«Письма Роберта Льюиса Стивенсона из Вайлимы»

Роберт Льюис Стивенсон.

P.S. Моя жена присоединяется ко мне и передает самые теплые пожелания вам и Мариетт.

Чарльзу Бакстеру [Вайлима], 17 апреля 94 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ЧАРЛЬЗ, — «Сент-Ив» уже вовсю пишется, идет работа над вторым томом. Нет ни малейших сомнений, что он достигнет объема трехтомника.

Я очень прошу вас прислать мне —

1-е. «Тома и Джерри», дешевое издание.

2-е. Книгу Эштона — кажется, она называлась «Заря века», — которую мне посылал Колвин, но она затерялась, и

3-е. Если возможно, подшивку «Эдинбург Курант» за 1811, 1812, 1813 или 1814 годы. Мне не нужен целый год. Если бы удалось найти хотя бы три месяца, желательно зимних, это решило бы мою задачу не только для «Сент-Ива», но и для «Судьи-клерка» тоже. Если это невозможно, может, я мог бы одолжить ее у кого-нибудь; или, может, кто-то смог бы просмотреть подшивку за меня и сделать выписки. Это было бы крайне плохо, так как, к несчастью, что одному пища, то другому яд, и читатель, вероятно, пропустит все, что я бы выбрал. Но если вы вынуждены пойти на это, можете упомянуть человеку, который будет читать для меня, что полеты на воздушных шарах были тогда в порядке вещей.

4-е. Было бы неплохо достать книгу о полетах на воздушных шарах, особенно относящуюся к началу века.

........

III. Наконец эта книга пришла от Скрибнера, и, увы! Мне придется полностью переписать первые шесть или семь глав «Сент-Ива». Кто мог предвидеть, что французских пленных одевали в желтое? Но этот один роковой факт — а также то, что их брили дважды в неделю — губит все начало. Если бы ее прислали вовремя, это избавило бы меня от кучи хлопот...

Я получил длинное письмо от доктора Скотта Дэлглиша, Мэйфилд-террас, 25, с просьбой подписаться под обращением Комитета по увековечению памяти Баллантайна. Я отправил ему довольно резкий ответ в пользу того, чтобы сократить расходы на памятник и отдать больше вдове и детям. Если уж затевается какая-то ерунда вроде статуй или прочего мусора, пожалуйста, пошлите им гинею; но если они собираются последовать моему совету и установить простую табличку с несколькими сердечными словами, а основную часть пожертвований действительно передать жене и семье, я готов выделить до двадцати фунтов, если позволите (и если положение семьи действительно бедственное), а десять фунтов я вам поручаю отправить в любом случае. Полагаю, вам лучше самому встретиться со Скоттом Дэлглишем по этому вопросу. Пользуюсь случаем, чтобы предупредить: голова у меня идет кругом от множества дел, и я, вероятно, в конце концов забуду половину своих поручений.

Р. Л. С.

Миссис Ситвелл [Вайлима, апрель 1894 г.]

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ, — Я наконец получил несколько фотографий и спешу отправить вам, как вы просили, портрет Туситалы. Он странный человек; не такой уж худой, как говорят эксперты, но бесконечно потрепанный; в целом снова очень активен; скачет вверх и вниз по нашей головоломной дороге в любое время дня и ночи; проводит собрания со всякого рода вождями; стал своего рода политической фигурой — упаси Боже! — в малом масштабе, но в глубине души очень остро осознает неизбежный полный провал, который ждет каждого. Я никогда не напишу книги лучше, чем «Катриона», это моя высшая точка, а трудности производства растут с огромной скоростью — и я очень тревожусь о том, как оставлю свою семью: пожилой человек с пожилыми заботами, которого мне было бы стыдно показать вам как вашего старого друга; но нет надежды, что я скоро и чисто умру, «сойдя со сцены». Напротив, с каждым днем я физически чувствую себя лучше. В конце концов, мне придется довести это дело до конца; и я думаю, в таком случае они могли бы — они должны были — избавить меня от всех моих болезней за последнее десятилетие, если только это не для того, чтобы отворить двери. У меня нет вкуса к старости, и меня в нее тычут носом, вопреки моему желанию. Я должен был умереть молодым, и боги меня не любят.

Это очень похоже на эпитафию, если не считать почерка, который совсем не монументален, и я полагаю, мне лучше остановиться. Фанни в своем коттедже — сажает, или выкапывает, или пересаживает, не знаю что, — и не вернется к обеду, к тому времени почта уже будет закрыта, иначе она присоединилась бы ко мне со всеми добрыми пожеланиями и словами любви. Надеюсь, вы поздравите от меня Берн-Джонса с его баронетством. Я не могу быть никем иным, кроме как мучительно, до боли печальным; поэтому я закончу и не буду притворяться веселым, чего не чувствую. Не забывайте меня совсем; оставьте уголок в своей памяти для изгнанника

Луи.

Чарльзу Бакстеру [Вайлима, май 1894 г.]

МОЙ ДОРОГОЙ ЧАРЛЬЗ, — Мой дорогой друг, я хочу заверить вас, какое огромное удовольствие доставляет мне это Эдинбургское издание. Полагаю, это была ваша идея дать ему такое название. Никакое другое не тронуло бы меня так же. Помните, сколько лет назад — боюсь даже гадать — однажды ночью, когда я сообщил вам о некоторых предчувствиях ранней смерти и стремлении к славе? Я был особенно сентиментален; и мое раскаяние на следующее утро, когда я переосмыслил свою глупость, глубоко врезалось мне в память; из вашей оно, возможно, легко улетучилось. Если бы кто-нибудь в тот момент мог показать мне Эдинбургское издание, я, наверное, умер бы. С благодарностью и изумлением я размышляю о том, «как я был ведом». Могла ли прийти нам в голову более нелепая мысль в те дни, когда мы шарили по карманам в поисках медных монет, слишком часто тщетно, и объединяли силы, чтобы наскрести три пенса, необходимые на два стакана пива, или бродили по Лотиан-роуд без гроша в кармане, чем то, что я буду силен и здоров в возрасте сорока трех лет на острове Уполу, а вы будете дома выпускать Эдинбургское издание? Если бы это было возможно, я почти предпочел бы «Лотиан-роудское издание», скажем, с картинкой старого голландского контрабандиста на обложке. Теперь у меня на душе лежит тяжкий груз. Я всегда чувствовал огромное родство с беднягой Робертом Фергюссоном — такой способный малый, такой дикий, такой противоречивый, такой несчастный, родившийся в том же городе, что и я, и, как я всегда чувствовал, скорее по прямому наитию, чем по доказательствам, такой похожий на меня. Теперь несправедливость, с которой одного Роберта вознаграждают, а другого оставляют на холоде, тяготит меня, и я хотел бы, чтобы вы придумали, как я мог бы почтить память моего несчастного тезки. Как вы думаете, не будет ли выглядеть жеманством посвятить все издание его памяти? Думаю, будет. Чувство, которое диктовало бы мне это, слишком абстрактно; к тому же, я считаю, что моя жена — самый подходящий человек для посвящения дела всей моей жизни. В то же время это очень странно — это действительно похоже на переселение душ — я чувствую, что должен что-то сделать для Фергюссона; Бернс опередил меня с надгробием. Мне приходит в голову, что вы могли бы прогуляться по Кэнонгейту и посмотреть, в каком состоянии камень. Если он совсем заброшен, мы могли бы его подправить и, возможно, добавить несколько слов эпитафии.

