«Сочинения сэра Томаса Брауна, том 1»

Статисты и Политики, для которых Ragione di Stato является первым Значимым, как будто их дело — обманывать народ, как Максиму, держат, что истину следует скрывать от них; которым, хотя они и раскрывают видимый замысел, обычно скрывают главный умысел. И потому они всегда были инструментами великих замыслов, однако редко понимали истинное намерение любого, выполняя порывы более мудрых голов, как неодушевленные и невежественные Агенты, общий замысел Мира; которые, хотя в некоторой Широте смысла и в естественном познании выполняют свои надлежащие действия, однако они неосознанно соглашаются с высшими целями и слепо продвигают великое намерение Природы. Ныне, насколько они могут быть удерживаемы в невежестве, есть великий пример в народе Рима; который никогда не знал истинного и надлежащего имени своего собственного Города. Ибо, помимо того общего наименования, принятого Гражданами, оно имело надлежащее и тайное имя, скрытое от них: Cujus alterum nomen discere secretis Ceremoniarum nefas habetur, говорит Плиний; дабы имя его, будучи открытым их врагам, их Пенаты и Покровительствующий Бог не могли быть вызваны заклинаниями и чарами. Ибо согласно традиции Магов, покровительствующие Духи не удаляются при общих наименованиях, но при надлежащих именах вещей, которым они являются Защитниками.

The people of Rome, why never suffered to know the right name of their City.

Таким образом, будучи обманутыми самими собой и постоянно вводимыми в заблуждение другими, они должны быть набиты Ошибками и даже переполнены этими низшими ложностями; которым всякий, кто уступит свой разум, либо из Корня обмана в самих себе, либо из неспособности противостоять таким тривиальным обманам со стороны других, хотя их состояние и судьба могут поместить их на много Сфер выше множества; однако они все еще находятся в линии Вульгарности и Демократическими врагами истины.

ГЛАВА IV

О более близких и непосредственных Причинах популярных Ошибок, как у мудрых, так и у простых, Неправильном понимании, Ошибке или ложном Выводе, Доверчивости, Вялости, Приверженности Древности, Традиции и Авторитету.

Первое — это ошибка или неправильное понимание вещей, либо в их первых представлениях, либо во вторичных отношениях. Так Ева ошиблась в Заповеди, либо от непосредственного предписания Бога, либо от вторичного повествования своего Мужа. Так могли Ученики ошибиться в нашем Спасителе, в Его ответе Петру относительно смерти Иоанна, как передано, Иоанн 21. Петр, видя Иоанна, сказал Иисусу: Господи, а он что? Иисус говорит: Если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того? Тогда пошло это слово между братьями, что тот Ученик не умрет. Так началось представление и мнение о Кентаврах: то есть, в ошибке первых наблюдателей, как объявлено Сервием; когда некоторые молодые Фессалийцы верхом на лошадях были увидены издалека, пока их лошади пили, то есть, пока их головы были опущены, они были восприняты первыми Зрителями как одно животное; и в соответствии с этим их изображения рисуются с тех пор.

The belief of Centaures whence occasioned.

И, как простые ошибки обычно порождают заблуждения, так люди не останавливаются на ложных представлениях без абсурдных и непоследовательных выводов; из ошибочных оснований и неправильно понятых посредников, воздвигая заключения, никоим образом не выводимые из их посылок. Ныне заблуждения, которыми люди обманывают других и обманываются сами, Древние разделили на Вербальные и Реальные. Из Вербальных, и таких, которые заключают из ошибок Слова, хотя их не менее шести, однако лишь два из них достойны нашего примечания, и к которым остальные могут быть отнесены; это заблуждение Эквивокации и Амфибологии, которые заключают из двусмысленности какого-либо одного слова или двусмысленного Синтаксиса многих, поставленных вместе. Из этого заблуждения возникла та бедственная Ошибка иудеев, неправильно понимавших Пророчества о своем Мессии и толковавших их всегда в буквальных и временных ожиданиях. Этим путем многие Ошибки вкрались и извратили Учение Пифагора, пока люди принимали его Наставления в ином смысле, нежели его намерение; превращая Метафоры в свойства и принимая как буквальные выражения темные и запутанные истины. Пифагор, его Аллегорические наставления морализированы. Таким образом, когда он предписал своим Ученикам воздержание от Бобов, многие полагали, что им строго запрещено употребление этого бобового; что, однако, не могло быть его смыслом; ибо, как утверждает Аристоксен, написавший его жизнь, он сам очень любил этот вид пищи. Но здесь, как замечает Плутарх, у него не было иного намерения, кроме как отговорить людей от Магистратуры или принятия общественных должностей государства; ибо бобами избирался Магистр в некоторых частях Греции; и, после его дней, мы читаем у Фукидида о Совете бобов в Афинах. πᾶν δεῖλοι κυαμῶν ἄπο χεῖρας ἔχεσθε. То же слово также по-гречески означает Яичко и считалось некоторыми предписанием только Воздержания, как истолковал Авл Геллий, и как Эмпедокл также может быть интерпретирован: то есть, Testiculis miseri dextras subducite; и могло быть первоначальным намерением Пифагора; как имеющее примечательный намек на это в Бобах, от естественной сигнатуры венерических органов обоих Полов. Опять же, его предписание — не держать Ласточек в наших Домах: Чьему совету, однако, мы не пренебрегаем, ежедневно допуская и лелея их: Ибо здесь подразумевается лишь предостережение не принимать неблагодарных и неблагодарных людей, которые, подобно Ласточке, никоим образом не полезны нам; но, воспользовавшись нашими жилищами и послужив своим нуждам, покидают нас. Так он повелевает стереть След Котла в золе, после того как он закипел. Что строго соблюдать было бы осуждаемым суеверием: Но здесь он скрыто советует нам не упорствовать в гневе; но после того, как наш холерик закипел, не сохранять никакого впечатления от него. В том же смысле следует принимать, когда он советует своим Ученикам давать правую руку лишь немногим, не класть никакой еды в ночной горшок, не переходить через Весы, не разгребать огонь Мечом или мочиться против Солнца. Которые энигматические изречения содержат полезные истины, но будучи неправильно понятыми буквальными Толкователями вначале, они были неправильно поняты большинством с тех пор и могут быть причиной Ошибки для Вербальных способностей навсегда.

Equivocation and Amphibologie, how they differ.

Это заблуждение в первом обмане сатана применил к Еве, и все его искушение могло быть тем же самым продолженным; так, когда он сказал: «Вы не умрете», это было, в его эквивокации, вы не понесете нынешней смерти или разрушения, немедленно следующего за вашим прегрешением. «Ваши глаза откроются»; то есть, не к расширению вашего знания, но к обнаружению вашего стыда и надлежащего замешательства; «Вы будете знать добро и зло»; то есть, вы будете иметь знание добра через его лишение, но познание зла через чувство и видимый опыт. И то же заблуждение или путь обмана, столь успешно удавшийся в Раю, он продолжал в своих Оракулах по всему Миру. Которые, если бы люди более осторожно понимали, они могли бы совершить много действий, несовместимых с его намерением. Брут мог бы поторопиться с Тарквинием поцеловать свою собственную Мать. Афиняне могли бы построить себе деревянные Стены или удвоить Алтарь в Дельфах.

