Но во всех исследованиях, касающихся практики добровольных и случайных добродетелей, для умов, не обремененных суеверными страхами, безопаснее всего решать против своих собственных склонностей и обезопасить себя от недостаточности, делая больше, чем они считают строго необходимым. Ибо в этом каждый человек может быть уверен, что если бы он обменялся условиями со своим зависимым, он ожидал бы большего, чем, со всем усилием своего пыла, он теперь заставит себя выполнить; и когда у разума нет установленного правила, а наши страсти стремятся ввести нас в заблуждение, это, безусловно, часть мудрого человека — ошибаться на стороне безопасности.
№ 82. СУББОТА, 29 ДЕКАБРЯ 1750 ГОДА.
Все Кастор покупает, так случится, что все он продаст.
Марциал. Эпиграммы XCVIII.
Кто покупает без рассудительности, покупает, чтобы продать.
СТРАННИКУ.
СЭР,
Не будет необходимости добиваться вашей доброй воли каким-либо формальным предисловием, когда я сообщу вам, что я давно известен как самый трудолюбивый и ревностный виртуоз, которого нынешний век имел честь произвести, и что неудобства были навлечены на меня неугасимым пылом любопытства и непоколебимой настойчивостью в приобретении произведений искусства и природы.
Было замечено с моего появления в мире, что у меня было что-то необычное в моем характере и что в мне появились очень рано признаки превосходного гения. Я всегда был врагом пустяков; игрушки, которые дарила мне мать, я немедленно ломал, чтобы обнаружить метод их структуры и причины их движений; из всех игрушек, которыми восхищаются дети, я ценил только свой коралл и, как только мог говорить, задавал, как Пейреск, бесчисленные вопросы, на которые служанки вокруг меня не могли ответить. По мере того как я становился старше, я был более задумчивым и серьезным и, вместо того чтобы забавляться детскими развлечениями, делал коллекции природных редкостей и никогда не ходил в поля, не принося домой камни необычных форм или насекомых каких-то необычных видов. Я никогда не входил в старый дом, из которого не уносил бы расписное стекло, и часто жалел, что я не один из того счастливого поколения, которое разрушало монастыри и обители и разбивало окна по закону.
Будучи таким образом рано одержимым вкусом к твердому знанию, я провел свою юность с очень небольшим беспокойством от страстей и аппетитов; и, не имея удовольствия в компании мальчиков и девочек, которые говорили о пьесах, политике, модах или любви, я продолжал свои исследования с непрестанным усердием и накопил больше камней, мхов и ракушек, чем можно найти во многих знаменитых коллекциях, в возрасте, в котором большая часть молодых людей учится у наставников или пытается рекомендовать себя вниманию своей одеждой, своим видом и своими легкомыслиями.
Когда мне было двадцать два года, я стал, после смерти моего отца, владельцем небольшого земельного поместья с очень большой суммой денег в государственных фондах, и должен признаться, что не очень оплакивал его, ибо он был человеком скудных способностей, склонным скорее к обогащению, чем к мудрости. Он однажды раздражался из-за расходов всего в десять шиллингов, которые ему довелось услышать, как я предлагал за жало шершня, хотя это было холодное влажное лето, в которое очень мало шершней было замечено. Он часто рекомендовал мне изучение медицины, в которой, говорил он, вы можете одновременно удовлетворить свое любопытство к естественной истории и увеличить свое состояние, принося пользу человечеству. Я слушал его, мистер Странник, с жалостью, и так как не было перспективы возвысить ум, созданный пресмыкаться, позволял ему тешить себя надеждой, что я когда-нибудь последую его совету. Ибо вы знаете, что есть люди, с которыми, когда они однажды укрепили понятие в своей голове, очень мало смысла спорить.
Будучи теперь полностью предоставленным своим собственным склонностям, я очень скоро расширил границы своего любопытства и больше не довольствовался такими редкостями, которые требовали только суждения и трудолюбия и, будучи однажды найденными, могли быть получены даром. Я теперь обратил свои мысли к экзотике и антиквариату и стал настолько хорошо известен своим щедрым покровительством изобретательным людям, что моя приемная была переполнена посетителями, одни — чтобы увидеть мой музей, а другие — чтобы увеличить его сокровища, продавая мне все, что они привезли из других стран.