Должен сказать вам то, что только что вспыхнуло в памяти, пока я ходил и диктовал это письмо — в первоначальном плане «Владетеля Баллантрэ» была своего рода интродукция, описывающая мое прибытие в Эдинбург с визитом к вам и то, как вы вручаете мне бумаги с историей. Я действительно написал ее, а потом отверг эту идею — как слишком похожую на Скотта, полагаю. Теперь я должен обязательно найти рукопись и попытаться закончить ее для Э.И. Это даст вам то, что я так хотел бы, чтобы у вас было — еще один ваш собственный уголок в этом высоком памятнике.

Предположим, мы сделаем то, что я предложил насчет памятника Фергюссону, интересно, не будет ли такая надпись выглядеть высокомерно —

Этот камень, первоначально установленный

Робертом Бернсом, был

отремонтирован на

средства Роберта Льюиса Стивенсона

и им же перепосвящен

памяти Роберта Фергюссона

как дар одного эдинбургского

парня другому.

При оформлении этой надписи я бы выделил имена Фергюссона и Бернса, но оставил свое в тексте.

Или это будет выглядеть как притворная скромность, и лучше ли упомянуть всех трех Робертов?

Сидни Колвину Вайлима, 18 мая 1894 г.

МОЙ ДОРОГОЙ КОЛВИН, — Ваши предложения по поводу Эдинбургского издания мне полностью по душе. Что касается «Эмигранта-любителя», он придет к вам с этой почтой, изрядно сокращенный. Если хотите сократить еще что-то от себя, даю разрешение. Это не великое произведение; но раз оно идет на составление двух первых томов, как предполагалось, полагаю, оно было написано не зря. 76 — «Разное». Я с некоторой тревогой вижу предложение напечатать «Юношеские работы»; не кажется ли вам, что я беру на себя слишком много, как дедушка Вильям? Я, конечно, уже не так молод, как когда-то — одна леди не преминула напомнить мне об этом не далее как вчера вечером. «Почему бы вам не оставить это молодым людям, мистер Стивенсон?» — сказала она. Но когда я вспоминаю, что чувствовал возмущение даже по отношению к Джону Рёскину, когда он делал нечто подобное, я действительно краснею с головы до пят. Если вы хотите составить первый том, есть немало работ, которые я потрудился подготовить к публикации, но которые так и не были переизданы. В дополнение к «Дорогам» и «Танцующим детям», упомянутым вами, есть «Осенний эффект» в «Портфолио» и статья о Фонтенбло — «Лесные заметки» — в «Корнхилле». Я не возражаю против того, чтобы что-то из этого было отредактировано, скажем, косой, и воспроизведено. Но я искренне ненавижу и отвергаю идею перепечатки «Восстания Пентленда». Ради Бога, дайте мне сначала умереть.

«Рассказы и фантазии». Тома I и II имеют мое полное одобрение. Но я думаю, III и IV лучше втиснуть в один, как вы предлагаете. Я не буду перепечатывать ни один из упомянутых рассказов. Они ниже всякой критики. Ну, смею сказать, отвратительный «Похититель тел» имеет достоинства, и я несправедлив к нему из-за своих воспоминаний о «Пэлл Мэлл». Но остальные два не годятся. Для томов V и VI, теперь измененных в IV и V, я предлагаю общее название «Южноморские байки». Вот! Это все мои разногласия. Я согласен с каждой деталью вашего плана, и, как видите, мои возражения касались главным образом вопроса о продаже незрелых фруктов. Смею сказать, все это довольно зелено, но это не повод наполнять тачку мусором. Подумайте о том, чтобы отлить новый шрифт, изготовить специальную бумагу и т. д., чтобы набрать ерунду, которая не годится даже для «Сатердей Скотсмен». Это было бы верхом позора.

Я посылаю вам кучу стихов, которые, думаю, лучше всего назвать «Подлески», книга III, но в каком порядке они должны идти? Кроме того, я каждый день понемногу, пока мне это не надоест, пытаюсь сжать «Эмигранта» до жизни; я знаю, что могу — или вы можете после меня — сделать это. Это лишь вопрос времени, молитвы и чернил, и должно оставить что-то, нет, не хорошее, но и не совсем плохое — очень искреннюю оценку этих людей. Вы должны помнить, кроме того, есть та моя статья о Баньяне в «Мэгэзин оф Арт». О, и еще есть другая вещь в «Сили», называющаяся каким-то дурацким именем, не могу вспомнить.

Ну что ж, поехали с «Юношескими работами». «Танцующие дети», «Дороги», «Осенний эффект», «Лесные заметки» (но это должно идти в конце, так как оно действительно более зрелое), та другая вещь из «Сили», и я скажу вам, вы можете включить мое письмо в Церковь Шотландии — оно написано неплохо, и я смею сказать, «Философия зонтиков» могла бы войти, но тут я застреваю — и помните, это была совместная работа с Джеймсом Уолтером Феррьером. О, и был еще маленький скетч под названием «Благотворительный базар», который вы могли бы посмотреть; не думаю, что он подойдет. Теперь, я не думаю, что есть еще два слова, которые следовало бы напечатать. Кстати, есть моя статья под названием «Послезавтра» в «Контемпорари», для которой вы могли бы найти место где-нибудь; она неплоха.

Очень занят всеми этими делами, а также некоторыми местными.

Р. А. М. Стивенсону [Вайлима, 17 июня 1894 г.]

МОЙ ДОРОГОЙ БОБ, — Я должен написать письмо с этой почтой или погибнуть при попытке. Тем не менее, я глубоко туп, в постели с простудой, лишен своего переписчика и осознаю желание, но не имею сил. Вам может быть интересно узнать, как продвигаются семейные изыскания. Теперь совершенно ясно, что мы — второсортная порода и вышли из Каннингема или Клайдсдейла, следовательно, мы — британцы; так что вы кимры с обеих сторон, а я — кимр и пикт. Мы, возможно, сражались с королем Артуром и знали Мерлина. Первый из семьи, Стивенсон из Стивенсона, был довольно важной персоной и восходит к войнам Эдуарда Первого. Последний наследник мужского пола Стивенсона из Стивенсона умер в 1670 году, с долгом в 220 фунтов 10 шиллингов из-за пьянства. Примерно в то же время Стивенсоны, которые до этого были в основном в Каннингеме, внезапно появляются в приходе Нилстон, через границу в Ренфрушире. Конечно, они могли быть там и раньше, но в тех выписках, что у меня есть, о них нет ни слова в этом приходе до 1675 года. Наш первый прослеживаемый предок был арендатором у Мьюра из Колдвелла — Джеймс в Нетер-Карсуэлле. Вскоре две семьи солодовников обнаруживаются в Глазго, обе, по перекрестным доказательствам, родственны Джеймсу (сыну Джеймса) в Нетер-Карсуэлле. Мы происходим от его второго брака с Робертом; один из них умер в 1733 году. Пока что это не очень романтично, но мне было удивительно интересно это выкапывать, всегда надеясь на большее — и иногда получая хотя бы немного ясности и подтверждения. Но самая ранняя дата, 1655 год, по-видимому, брак Джеймса в Нетер-Карсуэлле, пока не может быть отодвинута назад. От какой из дюжины маленьких семей в Каннингеме мы должны происходить — Бог весть! Конечно, через сто лет это не будет иметь значения, аргумент, фатальный для любого человеческого предприятия, индустрии или удовольствия. И для меня будет смертельным разочарованием, если я не смогу откатить этот камень! Еще одно поколение ничего бы не значило, но это мой нынешний объект желания, а мы так близки к нему! В том же приходе есть человек по имени Константин; если бы я мог проследить до него, я мог бы завести вас далеко в прошлое с помощью этого одного талисмана — странного имени Константин. Но не повезло! И я боюсь, что мы застрянем на Джеймсе.