Круг этого заблуждения очень велик; и сюда могут быть включены все Иронические ошибки, ибо предназначенные выражения получают инвертированные значения; все выводы из Метафор, Притч, Аллегорий к реальным и жестким интерпретациям. De hæresibus. Благодаря чему возникли не только популярные Ошибки в Философии, но и вульгарные и бессмысленные Ереси в Богословии; как будет очевидно любому, кто исследует их основания, как они изложены Епифанием, Августином или Пратеолом.

Другие пути есть обмана; которые состоят не в ложном понимании Слов, то есть, Вербальных выражений или сентенциальных значений, но мошеннических выводах или непоследовательных умозаключениях из ложной концепции вещей. Об этих экстрадиционных и реальных заблуждениях Аристотель и Логики насчитывают в числе шесть, но мы наблюдаем, что люди наиболее часто обманываются четырьмя из них: это Petitio principii, A dicto secundum quid ad dictum simpliciter, A non causa pro causa; И fallacia consequentis.

Первое — Petitio principii. Которое заблуждение совершается, когда вопрос делается посредником, или мы предполагаем посредника как данное, в чем мы остаемся столь же неудовлетворенными, как и в вопросе. Вкратце, где то предполагается как Принцип для доказательства другой вещи, что само по себе не признается истинным. Этим заблуждением была обманута Ева, когда она приняла за данное ложное утверждение Дьявола; «Вы не умрете; ибо Бог знает, что в день, когда вы съедите от него, ваши глаза откроются, и вы будете как Боги». Что было лишь голым утверждением сатаны, без доказательства или вероятного довода, вопреки повелению Бога и прежней вере ее самой. И это была Логика иудеев, когда они обвиняли нашего Спасителя перед Пилатом; который, требуя разумного обвинения или утверждения какого-либо преступления, достойного Осуждения; они лишь ответили: «Если бы Он не был достоин Смерти, мы не привели бы Его перед тобой». В чем не было ни обвинения личности, ни удовлетворения Судьи; который хорошо понимал, что голое обвинение не есть презумпция вины, а крики народа — вовсе не обвинение. То же Заблуждение иногда используется в споре между Иовом и его друзьями; они часто принимают за данное то, что впоследствии он опровергает.

Второе — A dicto secundum quid ad dictum simpliciter, когда из того, что истинно лишь в квалифицированном смысле, выводится безусловная и абсолютная истина, перенося частное рассмотрение вещей на их общие принятия или заключая из их строгого принятия к тому без всякого ограничения. Это заблуждение люди совершают, когда они аргументируют от частного к общему; как когда мы заключаем пороки или качества немногих на всю Нацию. Или от части к целому. Таким образом Дьявол спорит с нашим Спасителем: и этим он хотел убедить Его, что Он может быть в безопасности, если бросится с Вершины: Ибо, сказал он, написано: «Он даст Своим Ангелам поручение о Тебе, и на руках они понесут Тебя, дабы в любое время Ты не преткнулся ногой о камень». Псал. 91. Но это умозаключение было ошибочным, оставляя одну часть Текста: «Он сохранит Тебя на всех путях Твоих»; то есть, на путях праведности, а не опрометчивых попыток: так он настаивал на части ради целого и вывел больше в заключении, чем содержалось в посылках. Тем же заблуждением мы следуем, когда заключаем от знака к вещи означенной. Этим посягательством Идолопоклонство впервые вкралось, люди превращая символическое использование Идолов в их надлежащее Поклонение и принимая представление вещей как субстанцию и саму вещь. Так Статуя Бела, сначала воздвигнутая в его память, была в последующие времена обожаема как Божество. Оригинал Идолопоклонства. И так же в Таинстве Евхаристии, Хлеб и Вино, которые были лишь сигналами или видимыми знаками, были сделаны вещами означенными и почитаемы как Тело Христово. И тем самым вообще люди обманываются, принимая вещи, сказанные в некоторой Широте, без всякой вообще. Тем самым иудеи были обмануты относительно заповеди о субботе, обвиняя нашего Спасителя за исцеление больных, а Его Учеников за срывание колосьев в тот день. И этим прискорбным заблуждением они были обмануты до разрушения, при нападении Помпея великого, совершенном в тот день; из-за чьего суеверного соблюдения они не могли защитить себя или выполнить какую-либо работу вообще.

Третье — A non causa pro causa, когда то выдается за причину, что не является таковой, или не в том смысле, который выводится. На этом следствии закон Магомета запрещает употребление Вина; и его Преемники упразднили Университеты. Этим также многие Христиане осуждали литературу, неправильно понимая совет святого Павла, который советует не более чем остерегаться Философии. На этом Основании были построены заключения Гадателей в их Аугуриальных и Трипудиарных гаданиях; собирая предзнаменования из голоса или пищи Птиц и соединяя События с причинами без всякой связи. Отсюда также основаны грубые ошибки в лечении многих болезней: не только от последнего лекарства и симпатических Рецептов, но Амулетов, Заклинаний и всех заклинательных применений; выводя эффекты не только из несогласующихся причин, но вещей, лишенных всякой эффективности вообще.

The Alcoran endures neither Wine nor Universities.

Четвертое — Заблуждение Следствия; которое, если строго брать, может быть ошибочным умозаключением в отношении антецедентности или консеквентности; как заключать из положения антецедента к положению консеквента или из удаления консеквента к удалению антецедента. Это обычно совершается, когда в соединенных Суждениях Термины примыкают случайно. Это часто встречается в Ораторских умозаключениях; и так Фарисеи, потому что Он общался с Мытарями и Грешниками, обвиняли святость Христа. Но если это Заблуждение брать широко, оно совершается в любом порочном умозаключении, нарушающем правила хорошего следствия; и так оно может быть очень широким и охватывать все ложные умозаключения против установленных Законов Логики: Но наиболее обычные непоследовательности — от частностей, от отрицаний и от утвердительных заключений во второй фигуре, в чем, действительно, нарушения наиболее часты, а их обнаружения не трудны.

ГЛАВА V О Доверчивости и Вялости.