Я всегда питал презрение к той узости концепции, которая довольствуется культивированием какого-то одного угла поля науки; я принял весь регион в свое поле зрения и желал его еще большего расширения. Но сила ни одного человека не может быть равна его воле. Я был вынужден действовать медленными шагами и покупать то, что случай или доброта случалось представить. Я не действовал, однако, без некоторого замысла или не подражал неблагоразумию тех, кто начинает тысячу коллекций и не заканчивает ни одной. Будучи всегда любителем географии, я решил собрать карты, нарисованные в грубые и варварские времена, до каких-либо регулярных съемок или точных наблюдений; и я с большими затратами собрал том, в котором, возможно, ни одна страна не нанесена в соответствии с ее истинным положением и с помощью которого тот, кто желает знать ошибки древних географов, может быть в полной мере проинформирован.
Но моя правящая страсть — патриотизм: моей главной заботой было добыть продукты нашей собственной страны; и как Альфред получал дань валлийцев волчьими головами, я позволял своим арендаторам платить свою ренту бабочками, пока я не исчерпал чешуекрылое племя. Я затем направил их на преследование других животных и получил, этим легким методом, большинство личинок и насекомых, которые земля, воздух или вода могут предоставить. У меня есть три вида дождевых червей, не известных натуралистам, я открыл новую эфемеру и могу показать четырех ос, которые были взяты оцепенелыми в своих зимних квартирах. У меня есть, с моей собственной земли, самая длинная травинка в истории, и однажды я принял, как полугодовую ренту за поле пшеницы, колос, содержащий больше зерен, чем было замечено раньше на одном стебле.
Один из моих арендаторов настолько пренебрег своим собственным интересом, что снабдил меня, за целое лето, только двумя слепнями, и теми немногим более обычного размера; и я был на грани наложения ареста за задолженность, когда его удача бросила белого крота на его пути, за что он был не только прощен, но и вознагражден.
Это, однако, были мелкие приобретения, сделанные с небольшими затратами; и я не рискнул бы причислить себя к виртуозам без лучших претензий. Я не позволил ничему, достойному внимания мудрого человека, ускользнуть от моего внимания. Я обыскал старый и новый мир и был одинаково внимателен к прошлым векам и настоящему. Для иллюстрации древней истории я могу показать мрамор, надпись на котором, хотя она сейчас не читаема, кажется, из некоторых сломанных остатков букв, была этрусской и, следовательно, вероятно, выгравирована до основания Рима. У меня есть два куска порфира, найденные среди руин Эфеса, и три буквы, отломанные ученым путешественником от памятников Персеполя; кусок камня, который мостил Ареопаг Афин, и пластина без фигур или символов, которая была найдена в Коринфе и которую я, следовательно, считаю тем металлом, который когда-то ценился выше золота. У меня есть песок, собранный из Граника; фрагмент моста Траяна через Дунай; немного раствора, который цементировал водовод Тарквиния; подкова, сломанная на Фламиниевой дороге; и дерн с пятью маргаритками, выкопанный с поля Фарсала.
Я не желаю вызывать зависть у неудачливых коллекционеров слишком помпезной демонстрацией моего научного богатства, но не могу не заметить, что мало регионов земного шара, которые не были бы почтены каким-то мемориалом в моих кабинетах. Персидские монархи, как говорят, хвастались величием своей империи, будучи обслуживаемыми за своими столами напитком из Ганга и Дуная. Я могу показать один флакон, вода в котором была когда-то сосулькой на скалах Кавказа, и другой, который содержит то, что когда-то было снегом на вершине Атласа; в третьем — роса, смахнутая с банана в садах Исфахана; и в другом — рассол, который катился в Тихом океане. Я льщу себя надеждой, что пишу человеку, который порадуется чести, которую мои труды принесли моей стране; и поэтому я скажу вам, что Британия может, благодаря моей заботе, похвастаться улиткой, которая ползала по стене Китая; колибри, которую американская принцесса носила в своем ухе; зубом слона, который возил королеву Сиама; кожей обезьяны, которая содержалась во дворце великого могола; лентой, которая украшала одну из служанок турецкой султанши; и ятаганом, когда-то владеемым солдатом Абаса великого.
Собирая древности каждой страны, я был осторожен выбирать только по внутренней ценности и реальной полезности, без учета партии или мнений. У меня поэтому есть локон волос Кромвеля в коробке, выточенной из куска королевского дуба; и я храню в тех же ящиках песок, соскобленный с гроба короля Ричарда, и комиссию, подписанную Генрихом Седьмым. Я питаю равное почтение к брыжам Елизаветы и туфле Марии Шотландской; и потерял бы, с таким же сожалением, табачную трубку Рэли и стремя короля Иакова. Я заплатил ту же цену за перчатку Людовика и наперсток королевы Марии; за меховую шапку Царя и сапог Карла Шведского.