I. Джеймс, арендатор Мьюров в Нетер-Карсуэлле,

Нилстон, женился (1665?) на Джин Кир.

II. Роберт (солодовник в Глазго), умер в 1733 г.,

женился 1-й раз; женился 2-й раз на Элизабет Камминг.

Вильям (солодовник в Глазго).

Роберт, Мэрион, Элизабет.

Примечание. — Между 1730–1766 гг. в Глазго процветал Алан Медник, который действует как своего рода связующее звено всей системы Стивенсонов там. Он был поручителем по завещанию Роберта Второго, и по завещанию Вильяма, и по завещанию Джона, другого солодовника.

III. Роберт (солодовник в Глазго), женился на Маргарет Фултон (имел большую семью).

||

IV. Алан, вест-индский купец, женился на Джин Лилли.

||

V. Роберт, женился на Джин Смит.

VI. Алан. — Маргарет Джонс.

|

VII. Р. А. М. С.

Столько, пусть и в зачаточном состоянии, я вам сообщаю, зная, что вы, по крайней мере, должны проявлять к этому интерес. В этом странном кельтском происхождении точно одно: прошлое имеет для него интерес, по-видимому, беспричинный, но яростно сильный. Я хочу проследить своих предков на тысячу лет назад, даже если я прослежу их до виселиц. Это не любовь, не гордость, не восхищение; это расширение идентичности, интимно приятное и совершенно некритичное; я могу тратить себя в личности бесславного предка с полным комфортом; или опозоренного, если бы я мог найти такого. Полагаю, может быть, это больше значит для меня, бездетного, и я с некоторым содроганием воздерживаюсь от того, чтобы смотреть вперед. Но я уверен, на твердой почве расы, что у вас это тоже есть в некоторой степени.

Довольно генеалогии. Не знаю, сможете ли вы прочитать мой почерк. К несчастью, Белль, мой переписчик, занята другими делами, и мне приходится делать это нежеланное усилие. (О, это прекрасно, я вполне доволен собой.) Грэм только что прибыл вчера вечером (моя мать приедет на другом пароходе через три дня) и рассказал мне о вашей встрече, и он сказал, что вы выглядели немного старше меня; так что я полагаю, мы идем в ногу на нисходящей стороне холма. Он подумал, что вы выглядели измученным, и я могу себе это представить. Я иногда чувствую себя измученным. У меня здесь большая семья, большая тревога. Потеря (используя выражение моего деда), «потеря» нашей семьи в том, что мы не верим в завтрашний день — пожалуй, мне следовало бы сказать, в следующий год. Будущее для нас всегда черно; так было для Роберта Стивенсона; для Томаса; подозреваю, для Алана; для Р. А. М. С. это было почти до разорения в юности; для Р. Л. С., у которого была твердая обнадеживающая жилка от матери, это было не так сильно когда-то, но становится все более так с каждым днем. С каждым днем все более так, что у меня болезненная трудность поверить, что я когда-нибудь смогу закончить еще одну книгу, или что публика когда-нибудь ее прочтет.

У меня такое огромное желание узнать точно, что вы делаете, что я полагаю, должен рассказать вам, что делаю я, в качестве примера. У меня есть комната, часть двенадцатифутовой веранды, отгороженная, в самом недоступном конце дома. Ежедневно я вижу восход солнца из своей постели, что я до сих пор ценю как тоник, вечный камертон, взгляд Божьего лица раз в день. В шесть часов мой завтрак подают мне сюда, и я работаю до одиннадцати. Если я совсем здоров, я иногда выхожу и купаюсь в реке перед обедом, в двенадцать. Во второй половине дня я обычно работаю снова, иногда один набрасываю черновики, иногда с Белль, которая диктует. Обед в шесть, и я часто в постели к восьми. Это если я остаюсь дома. Но я часто должен быть в отъезде, иногда весь день, иногда до двенадцати, часа или двух ночи, когда вы могли бы увидеть, как я возвращаюсь домой в спящий дом, иногда в непроглядной тьме, иногда при великолепной тропической луне, все пропитано росой — расседлываю и крадусь в постель; и вы больше не удивлялись бы, что я живу в этой стране, а не в Борнмуте — в постели.

Мои большие недавние прерывания (как вы знаете) происходили из-за политики; не совсем по моей части, скажете вы. Но невозможно жить здесь и не чувствовать очень остро последствия ужасного белого бесхозяйственного управления. Я пытался стоять в стороне и наблюдать, и это стало для меня слишком. Они такие нелогичные дураки; логичный дурак в офисе, с кучей бюрократии, еще мыслим. Более того, он — это все, чего мы имеем право ожидать от чиновников — совершенно заурядная, неинтеллектуальная толпа. Но эти люди полностью на проволочках; прижимают уши, проносятся мимо, замирая, как будто подстреленные, и престо! — полный разворот в другую сторону. Я наблюдаю в чиновничьем классе в основном безумную ревность самого мелкого пошиба, по сравнению с которой ревность художника — серьезного, скромного характера, даже актера; желание расширить свою маленькую власть и смаковать ее, как бокал вина, это неоценимо. Иногда, когда я вижу одного из этих маленьких королей, расхаживающего после одной из своих побед — совершенно незаконной, возможно, и неминуемо отмененной к его позору, если бы его начальство когда-нибудь услышало об этом — я мог бы заплакать. Странно то, что у них нет ничего другого. Я выслушиваю их тщетно; никакого реального чувства долга, никакого реального понимания, никакой реальной попытки понять, никакого желания получить информацию — вы не можете оскорбить одного из них более горько, чем предложив информацию, хотя несомненно, что у вас есть больше, и очевидно, что у вас есть другая информация, чем у них; и говоря о политике, они не могли бы сделать лучшего хода, чем прислушаться к вам, и это вовсе не обязательно должно влиять на их действия. Tenez, вы знаете, что такое французский почтовый или железнодорожный чиновник? Это дипломатическая карточка в жизнь. Диккенс тут ни при чем; карикатура не справляется.

Все это отвлекает меня от работы и показывает мне неприятную сторону мира. Когда вашим письмам не верят, это злит, а это гниль; и я хотел бы всей душой держаться от этого подальше. Но я только что снова в это ввязался, и прощай, покой!

Моя работа идет медленно. Я дошел до перепутья, полагаю; нынешняя книга, «Сент-Ив», — ничто; она ни в каком стиле, ткань приключений, центральный персонаж не очень хорошо сделан, никакой философской сердцевины под пряжей; и, короче говоря, если люди будут ее читать, это все, о чем я прошу; а если не будут, черт с ними! Хотя мне нравится ее делать; и если вы спросите меня почему! После этого я примусь за «Уира из Хермистона» и «Хизеркэт», две шотландские истории, которые либо будут чем-то другим, либо я потерплю неудачу. Первая в общих чертах задумана и является частной историей двух или трех персонажей в очень мрачном ключе. Вторая — увы! эта мысль — попытка настоящего исторического романа, представить целое поле времени; расу — нашу собственную расу — западный край и клайдсдейлские синие береты, под влиянием их последнего испытания, когда они дошли до такой степени организации в безумии, на которую ни одно другое крестьянство никогда не замахивалось. Я собирался назвать ее «Время убийств», но этот человек Крокетт опередил меня в этом. Ну, это будет большой крах, если я потерплю в ней неудачу; но попытка доблестная. Все мое утомительное чтение в детстве, которое вы хорошо помните, пойдет в дело; и если мой ум удержится на той точке, на которой был некоторое время назад, возможно, я смогу вытянуть это.