Третья причина общих Ошибок — Доверчивость людей, то есть легкое согласие с тем, что навязывается, или вера с первого слуха в то, что передается другими. Это слабость в понимании, без проверки соглашающаяся с вещами, которые по своей Природе и Причинам не несут убеждения; благодаря чему люди часто проглатывают ложь за истину, сомнительное за достоверное, осуществимое за возможное и вещи невозможные как возможности сами по себе. Что, хотя и слабость Интеллекта и наиболее обнаруживаемо в вульгарных головах; однако иногда случалось с более мудрыми мозгами и большими продвигателями Истины. Таким образом, многие мудрые Афиняне настолько забыли свою Философию и природу человеческого производства, что опустились до веры, что происхождение их Нации было от Земли и не имело иного начала, кроме семенной природы и утробы их великой Матери. Таким образом, не без удивления, как те ученые Арабы столь покорно отдали свою веру абсурдам Алкорана. Как благородный Гебер, Авиценна и Альманзор могли оставаться удовлетворенными природой и причинами Землетрясений, переданными из учения их Пророка; то есть, от движения великого Быка, на чьих рогах уравновешена вся земля. Как их вера могла опуститься столь низко, чтобы допустить их поколения на Небесах, совершаемые запахом Цитрона, или что блаженство их Рая должно состоять в Юбилее совокупления, то есть коиции одного акта, продленного на пятьдесят лет. Таким образом, почти сверх удивления, как вера разумных существ могла когда-либо подчиниться Идолопоклонству: и доверчивость тех людей едва ли заслуживает доверия (без презумпции второго Грехопадения), которые могли верить в Божество в работе своих собственных рук. Ибо хотя в том древнем и распространенном обожании Идолов, для Жрецов и более тонких голов, поклонение, возможно, могло быть символическим, и как те Образы некоторым образом относились к их Божествам; однако Идолопоклонство было прямым и откровенным у Народа; чья доверчивость безгранична, кого можно заставить поверить, что что угодно есть Бог; и можно заставить поверить, что Бога нет вовсе.

И как Доверчивость есть причина Ошибки, так Недоверие зачастую — не наслаждения истиной; и это не только упорное недоверие, благодаря которому мы не хотим признать согласие с тем, что разумно выведено, но любая Академическая оговорка в вопросах легкой истины, или скорее скептическое неверие против доказательств разума и чувств. Ибо это концепции, случающиеся с мудрыми людьми, столь же абсурдные, как представления дураков и доверчивость народа, который беспорядочно проглатывает что угодно. Ибо это не только уничижительно для мудрости Бога, Который предложил Мир нашему знанию и тем самым понятие о Себе; но также умаляет интеллект и чувство человека, прямо расположенного для этого исследования. И потому, hoc tantum scio, quod nihil scio, не должно приниматься в абсолютном смысле, но выражается сравнительно с числом вещей, о которых наше знание невежественно. И не оправдает неудовлетворенность тех, кто ссорится со всеми вещами или спорит о вопросах, относительно истинности которых мы имеем убеждение от разума или решение от непогрешимых и необходимых условий чувств. И потому, если кто утверждает, что земля движется, и не хочет верить с нами, она стоит на месте; потому что у него есть вероятные причины для этого, а у меня нет непогрешимого чувства, ни разума против этого, я не буду ссориться с его утверждением. Но если, подобно Зенону, он будет ходить, и все же отрицать, что есть какое-либо движение в Природе, безусловно, этот человек был создан для Антицеры и был бы подходящим спутником для тех, кто, имея представление, что они мертвы, не может быть убежден в общество живых.

Obstinate and irrational Scepticism, justly censured.

Четвертое — Вялость или пренебрежение Исследованием, даже вопросов, в которых мы сомневаемся; скорее веря, чем идя смотреть; или сомневаясь с легкостью и gratis, чем веря с трудностью или покупкой. Благодаря чему, либо от темпераментной неактивности, мы не готовы привести в исполнение внушения или диктаты разума; либо от довольства и согласия с каждым видом истины, мы обнимаем тень ее или столько, сколько может смягчить ее справедливые и существенные приобретения. Если бы наши праотцы сидели в этих решениях, или если бы их любопытство было сидячим, кто преследовал знание вещей через все углы природы, лицо истины было бы скрыто от нас, чье сияние в некоторой части их усердие открыло.

Безусловно, пот их трудов не был соленым для них, и они находили наслаждение в пыли своих усилий. Ибо, вне сомнения, в Знании нет незначительной трудности; и Истина, которую мудрые люди говорят, лежит в Колодце, не восстановима эксантляцией. Это было бы некоторым смягчением Проклятия, если бы in sudore vultus tui было ограничено телесными упражнениями, и все еще оставался Рай или неколючее место знания. Но ныне наши понимания затмеваются, равно как и наши темпераменты ослаблены, мы должны прибегнуть к путям исправления и зависеть от освещения наших усилий. Ибо, так мы можем в некоторой мере исправить наши первичные руины и построить себя Людьми снова. И хотя попытки некоторых были стремительными, и их Исследования столь дерзкими, чтобы войти в команду пылающих мечей, и потеряли себя в попытках выше человечности; однако Исследования большинства отклонились по пути и устали в трезвой окружности Знания.

И это причина, почему некоторые переписывали что угодно; и хотя они не могут не сомневаться в этом, однако ни делают Эксперимент чувством, ни Исследование разумом; но живут в сомнениях о вещах, чье удовлетворение в их собственной власти; что есть, действительно, непростительная часть нашего невежества и может, возможно, заполнить обвинение последнего дня. Ибо, не подчиняясь диктатам Разума и пренебрегая криками Истины, мы терпим неудачу не только в доверии наших начинаний, но и в намерении самого человека. Что, хотя более простительно в обычных конституциях и таких, которые не созданы сверх способности избитых понятий, однако непростительно осудит некоторых людей, которые, получив отличные дарования, все же сидели по пути и сорвали намерение своих обязательств. Ибо безусловно, как некоторые люди согрешили в принципах человечности и должны ответить за то, что не были людьми, так другие оскорбляют, если они не больше. Magis extra vitia, quam cum virtutibus, похвалило бы тех: Эти не извинительны без Превосходства. Ибо великие конституции, и такие, которые созвездиями направлены к знанию, не делают ничего, пока не превзойдут всех; они не дотягивают до самих себя, если не идут дальше других; и не должны сидеть под степенью Достойных. Бог не ожидает сияния от малых Звезд; но если бы Солнце не освещало все, это был бы грех в Природе. Ultimus bonorum не извинит каждого человека, и недостаточно для всех держать общий уровень: Имена людей должны не только отличать их: Человек должен быть чем-то, чем люди не являются, и индивидуальным в чем-то помимо своего надлежащего Имени. Таким образом, пока это не превышает границ разума и скромности, мы не можем осуждать сингулярность, Nos numerus sumus — девиз множества, и по этой причине они Дураки. Ибо вещи, по мере того как они отступают от единства, тем больше они приближаются к несовершенству и Деформации; ибо они держат свое совершенство в своих Простотах и по мере того, как они ближе всего приближаются к Богу.

