуха, так и для иллюстрации своего предмета, в третьей песне Илиады сравнивает троянцев с журавлями, когда они спускаются против пигмеев; что было более широко изложено Оппианом, Ювеналом, Мантуаном и многими поэтами с тех пор, и будучи лишь приятным вымыслом в источнике, стало торжественной историей в потоке и до сих пор в ходу среди нас.

Опять же, многие профессиональные исследователи отвергли это; Страбон, точный и рассудительный географ, широко осудил это как баснословную историю, Юлий Скалигер, прилежный исследователь, считает это лишь поэтическим вымыслом; Улисс Альдрованди, самый точный зоограф в специальном рассуждении об этом, заключает, что история баснословна и является поэтическим отчетом Гомера; и то же самое было ранее задумано Евстафием, его превосходным комментатором. Альберт Великий, человек зачастую слишком доверчивый, здесь был более чем сомневающимся; ибо он утверждает, что если когда-либо существовали такие карлики, то это были, конечно, какой-то вид обезьян: что является представлением, допущенным Карданом и не считающимся невероятным многими другими.

Есть, признаюсь, два свидетельства, которые по своему авторитету допускают рассмотрение. Первое — Аристотеля, «Hist. animal. lib. 3», чьи слова таковы: «ἐστὶ dὲ ὁ τόπος, etc.» То есть: «Hic locus est quem incolunt Pygmæi, non enim id fabula est, sed pusillum genus ut aiunt» («Это место, которое населяют пигмеи, ибо это не басня, но малый род, как говорят»). Где действительно Аристотель играет Аристотеля, то есть осторожного и уклоняющегося утвердителя; ибо хотя с «non est fabula» он, кажется, поначалу подтверждает это, все же в конце он вставляет «Sciunt aiunt» («как говорят») и потрясает веру, которую он возложил на это прежде. И поэтому я замечаю, что Скалигер не перевел первое; возможно, полагая его подложным или недостойным столь великого утвердителя. И поистине, для тех книг о животных, или работы в восемьсот талантов, как называет ее Афиней, хотя всегда достойных восхищения, как содержащих превосходнейшие истины; все же многие вещи там изложены по преданию, и некоторые противоречат истории наших чувств; как мы можем доказать в некоторых, и Скалигер заметил во многих других, как он свободно заявил в своем комментарии к этому произведению.

Второе свидетельство выведено из Священного Писания; Иез. 27:12, так переведенное в вульгарном переводе: «Sed et Pygmæi qui erant in turribus tuis, pharetras suas suspenderunt in muris tuis per gyrum» («Но и пигмеи, которые были на башнях твоих, повесили колчаны свои на стенах твоих кругом»): откуда, однако, мы не можем вывести это утверждение, ибо, во-первых, переводчики не согласны, и еврейское слово «Gammadim» переводится очень по-разному. Хотя Акила, Ветабл и Лира хотят видеть в нем пигмеев, все же в Септуагинте это не более чем стражники; и так в арабском и верхненемецком. В халдейском — каппадокийцы, в Симмахе — мидяне, и во французском — те из Гамада. Феодотион в древности и Тремеллий в недавнее время сохранили текстовое слово; и так же поступили итальянские, нижненемецкие и английские переводчики, то есть люди из Арвада были на стенах твоих кругом, а гаммадимы были в башнях твоих.

И не только люди расходятся в переводе слова, но и в изложении смысла и значения его; ибо некоторые под гаммадимами понимают народ Сирии, так названный от города Гамала; некоторые под этим понимают каппадокийцев, многие — мидян (см. превосходное описание Палестины мистером Фуллером): и об этом Форерий имеет своеобразное толкование, полагая, что стражники Тира вполне могли называться пигмеями, башни того города были столь высоки, что для людей внизу они казались локтевого роста. Другие толковали это совершенно противоположно общепринятому, то есть не люди наименьшего, а наибольшего размера; так Корнелий толкует пигмеев, или «viri cubitales», то есть не люди локтем высотой, а величайшего роста, чей рост, подобно росту гигантов, скорее должен быть измерен локтем, чем футом; в каковой фразе мы читаем меру Голиафа, чей рост, как сказано, был шесть локтей и пядь. Сродни этому также толкование Иеронима; не принимая пигмеев за карликов, но за крепких и доблестных воителей; не принимая смысл «πυγμὴ», который означает локтевую меру, но тот, который выражает «Pugils»; то есть людей, пригодных для боя и упражнения кулака. Таким образом, не может быть удовлетворительного умозаключения из этого текста, разнообразие или, скорее, противоречивость толкований и интерпретаций, отвлекающая более, чем подтверждающая истинность истории.