Последние два месяца Фанни, Белль, Остин (ее ребенок) и я были одни; но вчера, как я упоминал, прибыл Грэм Бальфур, а в среду моя мать и Ллойд доведут компанию до полной силы. Я хотел бы, чтобы вы могли заглянуть на месяц, или неделю, или два часа. Это моя главная потребность. В целом, это неожиданно приятный уголок, в который я попал под конец, что я едва ли мог предвидеть из магазина Уилсона, или садов Принсес-стрит, или Портобелло-роуд. Тем не менее, я хотел бы услышать, что мой alter ego думает об этом; и я иногда хотел бы, чтобы мой старый maître-ès-arts высказал мнение о том, что я делаю. Я говорю это очень кротко, будучи в целом тихим пожилым человеком; но это сильная страсть во мне, хотя и прерывистая. Теперь попробуйте последовать моему примеру и расскажите мне что-нибудь о себе, Луизе, Бэбе и вашей работе; и любезно пришлите мне несколько образцов того, над чем вы работаете. Я видел только одну вещь вашего авторства, о Нотр-Дам в «Вестминстере» или «Сент-Джеймсе», с тех пор как я покинул Англию, теперь, полагаю, шесть лет назад.

Я просмотрел этот мусор, и это совсем не то письмо, которое я хотел написать — не всякая ерунда о чиновниках, предках и тому подобной прогорклости — но вы должны позволить своему перу идти своей собственной сломанной походкой, как старый мясницкий пони, останавливаться, когда ему угодно, и идти дальше, как ему хочется. — Всегда, мой дорогой Боб, ваш любящий кузен,

Р. Л. Стивенсон.

Сидни Колвину Вайлима, 18 июня 94 г.

МОЙ ДОРОГОЙ КОЛВИН, — Пожалуйста, поймите, что мое последнее письмо отозвано безоговорочно. Вы с Бакстером берете на себя все хлопоты по этому Изданию, а я просто отдаю себя в ваши руки, чтобы вы делали со мной что хотите, и я уверен, что это будет лучше всего, во всяком случае. Следовательно, вы должны считать, что я снимаю все возражения против того, чтобы вы печатали все, что вам угодно. В конце концов, это своего рода семейное дело. Что касается раздела «Разное», оба плана кажутся мне вполне хорошими. Подбросьте монетку. Я думаю, «Старый садовник» должен остаться там, куда я поместил его в последний раз. Не годится разделять Джона и Роберта.

Короче говоря, я только сожалею, что когда-либо произнес хоть слово об издании, и оставляю вас быть судьей. У меня была мерзкая простуда, которая свалила меня с ног более чем на две недели, и даже сейчас раздирает меня по ночам спазматическим кашлем; но это была великая победа. Я никогда не переносил простуду с таким малым ущербом; подождите, пока тучи рассеются, прежде чем начинать хвастаться! У меня не было лихорадки; и хотя я был очень несчастен, это почти закончилось, я думаю. Конечно, «Сент-Ив» заплатил за это. Я не должен позволить вам разочароваться в «С. И.». Это просто ткань приключений; центральная фигура не очень хорошо или очень четко прорисована; никакой философии, никакой судьбы в ней; некоторые события очень хороши сами по себе, я полагаю, но ни одно из них не bildende, ни одно из них не конструктивно, за исключением, возможно, того, что они составляют своего рода фальшивую картину времени, все курсивом и все вне рисунка. Кое-где, я думаю, это хорошо написано; а кое-где — нет. Некоторые эпизодические персонажи забавны, я действительно верю; другие — нет, полагаю. Однако они — лучшее, что есть в этой вещи, такая, какая она есть. Если у нее есть достоинство, я бы сказал, что это своего рода обдуманность и размах стиля, который, кажется мне, подходит почтовым каретам и дилижансам, с которыми она звучит насквозь. Это моя самая прозаическая книга.

Я заходил на два немецких корабля, сейчас находящихся в порту, и мы вполне дружелюбны с ними, и, конечно, чрезвычайно дружелюбны с нашими собственными «Кюрасао». Но на берегу дела обстоят иначе. Кто-то нанял или субсидировал одного из местных редакторов, чтобы тот нападал на меня раз в неделю. Он довольно сквернословен и довольно лжив. Первый эффект от прочтения еженедельного Зверя — это заставить меня злиться; второй — своего рода глубокое, золотое довольство и слава, когда я, кажется, говорю людям: «Смотрите! Это моя позиция — я простой человек, живущий в лесу в доме, и вот, они должны придумывать такого рода ерунду против меня — и у меня так много влияния, что они вынуждены писать еженедельную статью, чтобы сказать, что у меня его нет».

К этому времени вы, должно быть, видели Лайсагта и простили мне письмо, которое так и не пришло. Он был действительно таким приятным парнем — у него было так много рассказать мне о Мередите — и время было таким коротким — что я отдал дни между почтами полностью на то, чтобы развлечь его.

Мы живем довольно неплохо. Фанни, Белль и я были два месяца одни, и это было очень приятно. Но к завтрашнему дню или к полудню следующего дня мы увидим весь клан, собравшийся снова вокруг стола в Вайлиме, что тоже будет приятно; семь человек всего, и вавилонское столпотворение голосов снова будет слышно в большом зале, так долго пустом и молчаливом. До свидания. Любовь всем. Время заканчивать. — Ваш навсегда,

Р. Л. С.

Генри Джеймсу Вайлима, 7 июля 1894 г.

ДОРОГОЙ ГЕНРИ ДЖЕЙМС, — Я собираюсь попытаться продиктовать вам письмо или записку и начать ее без всякой искры надежды, мой ум находится в полном бездействии. Этот недуг очень горек для литературного человека. У меня он длится уже месяц, и кажется, становится хуже, а не лучше. Если это окажется размягчением мозга, к настоящему документу будет приковано меланхолическое внимание. Я много слышал о вас от моей матери и Грэма Бальфура; последний заявляет, что вы могли бы получить «первый класс» по любому самоанскому предмету. Если это так, я хотел бы услышать вас по теории конституции. А также проконсультироваться с вами о силе частиц o lo’o и ua, которые являются предметом спора среди местных экспертов. Вы могли бы, если когда-нибудь ответите на это, высказать мне свое мнение о происхождении самоанской расы, просто чтобы завершить одолжение.

Они оба говорят, что вы выглядите хорошо, и я полагаю, могу заключить из этого, что вы чувствуете себя сносно. Хотел бы я быть таким. Не думайте из этого, что я болен телом; это на тупую голову я жалуюсь. А когда с ней что-то не так, как вы должны очень остро осознавать, вы начинаете каждый день с жгучего разочарования, что нехорошо для темперамента. Я в одном из тех настроений, когда человек удивляется, как кто-то может быть таким ослом, чтобы выбрать профессию литератора, а не пойти в ученики к парикмахеру или держать ларек с печеным картофелем. Но я не сомневаюсь, что в течение недели, или, может быть, завтра, дела будут выглядеть лучше.