Ныне, как есть много великих Умов, подлежащих осуждению, которые пренебрегли приращением Искусств и усердным преследованием знания; так есть немало очень достойных жалости, чье усердие, не сопровождаемое природными частями, они потели с малой целью и катили камень напрасно. Что главным образом проистекает из природной неспособности и гениальной нерасположенности, по крайней мере, к тем частностям, к которым они применяют свои усилия. И это одна причина, почему, хотя Университеты полны людей, они зачастую пусты от знаний: Почему, как есть некоторые люди, делающие много без знаний, так другие — мало с ним, и немногие, достигающие какой-либо меры его. Ибо многие головы, которые предпринимают это, никогда не были квадратированы или срублены для этого. Есть не только отдельные люди, но целые Нации, не расположенные к знаниям; для чего требуется не только образование, но и беременная Минерва и плодовитая Конституция. Ибо Мудрость Бога разделила Гений людей согласно различным делам Мира: и варьировала их склонность согласно разнообразию Действий, которые должны быть выполнены в нем. Что они, кто не рассматривает, грубо бросаясь на профессии и образы жизни, неравные их природам; обесчещивают не только себя и свои Функции, но извращают гармонию всего Мира. Ибо, если бы Мир шел, как Бог предписал его, и каждый был бы занят в пунктах, согласных их Природам, Профессии; Искусства и Содружества восстали бы сами собой; и не нужен был бы нам Фонарь, чтобы найти человека в Афинах.

Universities why many times full of Scholars, and empty of Learning.

The natural genius or inclination, have much to be regarded in the choice of a Profession.

ГЛАВА VI О приверженности Древности.

Но смертельнейший враг Знания, и то, что совершило величайшую экзекуцию над истиной, была безапелляционная приверженность Авторитету, и более особенно, установление нашей веры на диктатах Древности. Ибо (как может заметить каждая способность) большинство людей настоящих Веков столь суеверно смотрят на прошлые Века, что Авторитеты одних превышают причины других: Чьи личности, действительно, будучи далеко удаленными от наших времен, их работы, которые редко у нас проходят неконтролируемыми, либо современниками, либо непосредственными преемниками, ныне стали вне дистанции Завистей: и чем дальше удалены от нынешних времен, тем более задуманы приближаться ближе к самой истине. Ныне тем самым, мне кажется, мы явно обманываем себя и широко уходим с пути Истины.

Immoderate respect unto Antiquity, a general cause of Error.

Ибо, во-первых, люди тем самым налагают оковы на свое время, чего не должна была бы терпеть изобретательность ни одного века и чего, по правде говоря, никогда не требовала самонадеянность ни одного из них. Так, Гиппократ около 2000 лет назад не считал несправедливостью ни изучать, ни опровергать учения своих предшественников; Гален поступал так же, а Аристотель — более всех прочих. И все же никто из них не считал себя непогрешимым и не излагал свои суждения как неопровержимые истины; напротив, когда они представляли собственные открытия или отвергали мнения других, они действовали с рассудительностью и изобретательностью, утверждая свои положения не только с большой основательностью, но и подчиняя их исправлению будущими открытиями.

Во-вторых, люди, преклоняющиеся перед прошлыми временами, не учитывают, что те времена когда-то были настоящими; то есть такими же, как наши в данный момент, и мы сами для тех, кто придет после, — как они для нас сейчас. Как мы полагаемся на них, так и они будут полагаться на нас и превозносить нас в будущем, хотя сейчас мы сами себя осуждаем. Эта нелепость ежедневно совершается среди нас, даже в оценке и порицании нашего собственного времени. И, говоря беспристрастно, старики, от которых мы должны были бы ожидать величайшего примера мудрости, более всех предаются этой глупости; они хвалят дни своей юности, которые едва помнят, а если и помнят, то плохо понимали; они превозносят те времена, о которых в свои молодые годы слышали, как их отцы осуждали их, и осуждают те времена, которые седые головы их потомков будут хвалить. И таков нрав многих умов — превозносить дни своих предков и сетовать на порочность нынешних времен. Однако они не могут сделать это достойно без заимствованной помощи и сатир времен минувших, осуждая пороки своего времени выражениями, описывающими пороки времен, которые они восхваляют, что не может не свидетельствовать об общности порока в обоих случаях. Гораций, Ювенал и Персий поэтому не были пророками, хотя их строки, казалось, указывали на наши времена. Существует определенный перечень пороков, совершаемых во все века и порицаемых всеми авторами, который будет существовать, пока существует человеческая природа; будучи сведенными в общие места, они могут служить для любой темы и никогда не устареют до самого Страшного суда.

В-третьих, свидетельства древности и то, что принимается нами как пророческое, не всегда были столь точными, если вдуматься, чтобы подвергать проверке излагаемое ими учение. Ибо некоторые, причем самые проницательные из них, оставили нам немало ложных сведений, которые можно опровергнуть не только критическим и коллективным разумом, но и обычным, житейским наблюдением.

Примеров тому немало у Аристотеля во всей его «Книге о животных»; мы приведем лишь три из его «Проблем», содержащихся в одном разделе. Первая вопрошает, почему человек кашляет, а бык или корова — нет; тогда как, вопреки этому, крестьяне часто наблюдают обратное, что подтверждается теми, кто специально писал о сельском хозяйстве (De Re Rustica) и предлагал различные средства от этого. Почему вьючные животные, такие как лошади, волы и ослы, не отрыгивают, тогда как на самом деле часто наблюдается обратное, о чем также пишет Колумелла. И в-третьих, почему только у человека седеют волосы? Тогда как не может ускользнуть от глаз и обычного наблюдения всех людей, что лошади, собаки и лисы седеют с возрастом в наших краях, а в более холодных регионах — и многие другие животные. И хотя благоприятные толкования могут несколько смягчить строгость этих допущений, вряд ли что-то может оправдать утверждение в четвертой книге его «Метеорологики», что соль легче растворяется в холодной воде, как и утверждение Диоскорида, что ртуть лучше всего сохраняется в сосудах из олова и свинца.

Другие авторы часто пишут сомнительно даже в тех вопросах, где ожидается строгая и определенная истина, смягчая свои утверждения словами «говорят», «передают», «возможно»: как Диоскорид, Гален, Аристотель и многие другие. Иные пишут по слухам, принимая на веру большую часть того, что изложили, чьи тома являются лишь более изящными сборниками, почерпнутыми из уст или со страниц других авторов; как можно заметить у Плиния, Элиана, Афинея и многих других. Немало и тех, кто занимается переписыванием, подписывая своими именами труды других людей и просто копируя почти все, что они написали. Латиняне переписывали греков, греки и латиняне — друг друга.