Вы легко представите, что эти накопления были сделаны не без некоторого уменьшения моего состояния, ибо я был настолько хорошо известен тем, что не жалел затрат, что на каждой распродаже кто-то торговался против меня ради найма, кто-то ради спорта, а кто-то ради злобы; и если я спрашивал цену чего-либо, этого было достаточно, чтобы удвоить требование. Ибо любопытство, торгуя таким образом с алчностью, богатства Индии было бы недостаточно; и я, мало-помалу, перевел все свои деньги из фондов в свой шкаф: здесь я был склонен остановиться и жить на свое поместье в литературном досуге, но распродажа коллекции Харли потрясла мою решимость: я заложил свою землю и купил тридцать медалей, которые я никогда не мог найти раньше. Я в конце концов покупал, пока не могу больше покупать, и жестокость моих кредиторов захватила мое хранилище; я поэтому осужден рассеять то, что труд века не соберет снова. Я подчиняюсь тому, чему нельзя противостоять, и в скором времени объявлю распродажу. Я, пока это еще в моей власти, послал вам гальку, подобранную Тавернье на берегах Ганга; за которую я не желаю иного вознаграждения, кроме того, что вы порекомендуете мой каталог публике.
Квискилий.
№ 83. ВТОРНИК, 1 ЯНВАРЯ 1751 ГОДА.
Если то, что мы делаем, не полезно, слава глупа.
Федр. Кн. III. Басня XVII. 15.
Всякая бесполезная наука — пустое хвастовство.
Публикация письма в моей последней статье естественно привела меня к рассмотрению жажды любопытства, которая часто навлекает на себя презрение и насмешки, но которая, возможно, не является предосудительной иначе, как в том, что ей не хватает тех косвенных рекомендаций, которые добавляют блеск даже моральным достоинствам и абсолютно необходимы для грации и красоты безразличных действий.
Знание дает такое превосходство тем, кто им обладает, что они, вероятно, избежали бы всякого осуждения, если бы смогли договориться между собой; но поскольку зависть и конкуренция разделили республику словесности на фракции, они пренебрегли общим интересом; каждый призвал иностранную помощь и пытался укрепить свое собственное дело хмурым взглядом власти, шипением невежества и шумом популярности. Они все ввязались в распри, пока взаимными враждебными действиями не разрушили те укрепления, которые почтение воздвигло для их безопасности, и не выставили себя варварам, которыми каждый регион науки одинаково опустошается.
Между людьми разных исследований и профессий можно наблюдать постоянный обмен упреками. Коллекционер ракушек и камней высмеивает глупость того, кто наклеивает листья и цветы на бумагу, радует себя цветами, которые заметно выцветают, и накапливает с заботой то, что невозможно сохранить. Охотник за насекомыми стоит в изумлении, что кто-то может тратить свое короткое время на безжизненную материю, в то время как многие виды животных все еще нуждаются в своей истории. Каждый склонен не только продвигать свое собственное исследование, но и исключать все другие из внимания, и, разогрев свое воображение каким-то любимым занятием, удивляется, что остальное человечество не охвачено той же страстью.
Существует, действительно, много предметов изучения, которые кажутся лишь отдаленно связанными с полезным знанием и имеют мало значения для счастья или добродетели; и нелегко удержаться от некоторых выходок веселья или выражений жалости, когда мы видим человека, морщинистого от внимания и изможденного от беспокойства, в исследовании вопросов, о которых, без видимых неудобств, мир может умереть в невежестве. И все же опасно обескураживать благонамеренные труды или невинное любопытство; ибо тот, кто занят поисками, которые путем какого-либо вывода последствий ведут к благу жизни, безусловно, похвален по сравнению с теми, кто тратит свое время на противодействие счастью и наполнение мира неправильностью и опасностью, путаницей и раскаянием. Ни один человек не может сделать так мало, чтобы не иметь причины поздравить себя со своими заслугами, когда он видит множества, которые живут в полной праздности и никогда еще не пытались быть полезными.
Невозможно определить пределы исследования или предвидеть, какие последствия может произвести новое открытие. Тот, кто не позволяет своим способностям лежать оцепенелыми, имеет шанс, каким бы ни было его занятие, сделать добро своим ближним. Человек, который первым прочесывал леса в поисках целебных источников или взбирался на горы за целебными растениями, несомненно, заслужил благодарность потомства, как бы часто его частые неудачи ни вызывали презрение его современников. Если то, что кажется малым, повсеместно презирается, ничего большего нельзя достичь, ибо все великое было сначала малым и поднялось до своего нынешнего объема постепенными приращениями и накопленными трудами.