У нас в настоящее время в порту находится образцовый военный корабль Великобритании. Он называется «Кюрасао» и имеет самый приятный набор офицеров и матросов, какой только можно вообразить. Они, офицеры, все очень близки с нами, и передняя веранда известна как Клуб «Кюрасао», а дорога к Вайлиме известна как Трек «Кюрасао». Это было для меня довольно неожиданно; многих морских офицеров я знал и почему-то не научился думать о них совсем хорошо, и, возможно, иногда спрашивал себя с некоторым беспокойством, как такие люди могут совершать великие действия? И вот! Ответ приходит ко мне, и я вижу корабль, за который я бы поручился, что он пойдет куда угодно, куда возможно идти людям, и совершит все, что позволено человеку попытаться. Я совершил круиз на борту его не так давно на Мануа и был в восторге. Доброжелательность всех на борту; мрачная игривость 77 четвертей, с ранеными, падающими по команде; скорые, спешащие и уносящие их; капитан, внезапно кричащий: «Пожар в кают-компании!» и отряд, спешащий вперед с пожарным шлангом; и, последнее и самое любопытное зрелище из всех, все люди в своих пыльно-цветных рабочих одеждах, по звуку горна, падающие одновременно плашмя на палубу, и корабль, продолжающий движение со своим распростертым экипажем — quasi чтобы протаранить врага; наш обед вечером на дикой открытой якорной стоянке, корабль, кренящийся почти до фальшбортов, и показывающий нам попеременно свои борта высоко в небе, а затем дикие разбитые скалистые, увенчанные пальмами берега острова с прибоем, гремящим и прыгающим близко к борту. У нас был обед в кают-компании на палубе, освещенный розовыми восковыми свечами, все, конечно, в форме, кроме меня, и первый лейтенант (который ревматик) завернутый в лодочный плащ. Постепенно закат угас, остров исчез из виду, хотя оставался угрожающе присутствующим на слух с голосом прибоя; а затем капитан включил прожектор и дал нам побережье, пляж, деревья, туземные дома и скалы проблесками дневного света, своего рода преднамеренная молния. Примерно в это время, полагаю, мы должны были дойти до десерта и, вероятно, пили наш первый бокал портвейна за Ее Величество. Мы пробыли два дня на острове и получили, в дополнение, очень живописный снимок туземной жизни. Три острова Мануа независимы и управляются маленькой половинкой полукровки-девушки лет двадцати, которая сидит весь день в розовом платье, в маленьком белом европейском доме с примерно четвертью акра роз перед ним, глядя на пальмы на деревенской улице и слушая прибой. Это, насколько я мог обнаружить, было все, что ей нужно было делать. «Это очень скучное место», — сказала она. Оказывается, она не могла пойти ни в одну другую деревню из страха вызвать ревность своего собственного народа в столице. А что касается прогулок «tafatafaoing», как мы говорим здесь, их стоимость была слишком огромной. Сильный здоровый туземец должен идти перед ней и трубить в раковину непрерывно с момента, как она покидает один дом, до момента, как она входит в другой. Вы когда-нибудь трубили в раковину? Полагаю, нет; но пот буквально градом лил с того человека, и я ожидал каждую минуту увидеть, как у него лопнет кровеносный сосуд. Нас угощали кавой в гостевом доме с некоторыми очень оригинальными чертами. Молодые люди, которые бегут за кавой, имеют право вести себя ad libitum на обратном пути; и хотя им было сказано сдерживаться по случаю нашего визита, был странный шум по их возвращении, когда они пришли, колотя по деревьям и столбам домов, прыгая, крича и вопя, как вакханки.

Я попробовал в тот случай, что значит быть великим. Мое имя было названо сразу после имени капитана, и несколько вождей (вещь совершенно новая для меня и совсем не самоанская практика) пили за меня по имени.

А теперь, если вы не сыты по горло «Кюрасао» и Мануа, я — по крайней мере на бумаге. И я отказываюсь дольше давать вам примеры того, как не надо писать.

Кстати, вы прислали мне давным-давно работу Анатоля Франса, которую, признаюсь, я не попробовал. С тех пор я познакомился с аббатом Куаньяром и стал верным поклонником. Не думаю, что когда-либо была написана книга лучше.

И я понятия не имею, что я сказал, и я понятия не имею, что я должен был сказать, и я полный осел, но мое сердце на правильном месте, и я, мой дорогой Генри Джеймс, ваш,

Р. Л. С.

Марселю Швобу Вайлима, Уполу, Самоа, 7 июля 1894 г.

ДОРОГОЙ МИСТЕР МАРСЕЛЬ ШВОБ, — Спасибо, что вспомнили обо мне в моем изгнании. Я прочитал «Мимы» дважды целиком; и теперь, когда я пишу, я читаю это снова, как бы случайно, и по частям, мой глаз цепляет слово и послушно путешествует дальше через весь номер. Это изящная книга, по сути изящная, с ее преследующей приятной меланхолией, ее приятным привкусом древности. В то же время, по своим достоинствам, она показывает себя скорее как обещание чего-то еще, что должно прийти, чем вещь, окончательная сама по себе. Вам еще предстоит дать нам — и я ожидаю этого с нетерпением — что-то с более широким шагом; что-то дневное, не сумеречное; что-то с красками жизни, а не плоскими оттенками храмовой иллюминации; что-то, что должно быть сказано со всей ясностью и тривиальностью речи, а не спето, как получленораздельная колыбельная. Это не понравится вам самим так же сильно, когда вы придете, чтобы дать это нам, но это понравится другим больше. Это будет более цельным, более мирским, более питательным, более обыденным — и не таким хорошим, возможно, даже не таким красивым. Никто не знает лучше меня, что, по мере того как мы идем по жизни, мы должны расстаться с миловидностью и грациями. Мы лишь достигаем качеств, чтобы потерять их; жизнь — это серия прощаний, даже в искусстве; даже наши мастерства опадают и мимолетны. Так и здесь с этими изысканными пьесами XVII, XVIII и IV настоящего сборника. Вы, возможно, никогда не превзойдете их; я бы подумал, «Гермеса» — никогда. Ну, вы сделаете что-то другое, и этого я ожидаю. — Ваш сердечно,

Роберт Льюис Стивенсон.

А. Сент-Годенсу Вайлима, Самоа, 8 июля 1894 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЕНТ-ГОДЕНС, — Это чтобы сказать вам, что медальон был наконец триумфально перевезен вверх на холм и помещен над каминной полкой в моей курительной. Он считается всеми первоклассным, но льстивым портретом. У нас он в очень хорошем свете, который выявляет художественные достоинства богоподобного скульптора в большом преимуществе. Что касается моего собственного мнения, я верю, что это говорящее сходство, и совсем не льстивое; возможно, немного наоборот. Стихи (будь проклята рифма) выглядят удивительно хорошо.

Пожалуйста, не задерживайте дольше, а пришлите мне счет за расходы на позолоченные буквы. Мне было действительно жаль, что они оказались выше средств маленького фермера. — Ваш искренне,

Роберт Льюис Стивенсон.

Мисс Аделаиде Будл Вайлима, 14 июля 1894 г.