Так Юстин заимствовал все у Трога Помпея, а Юлий Солин, по сути, переписал Плиния. Так Лукиан и Апулей обошлись с Луцием из Патр: оба жили в одно время и оба переписывали одного и того же автора в тех знаменитых книгах, озаглавленных одним как «Луций», а другим — «Золотой осел». В той же мере Симократ в своем трактате «О Ниле» поступил с Диодором Сицилийским, что можно заметить в работе, приложенной к Геродоту и переведенной Юнгерманном. Так Эратосфен полностью перевел Тимофея «Об островах», не сохранив даже предисловия. То же самое сообщает Страбон об Эвдоре и Аристоне в трактате под названием «О Ниле». Климент Александрийский заметил много примеров этого среди греков; а Плиний в своем предисловии говорит совершенно прямо, что, сопоставляя своих авторов и сравнивая их работы, он обычно обнаруживал, что предшественники были переписаны дословно теми, кто шел следом, а их оригиналы даже не упоминались. Его «Метаморфозы». Не говоря уже о том, насколько остроумнейшее произведение Овидия обязано Парфению Хиосскому; даже прославленный Вергилий заимствовал почти во всех своих трудах: свои «Эклоги» — у Феокрита, «Георгики» — у Гесиода и Арата, «Энеиду» — у Гомера, вторую книгу которой, содержащую подвиг Синона и Троянского коня (как замечает Макробий), он дословно заимствовал у Писандра. Наша собственная профессия не является исключением в этом отношении. Так Орибазий, Аэций и Эгинета, по сути, переписали Галена. Но Марцелл Эмпирик, оставивший знаменитый труд «О лекарствах», слово в слово переписал всего Скрибония Ларга «О составе лекарств», не пропустив даже его заключительную часть. Таким образом, мы можем понять, что древние были лишь людьми, такими же, как мы сами. Практика переписывания в наши дни не была чудовищем в их времена: плагиат не родился вместе с книгопечатанием, а начался в те времена, когда кражи были затруднительны, а малочисленность книг едва ли нуждалась в этом изобретении.

The Antiquity, and some notable instances of Plagiarism, that is, of transcribing or filching Authors.

И они не только широко использовали других авторов, но часто делали это без упоминания их имен. Аристотель, который, по-видимому, заимствовал многое у Гиппократа, в самом благоприятном толковании упоминает его лишь однажды, и то мимоходом, без ссылки на его нынешнее учение. В своей «Политике». Вергилий, столь многим обязанный Гомеру, не упоминает его имени во всех своих трудах; а Плиний, который, по-видимому, заимствует многих авторов из Диоскорида, не обратил на него никакого внимания. Я хотел бы, чтобы люди не продолжали украшать себя чужими перьями. Страх разоблачения, а не искренняя изобретательность, заставляет прибегать к цитатам, а не к переписыванию; впрочем, плагиат многих не вызывает особого внимания, на что великие авторы могут жаловаться, а малые — не могут не замечать.

В-четвертых, пока мы так рьяно придерживаемся древности и свидетельств старших времен, мы должны учитывать их баснословное состояние. Древний автор, который написал «Περὶ ἀπίστων», или «О невероятном», часть которого дошла до нас. И мы не будем отрицать этого, если вспомним лживость Греции, от которой мы получили большинство рассказов, и то, что значительная часть древних времен самими греками называлась «мифической», то есть составленной или набитой баснями. И, конечно, баснословная склонность тех дней была больше, чем когда-либо после; они кишели баснями и из столь скудных оснований черпали намеки для вымыслов, отравляя мир навсегда; насколько они преуспели в этом, можно проиллюстрировать на примере Палефата в его книге «О невероятных сказаниях». Басня об арфе Орфея и т. д., откуда она возникла. Та басня об Орфее, который мелодией своей музыки заставлял леса и деревья следовать за ним, возникла на скудном основании; ибо была группа безумных женщин, удалившихся на гору, откуда, будучи успокоенными его музыкой, они спустились с ветвями в руках, что для баснословности тех времен послужило достаточным основанием, чтобы прославить для всего потомства магию арфы Орфея и ее силу притягивать бездушные деревья вокруг. То, что Медея, знаменитая колдунья, могла омолаживать и делать стариков снова молодыми, было не чем иным, как тем, что благодаря знанию трав у нее был рецепт, чтобы сделать седые волосы черными и вернуть старые головы к цвету юности. Басня о Герионе и Цербере с тремя головами была такова: Герион был из города Трикариния, то есть «трехголового», а Цербер из того же места был одной из его собак, которая, забежав в пещеру в погоне за быками своего хозяина, была силой вытащена Гераклом из того места, откуда умы тех дней утверждали не что иное, как то, что Геракл спустился в ад и вывел Цербера в обитель живых. На подобных основаниях возник вымысел о Бриарее, который, живя в городе под названием Гекатонхирия, заставил фантазию тех времен приписать ему сто рук. Достаточным основанием было придумать крылья Дедалу в том, что он выскользнул из окна от Миноса и уплыл со своим сыном Икаром: который, мудро держа курс, спасся; но его сын, неся слишком высокие паруса, утонул. То, что Ниоба, плача над своими детьми, превратилась в камень, было не чем иным, как тем, что при жизни она воздвигла над их могилами мраморную гробницу. Когда Актеон погубил себя собаками и расточительными спутниками охоты, они сочинили торжественную историю о том, как он был растерзан своими гончими. И на подобных основаниях было воздвигнуто людоедство коней Диомеда. Поедание человеческой плоти. На столь же скудном основании была построена басня о Минотавре; ибо некий Тавр, слуга Миноса, зачал ребенка от его госпожи Пасифаи, отчего младенец был назван Минотавром. Теперь это для баснословности тех времен было сочтено достаточным, чтобы обвинить Пасифаю в скотоложстве или допущении совокупления с быком; и в последующие века дало намек на порочность Домициану, чтобы воплотить басню в реальность. Подобным образом, как прямо излагает Диодор, родилась знаменитая басня о Хароне; который, будучи не кем иным, как обычным перевозчиком Египта, перевозившим мертвые тела из Мемфиса, был сделан греками перевозчиком ада, и после о нем были сочинены торжественные истории. Наконец, нам не нужно распространяться, если верно то, что послужило основанием для рождения Кастора и Елены из яйца, потому что они родились и воспитывались в верхней комнате, согласно слову «ὦον», которое у лакедемонян имело также и это значение.

В-пятых, мы аплодируем многим вещам, изложенным древними, которые сами по себе являются лишь обычными и не дотягивают до наших собственных концепций. Так, мы обычно превозносим, и наши речи не могут избежать изречений мудрецов Греции. «Познай самого себя» Фалеса, «Знай время» Питтака, «Ничего сверх меры» Клеобула; которые, тем не менее, если говорить беспристрастно, являются лишь вульгарными моральными наставлениями, не несущими в себе ничего выше уровня или за пределами сиюминутной сентенциозности обычных представлений у нас. Так мы возвеличиваем апофтегмы или прославленные ответы мудрости, многие из которых можно увидеть у Лаэрция, больше — у Ликосфена, немало — во второй книге Макробия, в остротах Цицерона, Августа и комических умов тех времен: в большинстве из которых нет ничего, чем можно было бы восхищаться, и они, по-моему, превосходят не только в ответах мудрецов, но и в проявлениях общества и любезностях наших времен. И так мы восхваляем их изречения или пословицы; и Эразм приложил много усилий, чтобы составить их сборники, из которых, однако, большая часть, я полагаю, беспристрастными судьями будет сочтена не экстраординарной: и может быть сопоставлена, если не превзойдена, таковыми у более необразованных народов и многими нашими собственными.