Опять же, я говорю, точные свидетельства; в отношении обстоятельственных отношений, столь разнообразно или противоречиво изложенных. Так, рассказ Аристотеля помещает их выше Египта к истоку Нила в Африке; Филострат утверждает, что они около Ганга в Азии, а Плиний в третьем месте, то есть Герании в Скифии: некоторые пишут, что они сражаются с журавлями, но Менекл у Афинея утверждает, что они сражаются с куропатками, некоторые говорят, что они ездят на куропатках, а некоторые — на спинах баранов.

Наконец, я говорю, подтвержденные свидетельства; ибо хотя Павел Иовий передает, что есть пигмеи за Японией; Пигафетта — около Молуккских островов; а Олаус Магнус помещает их в Гренландии; все же, не имея частого подтверждения в деле столь подтверждаемом, их утверждение несет лишь медленное убеждение; и мудрые люди могут подумать, что столько же реальности в пигмеях Парацельса; то есть его неадамовых людях, или средних натурах между людьми и духами.

Поскольку таким образом нет достаточного подтверждения их истинности, может возникнуть некоторое сомнение относительно их возможности, в чем, поскольку не определено, в каких измерениях душа может упражнять свои способности, мы не будем заключать о невозможности; или что не могло бы быть расы пигмеев, как иногда бывает гигантов. Так мы можем принять мнение Августина и его комментатора Людовика, но верить, что они должны быть ростом в фут или пядь, требует предварительного созерцания такого, как Филет, поэт у Афинея, который был вынужден привязывать свинец к своим ногам, чтобы ветер не унес его. Или тот другой в том же авторе, который был так мал, «ut ad obolum accederet»; история столь странная, что мы могли бы здесь извинить ПРИНТЕРА, если бы отчет Элиана не соответствовал ей, как заметил Казобон в своих ученых «Animadversions» («Замечаниях»).

Наконец, если бы такая нация была, все же смешно то, что люди передавали о них; что они сражаются с журавлями на спинах баранов или куропаток: или что передано Ктесием, что они негры в середине Индии; из которых король той страны содержит три тысячи лучников для своей охраны. Что является рассказом ниже сказки об Обероне; и не могли бы они лучше защитить его, чем эмблема говорит, они оскорбляли Геркулеса, пока он спал; то есть ранить его не глубже, чем разбудить его.

Сноски

[2] История о пигмеях отвергнута.

[3] Под пигмеями подразумевая фей и других духов вокруг земли, как под нимфами и саламандрами — духов огня и воды. Lib. De Pigmæis, Nymphis, etc.

ГЛАВА XII. О великом климактерическом годе, то есть шестьдесят третьем.

Конечно, глаза разума и глаза чувств по-разному обманываются в своих величайших объектах; чувства воспринимают их в меньших величинах, чем требуют их размеры; так он созерцает Солнце, Звезды и саму Землю. Но разум — совершенно иначе: ибо он приписывает многим вещам гораздо большие горизонты, чем требуют их должные ограничения; и принимает их с преувеличениями, которых их реальность не допустит. Так случилось со многими героями и достойнейшими лицами, которые, будучи достаточно похвальными за истинные и неоспоримые заслуги, получили продвижение от лжи и плодородного запаса басен. Так случилось со Звездами и Светилами небесными: которые, будучи достаточно удивительными сами по себе, были выставлены эффектами, никоим образом не зависящими от их эффективности, и продвинуты преувеличениями до сомнения в их истинных дарованиях. Так, не невероятно, случилось и с числом, которое, хотя и удивительно само по себе и достаточно возвеличиваемое от своих доказуемых свойств, все же получило добавления от умножающихся представлений людей и стоит обремененное дополнениями, которых его справедливость не допустит.