МОЙ ДОРОГОЙ АДЕЛАИДА, — ... Итак, наконец, вы собираетесь в миссионерскую работу? где, я думаю, всегда было ваше сердце. Вам понравится это в некотором роде, но помните, это тоскливо долго. Вы знаете историю американского брод，яги, которому предложили еду и дневной заработок, чтобы рубить обухом топора по упавшему стволу. «Будь я проклят, если могу продолжать рубить, когда не вижу, как летят щепки!» Вы никогда не увидите, как летят щепки в миссионерской работе, никогда; и будьте уверены, что знаете это заранее. Работа — это одно долгое скучное разочарование, варьирующееся острыми отвращениями; и те, кто по природе мужественны и веселы, и состарились в опыте, учатся потирать руки над бесконечно малыми успехами. Однако, поскольку я действительно верю, что в конечном итоге делается некоторое добро — gutta cavat lapidem non vi в этом деле — это полезная и почетная карьера, в которую никто не должен стыдиться вступать. Всегда помните басню о солнце, буре и плаще путешественника. Забудьте полностью и навсегда все маленькие ханжества и помните, что вы не можете изменить наследственные чувства правильного и неправильного без того, что практически является убийством души. Варварскими, как могут казаться обычаи, всегда слушайте их с терпением, всегда судите их с мягкостью, всегда находите в них некоторое семя добра; следите, чтобы вы всегда развивали их; помните, что все, что вы можете сделать, это цивилизовать человека в русле его собственной цивилизации, такой, какая она есть. И никогда не ожидайте, никогда не верьте в чудотворные обращения. Они могут очень хорошо подойти для Св. Павла; в случае с андаманским островитянином они значат меньше, чем ничего. На самом деле, что вы должны сделать, это научить родителей в интересах их правнуков.

Теперь, дорогая Аделаида, отбросьте от себя даже мысль о том, что вы в чем-то виноваты; ничто не может быть дальше от истины. Я не могу вас простить, ибо не знаю вашей вины. Моя же вина очевидна, и имя ей — холодное пренебрежение; и вы можете с большей пользой потратить время, пытаясь простить меня. Но как бы ужасна ни была моя вина, не думайте, что она значит больше, чем есть на самом деле; это не значит, что мы вас совсем забыли, что мы стали хоть сколько-нибудь равнодушны к мыслям о вас. Посмотрите в моей биографии Дженкина его замечание, очень хорошо выраженное, о дружбе людей, которые не пишут друг другу. Я могу честно сказать, что ничуть не изменился по отношению к вам, хотя вел себя так скверно, так жестоко. Зло творится от недостатка — ну, главным образом от недостатка усердия. Вы можете представить, что бы я сказал (в романе) о ком-то, кто вел себя так, как я. Deteriora sequor. И вы должны как-нибудь суметь простить своего старого друга; и если будете так добры, продолжайте сообщать нам свои новости и позвольте нам разделить знание о ваших приключениях, будучи уверенной, что за ними всегда будут следить с интересом — даже если ответом будет молчание неблагодарности. Ибо я не дурак; я знаю свои недостатки, я знаю, что они неизбежны, я знаю, что они растут во мне. Я знаю, что могу снова провиниться, и предупреждаю вас об этом. Но в следующий раз, когда я провинюсь, скажите мне об этом прямо и откровенно, как леди, и не терзайте мое сердце и не бейте по моему тщеславию воображаемыми винами и чисто безвозмездным покаянием. Я мог бы заподозрить вас в иронии!

У нас все довольно неплохо, хотя я и отошел от работы и — как вы прекрасно знаете — от написания писем. И все же иногда у меня уходит более двадцати, а иногда и более тридцати писем с каждой почтой. А у Фанни уже некоторое время самый мучительный бронхит, от которого она только сейчас начинает оправляться. Я только что был у нее; она лежит — хотя завтракала час назад, около семи — в своей большой прохладной, защищенной от комаров комнате, бесславно спит. Что касается меня, то вы видите, что на меня нашло проклятие: я не могу делать пометки пером — свидетель тому «бесславно» выше; а мой секретарь не появляется так рано, ибо она в это время погружена в домашние дела, и я слышу, как она «направляет мальчиков» по верандам — вы должны расшифровать это несчастное письмо сами и, я вполне признаю, при всех обстоятельствах против вас. Письмо всегда должно быть хорошо написано; насколько же больше письмо с извинениями! Разборчивость — это вежливость литераторов, как пунктуальность — королей и нищих. По пунктуальности моих ответов и красоте моего почерка судите, какая у меня должна быть тонкая совесть!

Теперь, мой дорогой смотритель, я должен действительно закругляться. Ибо мне нужно написать еще многое, прежде чем почта уйдет через три дня. Поскольку Фанни спит, было бы недобросовестно выдумывать послание от нее, так что вам придется просто представить ее чувства. Я обнаружил, что у меня нет сил говорить о вашей недавней утрате. Вы, возможно, помните, когда умер мой отец, вы сказали мне, что те уродливые образы болезни, упадка и помутнения рассудка, которые тогда преследовали меня день и ночь, пройдут и сменятся вещами более счастливо характерными. Я убедился, что это так. Он теперь преследует меня, как ни странно, в двух обличьях: как пятидесятилетний мужчина, лежащий на склоне холма и вырезающий девизы на палке, сильный и здоровый; и как более молодой человек, бегущий по песку в море недалеко от Норт-Берика, я сам — ætat. 11 — несколько ужаснувшийся, обнаружив его таким красивым, когда он разделся! Я передаю вам ваш собственный совет на случай, если вы его забыли, как, я знаю, человек склонен делать в периоды скорби. — Всегда ваш, с большой любовью и сочувствием,

Роберт Льюис Стивенсон.

Миссис А. Бейкер

Это снова относится к печати некоторых его книг шрифтом Брайля для слепых.

Вайлима, Самоа, 16 июля 1894 г.

ДОРАЯ МИССИС БЕЙКЕР, — Я очень обязан вам за ваше письмо и вложение от мистера Скиннера. Мистер Скиннер говорит, что он «думает, что мистер Стивенсон должен быть очень добрым человеком»; он мало знает меня. Но я твердо уверен в одном: что вы очень добрая женщина. Я завидую вам — мой секретарь был вызван, я продолжаю собственной рукой, или тем, что от нее осталось — необычно разборчиво, я с благодарностью вижу — я завидую вам в вашем прекрасном выборе занятия. Не должно быть никаких сожалений, по крайней мере, о дне, проведенном так; и когда наступает ночь, вам не нужно просить благословения на свою работу. «Так как вы сделали это одному из сих...» — Искренне ваш,

Роберт Льюис Стивенсон.

Сидни Колвину Июль 1894 г.

МОЙ ДОРОГОЙ КОЛВИН, — Я должен поблагодарить вас в этот раз за очень хорошее письмо и объявлю на будущее, хотя сейчас не могу начать применять на практике, добрые намерения относительно нашей переписки. Я постараюсь вернуться к старой системе и писать время от времени в течение месяца; но, по правде говоря, вы не очень-то поощряли меня продолжать! Однако все это в прошлом. Не знаю, есть ли в вашем письме что-то, требующее ответа. Ваши вопросы о «Сент-Иве» были практически решены в моем последнем письме; так же как и ваши стенания по поводу издания, «Любителя-эмигранта» и т. д. К концу года «Сент-Ив» будет практически закончен, чего бы он ни стоил, а этого я не знаю. Когда я получу корректурные оттиски Magnum Opus? Или получу ли я их вообще?