Те, кто тратит время или деньги на сбор материала для созерцания, несомненно, имеют право на некоторую степень уважения, хотя в порыве веселья легко высмеять их сокровище или в приступе угрюмости презирать его. Человек, который думает только о конкретном объекте перед ним, не уходит далеко просвещенным, насладившись привилегией подержать зуб акулы или лапу белого медведя; все же нет ничего более достойного восхищения для философского глаза, чем структура животных, благодаря которой они квалифицированы поддерживать жизнь в элементах или климатах, к которым они приспособлены; и обо всех природных телах должно быть в целом признано, что они демонстрируют доказательства бесконечной мудрости, несут свое свидетельство высшему разуму и возбуждают в уме новые восторги благодарности и новые стимулы к благочестию.
Собирать произведения искусства и примеры механической науки или ручного мастерства, несомненно, полезно, даже когда сами вещи имеют малое значение, потому что всегда выгодно знать, как далеко продвинулись человеческие силы и сколько опыт нашел в пределах досягаемости усердия. Праздность и робость часто отчаиваются, не будучи побежденными, и воздерживаются от попыток из страха быть побежденными; и мы можем способствовать оживлению слабых усилий, показывая, что уже было выполнено. Может иногда случиться, что величайшие усилия изобретательности были приложены в пустяках; все же те же принципы и средства могут быть применены к более ценным целям, и движения, которые привели в действие машины, не имеющие иной пользы, кроме как вызвать удивление невежества, могут быть использованы для осушения болот или производства металлов, для помощи архитектору или сохранения моряка.
Что касается утвари, оружия или одежды иностранных наций, которые составляют большую часть многих коллекций, я мало уважаю их, когда они ценятся только потому, что они иностранные, и не могут предложить никакого улучшения нашей собственной практики. И все же они не все одинаково бесполезны, и нельзя всегда безопасно определить, что следует отвергнуть или сохранить; ибо они могут иногда неожиданно способствовать иллюстрации истории и знанию природных товаров страны или гения и обычаев ее жителей.
Существуют редкости еще более низкого ранга, которые обязаны своей ценностью просто случаю и которые не могут передать никакой информации или удовлетворить какое-либо разумное желание. Таковы многие фрагменты древности, как урны и куски мостовой; и вещи, почитаемые только за то, что они когда-то были собственностью какой-то выдающейся личности, как доспехи короля Генриха; или за то, что были использованы в каком-то замечательном случае, как фонарь Гая Фокса. Потеря или сохранение этих кажется вещью безразличной, и я не могу понять, почему обладание ими должно быть вожделенным. И все же, возможно, даже это любопытство внедрено природой; и когда я нахожу Туллия, признающегося самому себе, что он не мог удержаться в Афинах от посещения прогулок и домов, которые старые философы посещали или населяли, и вспоминаю почтение, которое каждая нация, цивилизованная и варварская, воздавала земле, где были похоронены заслуги, я боюсь выступать против общего голоса человечества и склонен верить, что это уважение, которое мы невольно воздаем самой ничтожной реликвии человека великого и прославленного, предназначено как стимул к труду и поощрение ожидать той же славы, если она ищется теми же добродетелями.
Виртуоза, следовательно, нельзя назвать полностью бесполезным; но, возможно, он может быть иногда виновен в том, что ограничивает себя делами ниже своего гения и теряет в мелких спекуляциях те часы, которыми, если бы он провел их в более благородных исследованиях, он мог бы дать новый свет интеллектуальному миру. Никогда не без горя я нахожу человека, способного к рассуждению или изобретению, записывающим себя в этот вторичный класс обучения; ибо когда он однажды обнаружил метод удовлетворения своего желания превосходства расходами, а не трудом, и узнал сладости жизни, благословленной одновременно легкостью праздности и репутацией знания, он не будет легко приведен к тому, чтобы снова подвергнуться труду мышления, или оставить свои игрушки и безделушки ради аргументов и принципов, аргументов, которые требуют осмотрительности и бдительности, и принципов, которые не могут быть получены иначе, как каторжным трудом медитации. Он с радостью закроет себя навсегда со своими ракушками и медалями, как спутники Улисса, которые, вкусив плод Лотоса, не были бы, даже надеждой увидеть свою собственную страну, искушены снова опасностями моря.