И так, возможно, случилось с числом 7 и 9, которые, умноженные сами на себя, составляют шестьдесят три, обычно почитаемое за великий климактерический год нашей жизни. Ибо дни людей обычно суммируются семериками, и каждый седьмой год задуман как несущий в себе некий изменяющий характер, либо в темпераменте тела, ума, или обоих. Но среди всех прочих три наиболее примечательны, то есть 7 раз 7, или сорок девять, 9 раз 9, или восемьдесят один, и 7 раз 9, или год шестьдесят третий; который задуман как несущий в себе наиболее значительную фатальность; и состоящий из обоих других чисел, был воспринят как содержащий добродетель каждого: поэтому ожидается и принимается со страхом, и почитается за милость судьбы пройти его. Великий климактерический, шестьдесят третий, не такой уж опасный год. Который, однако, многие подозревают как лишь панический ужас, и люди боятся того, чего справедливо не знают; и, говоря беспристрастно, я не нахожу удовлетворения: ни какой-либо достаточности в полученных основаниях, чтобы установить рациональный страх.

Теперь здесь, чтобы опустить астрологические соображения (которые вводятся лишь редко), популярное основание, благодаря которому он продолжался, есть, во-первых, необычайная сила и тайная добродетель, задуманная как сопутствующая этим числам: о чем мы должны признать, что не было недостатка не только в особых похвалах, но и в очень своеобразных представлениях. Среди философов Пифагор, кажется, играл ведущую роль; что было долгое время спустя продолжено его учениками и италийской школой. Философия Платона и большинства платоников изобилует числовыми соображениями: прежде всего, Филон, ученый еврей, сыграл эту роль даже до суеверия; посвящая различные страницы суммированию всего, что могло бы способствовать этому числу. Что, однако, когда серьезный читатель будет взвешивать, он едва ли найдет что-либо, что могло бы убедить его суждение, или убедить далее, чем склоняет мягкость его веры или предвзятость разума.

Ибо, во-первых, не только число 7 и 9 из соображений абстрактных были превознесены большинством, но все или большинство других цифр были столь же мистически восхваляемы. Ибо число Один и Три были не только восхищаемы язычниками, но из обожаемых оснований, единство Бога и тайна Троицы восхищаемы многими христианами. Число четыре стоит весьма восхищаемым, не только в четверице Элементов, которые являются принципами тел, но в буквах Имени Бога, которое в греческом, арабском, персидском, еврейском и египетском состоит из этого числа; и было столь почтенно среди пифагорейцев, что они клялись числом четыре. То, что шесть, нашло много страниц в свою пользу; не только за дни Сотворения, но и за свое естественное рассмотрение, как будучи совершенным числом и первым, которое завершается своими частями; то есть шестой, половиной и третьей, 1, 2, 3. Которые, сложенные в сумму, составляют шесть. Число Десять было столь же высоко превозносимо, как содержащее даже четные, нечетные, длинные, плоские, квадратные и кубические числа; и Аристотель заметил с восхищением, что варвары, так же как греки, использовали нумерацию до Десяти, что, будучи столь общим, не должно было судиться случайным, но иметь основание в природе. Так что не только 7 и 9, но все остальные имели свои панегирики, как можно заметить подробно у Родегинуса и у нескольких писателей с тех пор: каждый превозносит число согласно своему предмету и как оно способствовало настоящему дискурсу в руках.

Опять же, они были восхваляемы не только из притворных оснований в природе, но из искусственных, случайных или баснословных оснований: так некоторые пытались продвинуть свое восхищение от 9 Муз, от 7 Чудес Света, от 7 Ворот Фив: в том, что 7 городов спорили за Гомера, в том, что есть 7 Звезд в Малой Медведице и 7 в повозке Чарльза, или Plaustrum Большой Медведицы. Где действительно, хотя основание естественно, все же либо от созвездий, либо от их примечательных частей есть подобный повод восхвалять любое другое число, число 5 от звезд в Стреле, 3 от пояса Ориона и 4 от Equiculus, Crusero или ног Кентавра: все же такие, как эти, вставлены очень хорошими авторами, и некоторые не опущены Филоном.