Возвращение секретаря слабо освещает мое сердце. Вы можете видеть, какую тяжелую погоду я делал с этим своим пером без посторонней помощи. Последний месяц был особенно веселым, во многом благодаря присутствию наших добрых друзей с «Кюрасао». Это действительно образцовый корабль, очаровательные офицеры и очаровательные моряки. В прошлом месяце они устроили бал, который был очень шумным, радостным и морским...

На следующий день, около часа, можно было заметить трех всадников, приближающихся к Вайлиме, которые постепенно превратились в двух унтер-офицеров и местного проводника. Вытянувшись и отдав честь, представитель (капрал морской пехоты) обратился ко мне так: «Я и мои товарищи по кораблю приглашаем мистера и миссис Стивенсон, миссис Стронг, мистера Остина и мистера Бальфура на бал, который состоится сегодня вечером в том самом зале». Отказаться, конечно, было невозможно, хотя я ограничился лишь очень кратким появлением. Одного взгляда было достаточно; бал с самого начала пошел как ракета. У меня было время только посмотреть, как Белль кружится с бравым матросом точно такого же роста, как она сама — стандарт британского флота — отличным танцором и заметно полным светской болтовни, — и услышать замечание от бродяги: «Это приятное зрелище, в некотором роде, видеть, как офицеры танцуют вот так с матросами, но я говорю вам, сэр, это те люди, которые будут сражаться вместе!»

Говорю вам, Колвин, знакомство с матросами — и юнгами — заставляет меня чувствовать патриотизм. Илс, в частности, человек, которого я уважаю. Я подумываю дать ему рекомендательное письмо к вам, когда он отправится домой. В случае, если вы почувствуете склонность немного уделить ему внимания, покормите его обедом, попросите Генри Джеймса прийти познакомиться с ним и т. д. — можете дать мне знать. Не знаю, покажет ли он себя с лучшей стороны, но он удивительно славный парень во всех отношениях жизни.

У нас в порту есть и другие гости. Граф Фештетич де Тольна, австрийский офицер, очень приятное, простое, мальчишеское существо, со своей молодой женой, дочерью американского миллионера; он друг нашего капитана Вурмбранда, и очень жаль, что Вурмбранд в отъезде.

Рад, что вы видели Лайсата и он вам понравился. Он оставил в нашем доме самое веселое и приятное воспоминание как хороший, приятный, бойкий парень с крепким здоровьем и умом, который наслаждается жизнью и делает счастливыми других людей. Я рад, что он дал вам хороший отчет о нашем окружении и образе жизни; но я знал, что он это сделает, ибо верю, что он отлично провел время — и дал его провести другим.

Я в неплохих отношениях с двумя чиновниками по договору, хотя все такие близости ненадежны; с консулами, не нужно говорить, мое положение плачевно. Президент (герр Эмиль Шмидт) довольно мечтательный человек, который мне нравится. Ллойд, Грэм и я завтракаем с ним завтра; на следующий день вся наша компания обедает на «Кюрасао» и вечером идет на Bierabend к доктору Функу. Мы организуем на следующую неделю погоню за бумажным зайцем с некоторыми из молодых немецких клерков и планируем нечто вроде детского праздника для взрослых с играми с поцелуями и т. д. здесь, в Вайлиме. Такова веселая сцена, в которой мы вращаемся. Теперь я сделал кое-что, хотя и не так много, как хотел, чтобы дать вам представление о том, как мы поживаем, и я остро осознаю, что есть другие письма, которые нужно сделать до ухода почты. — Всегда ваш,

Р. Л. Стивенсон.

Дж. М. Барри Вайлима, 13 июля 1894 г.

МОЙ ДОРОГОЙ БАРРИ, — Это последняя попытка изъязвленной совести. Я так долго задолжал вам письмо, я так много слышал о вас, свежего из печати, от моей матери и Грэма Бальфура, что должен написать письмо не позднее сегодняшнего дня, иначе погибну в своем стыде. Но беда в том, мой дорогой, что вы пишете такое очень хорошее письмо, что мне стыдно показывать себя перед своим младшим (кем вы, в конце концов, являетесь) в свете того унылого идиота, которым я себя чувствую. Поймите, что в следующих страницах не будет ничего смешного. Если мне удастся быть рационально связным, я буду более чем удовлетворен.

Во-первых, я получил огромное удовлетворение, когда мне показали ту фотографию вашей матери. Она несет явные следы руки любителя. Как это получается, что любители неизменно делают лучшие фотографии, чем профессионалы? Я должен уточнить — неизменно. Мои собственные негативы всегда представляли собой провинцию хаоса и древней ночи, в которой можно было смутно разглядеть пушистые пятна сумерек, не представляющие ничего; так что, если я прав, полагая, что портрет вашей матери — ваш, я должен приветствовать вас как своего превосходителя. Это завтрак вашей матери? Или это только послеобеденный чай? Если первое, позвольте мне порекомендовать миссис Барри добавить яйцо к ее обычному рациону. Которое, если позволите, я попрошу ее съесть в честь своего сына, и я уверен, что она проживет гораздо дольше, чтобы насладиться его новыми успехами. Я никогда в жизни не видел ничего более восхитительно характерного. Клянусь, я слышу, как она говорит. Удивляюсь, как моя мать могла устоять перед искушением вашего предложенного визита в Кирри-мюр, который было так любезно с вашей стороны предложить. Кстати, я дважды был в Кирри-мюре, полагаю, в 71-м году, когда собирался с визитом в Гленогил. Это был Кирри-мюр, не так ли? У меня отчетливое воспоминание о гостинице в конце — думаю, в верхнем конце — неправильной открытой площади или сквера, в котором я всегда вижу, как развиваются ваши персонажи. Но, право, я не обращал особого внимания; будучи весь поглощен своим визитом в охотничий домик, где я должен был ловить рыбу в настоящем форелевом ручье, и, полагаю, заповедном. Я так и сделал, и это был очаровательный ручей, прозрачный как кристалл, без следа торфа — странная вещь в Шотландии — и живой форелью; название его я не могу вспомнить, это было что-то вроде Королевской реки, и каким-то смутным образом связано с воспоминаниями о Марии Стюарт. Это стало эпохой в моей жизни, будучи концом всей моей форелевой рыбалки. Я всегда привык останавливаться и очень кропотливо убивать каждую рыбу, когда ловил ее. Но в Королевской реке я взял такую хорошую корзину, что забыл об этих тонкостях; и когда я сел, под сильным дождем, под берегом, чтобы съесть свои сэндвичи и херес, о! и смотрите, там была полная корзина форелей, все еще бьющихся в агонии.

У меня был очень неприятный разговор с моей совестью. Весь тот день я упорствовал в рыбалке, принес домой свою корзину с триумфом, и когда-то той ночью, «в крошечные малые часы за двенадцатью», я окончательно отрекся от нежного ремесла рыбалки. Смею сказать, ваше местное знание может идентифицировать эту историческую реку; я хотел бы, чтобы оно могло пойти дальше и идентифицировать также ту конкретную Свободную церковь, в которой я сидел и стонал в воскресенье. Пока рука набита, я должен рассказать вам историю. В ту античную эпоху вы не должны впадать в вульгарную ошибку, что я сам был древним. Я был, напротив, очень молод, очень зелен и (что вы оцените, мистер Барри) очень застенчив. Однажды пришли на обед в дом две очень грозные старые леди — или одна очень грозная, а другая как хотите — отвечающие на почетное и историческое имя мисс К. А. из Балнамуна. За столом я был чрезвычайно забавен и развлекал компанию рассказами о гусях и индюках. Я был велик в выражении своего ужаса перед этими двуногими, и внезапно эта ужасная, суровая и в высшей степени почтенная старая леди подняла пару золотых очков, посмотрела на меня некоторое время в молчании и произнесла громоподобным голосом свой вердикт: «Вы производите на меня очень сильное впечатление труса, мистер Стивенсон!» Я почти оставил два порока позади себя в Гленогиле — рыбалку и шутки за столом. И в одном вы можете быть очень уверены, мои губы больше не открывались за той трапезой.