В-шестых, мы приводим авторитеты в пунктах, которые в этом не нуждаются, и вводим свидетельства древних писателей, чтобы подтвердить вещи, очевидно принимаемые на веру, и с которыми согласился бы любой разумный слушатель без них; такие как: «Никто из смертных не бывает мудр во все часы», «Нет ничего прекраснее и лучше добродетели», «Любовь побеждает все», «Истина — нечто выдающееся». Все это, хотя и является вещами известными и вульгарными, часто приводится многими людьми, и хотя это тривиальные истины в наших устах, но, отмеченные у Платона, Овидия или Цицерона, они становятся почитаемыми изяществами. Чтобы привести лишь один пример из многих сотен, с которыми мы сталкиваемся во время письма. Антоний Гевара, этот элегантный испанец, в своей книге под названием «Циферблат принцев» начинает свое послание так: «Аполлоний Тианский, споря с учениками Иарха, сказал, что среди всех природных склонностей нет ничего более естественного, чем желание, которое есть у всех, сохранить жизнь». Что, будучи признанной истиной и истиной, признаваемой всеми, было излишней аффектацией — выводить ее авторитет из Аполлония или искать подтверждение этому так далеко, как в Индии, и у ученых учеников Иарха. Что, не является ли это тем же самым, что подкреплять общие достоинства и принципы, известные сами по себе, авторитетом математиков; или думать, что человек должен верить, что целое больше своих частей, скорее на авторитете Евклида, чем если бы это было предложено само по себе; я оставляю на второе и более мудрое размышление всех людей. Это, безусловно, практика, которая отдает педантизмом; остаток ребячества, который мы не стряхнули со школьной скамьи; где, будучи приправленными второстепенными сентенциями, из-за пренебрежения к более высоким исследованиям, они предписывают нашим более зрелым ушам и никогда не изнашиваются, кроме как вместе с нашей памятью.

A pedantical vanity to quote Authors in matters of common sense or of familiar acknowledgement.

Наконец, пока мы так преданно придерживаемся древности в одних вещах, мы не учитываем, что оставили их в нескольких других. Ибо они, действительно, были не только несовершенны в понимании некоторых вещей, но либо невежественны, либо ошибочны во многих других. Они не понимали движения восьмой сферы с запада на восток и поэтому считали долготу звезд неизменной. Они считали жаркий пояс необитаемым и тем самым сделали бесполезной самую прекрасную часть Земли. Но мы теперь знаем, что она очень хорошо заселена, и обитание там считается столь счастливым, что некоторые сделали ее истинным местом рая; и были настолько далеки от того, чтобы считать ее необитаемой, что сделали ее первым местом обитания всех. Многие из древних отрицали антиподов, а некоторые — под угрозой наказания за противоположные утверждения; но опыт наших расширенных навигаций теперь может подтвердить их вне всякого сомнения. Полностью отказавшись от них в одних вещах, может быть не самонадеянно исследовать их в других; но, безусловно, крайне неразумно придерживаться их во всем, как если бы они были непогрешимы или не могли ошибаться ни в чем.

Some remarkable mistakes among the Ancients.

ГЛАВА VII. Об авторитете.

И не только решительное преклонение перед древностью является могущественным врагом знания, но и любая уверенная приверженность авторитету или отказ от собственных суждений на основании свидетельства века или автора, кем бы он ни был.

Ибо, во-первых, говоря в общем, аргумент от авторитета к более мудрым исследованиям — это лишь более слабый вид доказательства; это лишь топическое доказательство, и, как мы его называем, неискусственный аргумент, зависящий от голого утверждения: в котором, не объявляя причин, свойств или дополнений того, во что мы верим, он не несет с собой разумных побуждений к знанию. И поэтому, «Contra negantem principia», «Ipse dixit» или «Oportet discentem credere», хотя и являются постулатами, весьма пригодными для начального обучения; тем не менее их авторитеты временны и не должны приниматься за пределами несовершеннолетия нашего интеллекта. Ибо наши продвинутые убеждения не должны строиться на диктатах, но, получив вероятные побуждения к истине, мы становимся эмансипированными от свидетельских обязательств и должны воздвигать их на более верном основании разума.

Authority (simply) but a mean argument especially.

Во-вторых, для разумных размышлений он не имеет места в некоторых науках, мал в других и претерпевает много ограничений даже там, где он наиболее признан. В математике. Он не имеет силы в математике, особенно в ее материнской части, арифметике и геометрии. Ибо эти науки, делая выводы из достоинств и принципов, известных самих по себе, не получают удовлетворения от вероятных причин, тем более от голых и безапелляционных утверждений. И поэтому, если бы все Афины постановили, что в каждом треугольнике две стороны, какие бы ни были взяты, больше оставшейся стороны, или что в прямоугольных треугольниках квадрат, построенный на стороне, противолежащей прямому углу, равен квадратам, построенным на сторонах, содержащих прямой угол: хотя в этом есть определенная истина, геометры, тем не менее, не получили бы удовлетворения без доказательства этого. Это правда, по вульгарности философов, есть много пунктов, в которые верят без доказательства; и если человек утверждает вслед за Птолемеем, что Солнце больше Земли, он вряд ли встретит какое-либо противоречие: к чему, однако, астрономы не согласятся без какого-либо убедительного аргумента или доказательного подтверждения этого. И поэтому, безусловно, из всех людей философ не должен быть клянущимся; ибо клятва, которая является концом споров в законе, не может определить ничего здесь; и самые глубокие таинства или отчаянные проклятия не имеют силы убеждать там, где должны побуждать только разум и необходимые средства.

В натурфилософии, более широко преследуемой среди нас, он имеет лишь слабое значение; и медицине. Ибо она также, исходя из установленных принципов, ожидает удовлетворения от научных прогрессий, таких, которые порождают верное рациональное убеждение. Ибо если бы авторитет мог подтвердить утверждения философии, мы могли бы считать, что снег черен, что море — лишь пот Земли, и многие подобные нелепости. Тогда Аристотель был несправедлив, нападая на Мелисса, отвергая утверждения Анаксагора, Анаксимандра и Эмпедокла; тогда мы были также неблагодарны к нему самому; от которого наши юношеские начинания, принимая многие вещи на его авторитете, наши зрелые и вторичные исследования вынуждены оставить эти восприятия и придерживаться более близкого отчета разума. И хотя это не необычно, даже в философских трактатах, перечислять авторов, тем не менее, причины обычно вводятся, и для изобретательных читателей они несут удар в убеждении. И, конечно, если мы считаем разумным среди нас самих и не вредным для рациональных авторов не поддерживать их мнения дальше, чем они подкреплены твердыми причинами: безусловно, с более извинительной сдержанностью мы можем съежиться перед их голыми свидетельствами; чей аргумент лишь ненадежен и существует на милости наших согласий.