И они не только превозносятся из произвольных и поэтических оснований, но из оснований и принципов, ложных или сомнительных. То, что женщины менструируют, а мужчины достигают половой зрелости в год дважды семь, считается пунктуальной истиной; каковой период, тем не менее, мы не осмеливаемся точно определить, как наблюдавшие вариацию и широту у большинства, согласную с жаром климата или темпераментом; мужчины возникают различно к мужественности согласно активности причин, которые способствуют этому. «Sanguis menstruosus ad diem, ut plurimum, septimum durat» («Менструальная кровь длится до дня, по большей части, седьмого»), говорит Филон. Что, однако, противоречит опыту и доктрине Гиппократа, который в своей книге «de diæta» («о диете») прямо утверждает, что это так лишь у немногих женщин и только таких, которые изобилуют слизистыми и водянистыми гуморами.

Далее задумано получить добавление в том, что есть 7 голов Нила, но мы проявили в другом месте, что по описанию географов они были когда-то больше, а в настоящее время меньше.

В том, что было 7 Мудрецов Греции, что, хотя и общепринято, все же, исследовав истинность этого, мы не можем столь легко определить ее, ибо в жизни Фалеса, который был учтен в этом числе, Диоген Лаэртский прямо говорит: «Magna de eorum numero discordia est» («Великий раздор о числе их»); некоторые держат лишь четыре, некоторые десять, другие двенадцать, и никто не согласен в их именах, хотя согласны в их числе.

В том, что есть ровно 7 Планет или блуждающих Звезд в низших сферах Неба, но теперь доказуемо для чувства, что есть много больше; как Галилей в «Nuncius Sydereus» («Звездный вестник») объявил, то есть две больше в сфере Сатурна и не менее четырех больше в сфере Юпитера. И подобное можно сказать о Плеядах или 7 Звездах, которые также введены, чтобы возвеличить это число, ибо в то время как едва различая шесть, мы считаем их 7, по его отчету, есть не менее сорока.

То, что Небеса окружены 7 Кругами, есть также утверждение Филона; которые есть в его отчете: Арктический, Антарктический, Летний и Зимний Тропики, Экватор, Зодиак и Млечный круг; в то время как астрономами они приняты в большем числе. Ибо хотя мы оставляем Млечный круг (который Арат, Гемин и Прокл из него насчитали среди остальных), все же есть больше на четыре, чем Филон упоминает; то есть Горизонт, Меридиан и оба Колюра; круги весьма значительные и общеизложенные, не только Птолемеем и астрономами с его времени, но такими, которые процветали долго до, как Гиппарх и Евдокс. Так что, насколько я знаю, если это делает для нашей цели или продвигает тему в руках, с равной свободой мы можем утверждать, что было 7 Сивилл или лишь 7 знаков в Зодиакальном круге Неба.

Тот стих у Вергилия, переведенный из Гомера «Τρὶς μάκαρες Δαναοὶ καὶ τετράχις», «O terque quaterque beati» («О трижды и четырежды блаженные»); то есть, как люди хотят иметь это, 7 раз счастливые, сильно продвинул это число в критических восприятиях; все же это толкование не столь несомненно должно быть принято, чтобы совсем не быть под вопросом: ибо хотя Родегинус, Бероальд и другие из авторитета Макробия так интерпретируют это, все же Сервий, его древний комментатор, не мыслит более этим, чем конечное число для неопределенного, и что не более подразумевается, чем часто счастливые. Страбон (Lib. 10), древнейший из них всех, мыслит не более этим у Гомера, чем полное и чрезмерное выражение; в то время как в обычной фразе и принятом языке он должен был назвать их трижды счастливыми; здесь превышая это число, он назвал их четырежды счастливыми, то есть более чем трижды. И это он иллюстрирует подобным выражением Гомера в речи Цирцеи; которая, чтобы выразить страх и ужас Океана, не придерживается обычной формы речи в строгом отчете его возвращений, но широко говоря, говорит, что он убывает и течет не менее трех раз в день, «terque die revomit fluctus iterumque resorbet» («трижды в день извергает волны и снова поглощает»). И так, когда сказано Горацием «fælices ter et amplius» («блаженны трижды и более»), толкование достаточно, если мы мыслим не более, чем буква справедливо несет, то есть четырежды, или неопределенно более чем трижды.