29 июля. — Нет, Барри, напрасно они пытаются напугать меня своими бюллетенями. Без сомнения, вы больны, и очень больны, я верю; но я так часто был в таком же положении, что знаю, что плеврит и пневмония тщетны против шотландцев, которые умеют писать. (Я когда-то умел.) Вы, вероятно, не можете себе представить, как близко эта общая беда приближает вас ко мне. Ce que j’ai toussé dans ma vie! Как часто и как долго я был на дыбе ночью и научился ценить тот благородный отрывок в Псалмах, когда кто-то или другой, как говорят, более настроен на что-то, чем те, «кто ищет скрытые сокровища — да, чем те, кто жаждет утра» — как нельзя лучше, как вы были измучены и вы жаждали. Держитесь бодрее, и вы справитесь. Скажите это своей матери, если вы все еще в какой-либо опасности или страдании. И кстати, если вы хоть немного похожи на меня — а я говорю себе, что вы очень похожи на меня — будьте уверены, что есть только одна вещь, хорошая для вас, и это море в жарком климате. Садитесь, сэр, на «маленький фрегат» тонн в 5000 или около того и направляйтесь решительно в тропики; и что, если древний мореход, который ведет ваш фрегат, нарушит тишину океана криком «земля на горизонте!» — скажем, когда занимается день — и вы увидите бирюзовые горные вершины Уполу, появляющиеся одна за другой над горизонтом? Мистер Барри, сэр, вот тогда бы началось веселье! И хотя я не могу быть уверен, что наш климат подошел бы вам (ибо он не подходит некоторым), я уверен, как в смерти, что путешествие пошло бы вам на пользу — пошло бы вам на пользу — и если бы Самоа не помогло, вам не нужно оставаться дольше месяца, и у меня была бы еще одна радость в жизни, что является серьезным соображением для меня. Я принимаю это как руку Господа, готовящую ваш путь в Вайлиму — в пустыне, конечно — в пустыне Кашля и у охваченного упырями леса Лихорадки — но куда этот путь указывает, не может быть вопроса — и будет встреча двух шотландских творцов, несмотря на судьбу, удачу и Дьявола. Absit omen!

Мой дорогой Барри, я немного в неведении относительно этой вашей новой работы: что станет со мной потом? Вы говорите осторожно — мне показалось, тревожно — что я был уже не я, когда вырос? Я не могу вынести этого ожидания: что это? Это не подделка? И ПОВЕСИЛИ ЛИ МЕНЯ? Это элементы очень красивого судебного процесса, который вам лучше приехать на Самоа урегулировать. Я наслаждаюсь огромным удовольствием, которого давно ждал, читая «Историю Индостана» Орма; я искал ее повсюду; но наконец, в четырех томах, большого формата, прекрасный шрифт и страница, и с восхитительным набором карт и планов, и все названия мест написаны с ошибками — она пришла на Самоа, маленький Барри. Говорю вам откровенно, вам лучше приехать поскорее. Я уже сильно сдал; и кем я могу стать, если вы продолжите медлить, я боюсь представить. Я могу стать немым; уже, или по крайней мере месяц или около того, я немногим лучше трезвенника — прошу прощения, трезвенника. Это не совсем физически, ибо я в добром здравии, работая четыре или пять часов в день на своей плантации и намереваясь проехать погоню за бумажным зайцем в следующее воскресенье — да, человек, это факт, и у меня еще не хватило духу признаться в этом матери — обязательство политическое, ибо я пытаюсь всеми средствами жить хорошо с моими немецкими соседями — и, о Барри, но это нелегко!... Конечно, есть много исключений. И все вышесказанное должно рассматриваться как частное — строго частное. Не дышите этим в Кирри-мюре: не рассказывайте это дочерям Данди! Какой милый отрывок это составило бы для ежедневных газет! И как это облегчило бы мое положение здесь!

5 августа. — Это воскресенье, День Господень. «Час атаки приближается». И это удивительное соображение, чем я рискую; я еще могу стать предметом трактата, и хорошего трактата тоже — такого, как тот, который я помню, читая с предательским трепетом и поднимающимися волосами в юности, о мальчике, который был очень хорошим мальчиком и ходил в воскресную школу, и однажды прогулял ее, и пошел и действительно купался, и был сбит водопадом, и он был единственным сыном своей матери, а она была вдовой. Опасное ремесло, это, и то, которое я должен практиковать. Я вставлю словечко, когда вернусь домой, чтобы сказать вам, убит я или нет. «Несчастный случай на (бумажной) охоте: смерть известного автора. Мы глубоко сожалеем сообщить о смерти самого непопулярного человека на Самоа, который сломал себе шею на спуске Магиаги из-за плохого поведения своего маленького бредящего сумасшедшего старого зверя пони. Предлагается увековечить инцидент возведением подходящего столба. Дизайн (нашего местного архитектора, мистера Уокера) весьма искусственный, с богатым и объемным Крокеттом на каждом углу, маленьким, но непроницаемым Баррьером у входа, аркой наверху, Арчером приятного, но солидного характера внизу; цвет будет подлинно Уильям-Блэк; и Lang, lang may the ladies sit wi’ their fans in their hands». Ну, ну, они могут сидеть, как сидели ради меня, и мало они будут заботиться, неблагодарные девки! Много они заботились о Туситале, когда он у них был! Но теперь вы можете видеть разницу; теперь леди, вы можете раскаяться, когда слишком поздно, о своей прежней холодности и о том, что вы, возможно, позволите мне назвать вашей тепидностью! Он был прекрасен как день, но его день прошел! И возможно, так как он, может быть, становился немного подпорченным, это не слишком рано.

Понедельник, 6 августа. — Ну, сэр, я избежал опасного соединения единственного сына вдовы и Субботнего дня. Мы провели очень приятное время, и Ллойд и я были 3-м и 4-м, кто прибыл; я не скажу здесь, какой интервал прошел между нашим прибытием и прибытием 1-го и 2-го; вопрос, сэр, праздный и злобный; он заслуживает, он не получит ответа. А теперь без дальнейших промедлений к главной цели этой поспешной записки. Мы получили и мы уже фактически распределили великолепные ткани Кирри-мюра. То ли от великолепия самих одежд, то ли от прямого характера комплиментов, с которыми вы велели нам сопровождать презентации, одна молодая леди покраснела, когда получила доказательства вашей щедрости... Плохие чернила, и к тому же остатки, но сердце на правильном месте. Все еще очень сердечно интересуюсь своим Барри и желаю ему благополучно перенести болезнь, которая от тела, и долго защищен от моей, которая от головы, и которую невежливые могли бы описать как идиотизм. Вся голова бесполезна, а вся сидячая часть болезненна: причина — недавняя Погоня за бумажным зайцем.

Были гонки и погони на плантации Вайлеле,