В морали, риторике, праве и истории, я признаю, частое и допустимое использование свидетельств; и все же здесь я замечаю, что оно не безгранично, а допускает много ограничений. Так, в праве, как гражданском, так и божественном: только то считается законным свидетельством, которое получает подтверждение из уст по крайней мере двух свидетелей; и это не только для предотвращения клеветы, но и для обеспечения от ошибки; тогда как, тем не менее, твердый разум одного человека так же достаточен, как крик целой нации; и с непредубежденным восприятием порождает столь же твердую веру, как авторитет или совокупное свидетельство многих сотен. Ибо разум, будучи самим корнем нашей природы, и принципы его общие для всех, то, что против законов истинного разума или безошибочного понимания любого одного, если правильно понято; должно быть отвергнуто всеми нациями и отвергнуто даже человечеством.

Опять же, свидетельство имеет малую силу, если оно выведено от людей вне их собственной профессии; так, если Лактанций утверждает, что фигура Земли плоская, или Августин отрицает, что есть антиподы; хотя они и почтенные отцы Церкви и всегда должны быть почитаемы, все же их авторитеты не окажутся достаточными, чтобы обосновать веру в это. Тогда как, тем не менее, твердый разум или подтвержденный опыт любого человека весьма одобряем в какой бы то ни было профессии. Так Раймунд Себунд, врач из Тулузы, помимо своих ученых диалогов «О человеческой природе», написал естественную теологию; демонстрируя в ней атрибуты Бога и пытаясь сделать то же самое в большинстве пунктов религии. Так Гуго Гроций, гражданский юрист, написал отличный трактат об истинности христианской религии. В котором, наиболее рационально излагая себя, их работы будут приняты большинством, кто их понимает, и их причины принуждают к вере даже предубежденных читателей. И действительно, авторитеты людей никогда не были столь внушительны; чтобы некоторые их не отвергли, даже в их собственных профессиях. Так Аристотель, утверждая рождение младенца или время его вынашивания, простирается иногда до одиннадцатого месяца, но Гиппократ, утверждая, что оно не превышает десятого: Адриан, император в торжественном процессе, решил в пользу Аристотеля; но Юстиниан много лет спустя принял сторону Гиппократа и отменил декрет другого. Так советы не только осуждали частных лиц, но и декреты и акты друг друга. Так Гален после всего своего почитания Гиппократа в некоторых вещах отпал от него. Авиценна во многих — от Галена; и другие, сменявшие его. И хотя исключительность Парацельса невыносима, который, щадя только Гиппократа, поносил не только авторов, но почти всю ученость, которая была до него; все же не намного менее вредно для знания упрямо и неубедительно принимать сторону кого-либо одного. Каковое настроение, к несчастью, овладевает многими, они из-за предубеждения удалились в партии и, презирая суверенитет истины, мятежно поддерживали частные разделения ошибки.

Более того, свидетельство в исторических пунктах, и где оно неизбежно в использовании, не имеет вывода в отрицательном, и не является следствием того, что Геродот, не написав ничего о Риме, поэтому не было такого города в его время; или потому что Диоскорид не упомянул рог единорога, поэтому нет такой вещи в природе. Действительно, намереваясь точное перечисление медицинских материалов, упущение этого дает некоторую вероятность, что оно не использовалось древними, но не заключит несуществование этого. Ибо так мы можем уничтожить многие простые вещи, неизвестные его исследованиям, как сенна, ревень, безоар, амбра и многие другие. Тогда как действительно разум человека не имеет такого ограничения; заключая не только утвердительно, но и отрицательно; не только утверждая, что нет величины за последними небесами, но также отрицая, что есть какая-либо пустота внутри них. Хотя признано, что утвердительное имеет прерогативу вывода, и «Barbara» поглощает мощную демонстрацию.

Наконец, странные рассказы, сделанные авторами, могут достаточно обескуражить наше приверженность авторитету; и в которые, если мы верим, мы должны быть склонны проглотить что угодно. Так Василий скажет нам, что змей ходил прямо, как человек, и что тот зверь мог говорить до грехопадения. Тостат заставил бы нас поверить, что Нил увеличивается каждое новолуние. Леонардо Фиораванти, итальянский врач, помимо многих других секретов, приписывает себе открытие одного касательно постенницы; то есть, что она никогда не растет на виду у Полярной звезды. «Doue si possa vedere la stella Tramontana», в чем насколько он далек от истины, легко обнаружимо для каждого, кто имеет достаточно астрономии, чтобы знать ту звезду. Франциск Санций в похвальном комментарии на эмблемы Альциата утверждает, и это из опыта, что у соловья нет языка. «Avem Philomelam lingua carere pro certo affirmare possum, nisi me oculi fallunt». Что если кто-то на время поверит на его опыте, он может на досуге опровергнуть это своим собственным. Какой дурак почти поверил бы, по крайней мере, какой мудрый человек полагался бы на то противоядие, изложенное Пиерием в его иероглифах против укуса скорпиона? то есть, сидеть на осле лицом к его хвосту; ибо так боль покидает человека и переходит в зверя. Это было бы, по-моему, лишь неудобным рецептом от квартальной лихорадки (и все же, возможно, таким же хорошим, как многие другие используемые) прибегнуть к рецепту Саммоника; то есть, положить четвертую книгу Илиады Гомера под голову, согласно предписанию того врача и поэта, «Mæoniæ Iliados quartum suppone trementi». Глазная медицина. Есть, конечно, немногие, у кого есть вера проглотить, или надежда достаточно экспериментировать коллирий Альберта; который обещает странный эффект, и такой, который воры сочли бы неоценимым, то есть, заставить видеть в темноте: все же столько, согласно его рецепту, сделает правый глаз ежа, сваренный в масле и сохраненный в медном сосуде. Столь же странно это, и для порочных склонностей стоило бы ночевки с Лаис, что изложено в Киранидах; Десять тысяч драхм. что левый камень ласки, завернутый в кожу ослицы, способен обезопасить невоздержанность от зачатия.

Эти, вместе с роями других, люди изложили в своих писаниях, чьи истины поддерживаются только их авторитетами: Но будучи ни согласными разуму, ни соответствующими эксперименту, их утверждения для нас не являются аксиомами: Мы ценим это как вещи несказанные и считаем их лишь в списке ничего. Я хотел бы, чтобы в этом химики были более скупы: которые, чрезмерно превознося свои препараты, вовлекают любопытство многих и обманывают безопасность большинства. Ибо если бы эксперименты отвечали их похвалам, Камень и квартальные лихорадки не были бы позорными для врачей: мы могли бы презирать тот первый и самый неудобный афоризм Гиппократа, «Ars longa vita brevis». ибо, конечно, то искусство было бы скоро достигнуто, которое имеет столь общие средства; и жизнь не могла бы быть короткой, если бы были такие, чтобы продлить ее.

ГЛАВА VIII. Краткое перечисление авторов.

Теперь, поскольку мы рассуждали об авторитете, и вряд ли есть какая-либо традиция или популярная ошибка, но она также изложена каким-то хорошим автором; мы предпримем краткое обнаружение таких, которые в большей части дали авторитет этому: которые, хотя и отличные и полезные авторы, все же, будучи либо транскриптивными, либо следующими общим рассказам, их отчеты не должны быть проглочены целиком или приняты без всякой осмотрительности. В ком «ipse dixit», хотя это не мощный аргумент ни в ком, все же менее аутентичен, чем во многих других, потому что они излагают не свои собственные опыты, а утверждения других, и пишут от других, как поздние перья от них.

1. Первый по порядку, как и по времени, будет Геродот из Галикарнасса, отличный и очень элегантный историк; чьи книги истории были так хорошо приняты в его собственные дни, и при их репетиции на Олимпийских играх они получили имена девяти Муз; и продолжали быть в таком уважении до нисходящих веков, что Цицерон назвал его «Historiarum parens». И Дионисий, его соотечественник, в послании к Помпею, после явного сравнения, отдает ему предпочтение перед Фукидидом; все это, тем не менее, он получил от некоторых стиль «Mendaciorum pater». Его авторитет был сильно ущемлен Плутархом, который, будучи обижен на него, как Полибий был на Филарха за слишком холодное высказывание о своих соотечественниках, оставил особый трактат «De malignitate Herodoti». Но в этом последнем столетии Камерарий и Стефан вмешались и своими остроумными апологиями эффективно попытались опровергнуть аргументы Плутарха или кого-либо еще. Теперь в этом авторе, как можно заметить в нашем последующем рассуждении, и лучше различимо при прочтении его самого, есть много вещей, изложенных баснословно, и не должны быть приняты как истины: посредством чего, тем не менее, если кто-то будет обманут, автор не так виновен, как верующий. Ибо он действительно, подражая отцу-поэту, чью жизнь он также написал, и как Фукидид замечает, одинаково намереваясь как удовольствие, так и пользу своего читателя, окропил свою работу многими баснословностями; посредством чего, если кто-то будет введен в ошибку, он ошибается в намерении автора, который прямо признается, что пишет многие вещи по слухам, и забывает очень значительное предостережение его; то есть, «Ego quæ fando cognovi, exponere narratione mea debeo omnia: credere autem esse vera omnia, non debeo».

The Authors judgement, or a character given of some eminent Authors.

2. На втором месте Ктесий: Книдский, врач Артаксеркса, царя Персии, его книги часто цитируются древними писателями, и благодаря усердию Стефана и Родомана существуют некоторые фрагменты их в наши дни; он написал историю Персии и многие рассказы об Индии. В первой, как имеющий справедливую возможность узнать истину, и как Диодор утверждает, прочтение персидских записей, его свидетельство приемлемо. В его индийских отношениях, в которых содержатся странные и невероятные отчеты, его, безусловно, следует читать с приостановкой. Это были те, которые ослабили его авторитет у прежних веков; ибо как мы можем заметить, он редко упоминается без уничижительного родительного падежа в любом авторе. Аристотель, помимо частого недооценивания его авторитета, в своих книгах о животных называет его лжецом не менее двух раз, касательно семени слонов. Страбон в своей одиннадцатой книге оставил более жесткое осуждение его. «Equidem facilius Hesiodo & Homero, aliquis fidem adhibuerit, itémque Tragicis Poetis, quam Ctesiæ, Herodoto, Hellanico & eorum similibus». Но Лукиан говорил более ясно, чем кто-либо. «Scripsit Ctesias de Indorum regione, deque iis quæ apud illos sunt, ea quæ nec ipse vidit, neque ex ullius sermone audivit». Все же его отношения были подхвачены некоторыми последующими писателями, и многие из них возрождены нашим соотечественником, сэром Джоном Мандевилем, рыцарем и доктором медицины; который после тридцати лет странствий умер в Льеже и был там почетно похоронен. Он оставил книгу своих путешествий, которая была удостоена перевода на многие языки и теперь продолжается более трехсот лет; в ней он часто подтверждает баснословные отношения Ктесия и, кажется, подтверждает опровергнутые отчеты древности. Все это может быть принято в некоторых восприятиях морали, и для беременного изобретения может дать похвальную мифологию; но в естественном и правильном изложении оно содержит невозможности и вещи, несовместимые с истиной.

3. Есть книга «De mirandis auditionibus», приписываемая Аристотелю; другая «De mirabilibus narrationibus», написанная долго после Антигоном, другая также того же названия Плегоном Траллианским, переведенная Ксиландром, и с аннотациями Мерсия, все из которых оправдывают обещание своих названий и могут быть прочитаны с осторожностью. Что если кто-то будет также наблюдать в лекции Филострата, касательно жизни Аполлония, и даже в некоторых отрывках трезвого и ученого Плутарха; или не только в древних писателях, но будет держать осторожный глаз на Павла Венецианца, Иовия, Олая Магнуса, Ниерембергия и многих других: я думаю, его осмотрительность похвальна, и он может тем самым отклонить повод к ошибке.

4. Диоскорид Аназарбейский, он написал много книг по медицине, но шесть из них «De Materia Medica» нашли наибольшее уважение: он автор хорошей древности и использования, предпочтенный Галеном перед Кратевой, Памфилом и всеми, кто пытался подобное описание до него; все же все, что он излагает в них, не должно быть зачато как оракульное. Ибо помимо того, что, следуя войнам под Антонием, ход его жизни не позволил бы пунктуального экзамена во всем; есть много вещей касательно природы простых вещей, традиционно изложенных, и к которым, я полагаю, он не дал согласия сам. Это был бы отличный рецепт, и в его время, когда седла были редки в моде, очень большого использования, если бы было правдой то, что он излагает, что Vitex, или Agnus Castus, удерживаемый только в руке, предохраняет всадника от натирания. Это был бы странный эффект, и шлюхи оставили бы эксперимент савины, если бы это была правда, что он излагает о папоротнике, что только наступая на него, это вызывает внезапный аборт. Это было бы желательно правдой, и женщины боготворили бы его, если бы можно было сделать то, что он записывает о филлоне, ртути и других овощах, что сок мужского растения, выпитый, или листья, только примененные к гениталиям, определяет их зачатия к мужским. В этих отношениях, хотя он более скуп, его предшественники были очень многочисленны; и Гален об этом наиболее резко обвиняет Памфила. Многие подобной природы мы встречаем иногда у Орибазия, Аэция, Траллиана, Серапиона, Эвакса и Марцелла, из которых некоторые, не содержащие цвета истины, мы можем с первого взгляда отвергнуть их; другие, которые кажутся несущими некоторое лицо истины, мы можем свести к эксперименту. И здесь мы скорее выполним добрые услуги истине, чем какое-либо вред истине их рассказчикам, которые хорошо заслужили от последующих веков; от которых, получив концепции прежних времен, мы имеем более готовый намек на их соответствие с нашими, и можем соответственно исследовать и просеять их истины.