«Письма Чарльза и Мэри Лэмб (1821–1842)»

САУТИ. Ли Хант нападал на Джердана в «Экземинере» в серии «Отвергнутых эпиграмм», подписанных Т. А. См. далее. Он также поднял этот вопрос в «Татлере», в первом номере которого было напечатано следующее «Чрезвычайное дознание»:—

На прошлой неделе носильщик скончался под тяжестью своей ноши; Вердикт: Обнаружен несущим «Газетт» от Джердана.

Магазин Моксона без покупателей находился по адресу: Нью-Бонд-стрит, 64. «Светильник Господень». В своем большом издании я по неосторожности отнес эту ссылку к Притчам xx. 27. На самом деле это Книга Иова xxix. 3.

«Французский героизм». Июльская революция, в ходе которой Бурбоны были разгромлены, а Луи-Филипп возведен на престол.]

ПИСЬМО 523

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — СЭМУЭЛЮ РОДЖЕРСУ [Датировано в конце: 5 октября 1830 г.]

Дорогой сэр, — не знаю, что на меня нашло, что я задержал благодарность за ваш прекрасный подарок. Но в последнее время я был очень нездоров и страдал нервами. Стихотворение не было для меня новым, хотя я и возобновил знакомство с ним. Его метр — далеко не последнее из его достоинств. Он настолько далек от скованности белого стиха — он скачет, как путник, как и должно быть, — никаких грубых мильтонизмов в [нем] нет. Осмелюсь ли я выбрать то, что мне больше всего нравится? Это средний абзац на тридцать четвертой странице. Он очень изящен. Хотя я рассматриваю каждое издание как доказательство вашей доброты, я ревниво отношусь к украшениям и оценил бы стихи, напечатанные на простой беловато-коричневой бумаге.

Искренне ваш, сэр,

Ч. ЛЭМБ. 5 октября.

[Роджерс прислал Лэмбу экземпляр своей «Италии» с иллюстрациями Тернера и Стотхарда, которая была опубликована Моксоном совместно с другими фирмами в 1830 году. Вот средний абзац на странице 34:—

Здесь я принял от тебя, Базилико, Одно из тех любезностей, столь милых, столь редких! Когда, бродя по твоим виноградникам На склоне холма, ты послал своего маленького сына, Нагруженного гроздью почти такой же большой, как он сам, Чтобы вручить ее страннику. Пусть твои чаны Переполняются, и пусть он, твой добровольный даритель, Доживет до того, чтобы самому стать дающим; и, наконец, Когда ты будешь полон почестей и захочешь отдохнуть, Станет опорой твоей старости!]

ПИСЬМО 524

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ВИНСЕНТУ НОВЕЛЛО [Почт. штемпель: 8 ноября 1830 г.]

Слезы — для легких горестей. Человек оплакивает рок, Что обрекает единственную жертву на гробницу. Но когда Смерть бушует, когда сокрушительной властью Разрушение сметает семью; Когда Младенчество и Юность, сбившись в кучу, В одно мгновение уходят в небытие, И надежды Родителей сокрушены; какое сетование Может достичь глубины такого опустошения? Взгляните вверх, Слабые! взгляните вверх и верьте, Что Тот, кто предает это бренное тело праху, По-прежнему хранит бессмертный Дух. В очах Иисуса они не мертвы, но спят.

Дорогой Н., подойдут ли эти строки? Лучшего я придумать не могу. Бедная Мэри в плачевном состоянии здесь, в Энфилде.

Любовь всем,

Ч. ЛЭМБ. [Четверо сыновей и две дочери Джона и Энн Ригг из Йорка утонули в реке Уз. Нескольких поэтов попросили написать стихи, лучшие из которых должны были быть высечены на памятнике в Йоркском соборе. Были выбраны стихи Джеймса Монтгомери.

Возможно, именно смерть Хэзлитта 18 сентября, когда Лэмбы находились в своих лондонских апартаментах, спровоцировала приступ у Мэри Лэмб.]

ПИСЬМО 525

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЭДВАРДУ МОКСОНУ 12 ноября 1830 г.

Дорогой Моксон, — я привез сестру в Энфилд, будучи уверен, что в Лондоне у нее нет надежды на выздоровление. Ее душевное состояние плачевно, как никогда. Я почти боюсь, хватит ли у нее сил в ее возрасте выбраться из этого. Здесь за ней нужно ухаживать, и она не должна видеть или слышать ничего в мире за пределами своей спальни. Одно лишь известие о том, что Саути заходил к нам, совершенно выбило ее из колеи. Пожалуйста, встретьтесь с ним или узнайте о нем у мистера Рикмана и извините меня за то, что я не пишу ему. Я не смею писать или получать письма в ее присутствии; каждое маленькое дело так волнует ее. Вествуд получит любое письмо для меня и передаст его мне лично. Пожалуйста, заверьте Саути в моих самых теплых чувствах к нему; и если вы не увидитесь с ним, перешлите это ему.

Самые добрые пожелания вашей сестре, и верьте, что я всегда ваш, Ч. ЛЭМБ.

Передавайте привет Олсопам.

[Саути гостил у Рикмана, тогдашнего помощника клерка Палаты общин, где тот жил.]

ПИСЬМО 526

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЭДВАРДУ МОКСОНУ [Без даты. ? Декабрь 1830 г.]

Дорогой М. Я имел в виду что-то вроде этого. Но перечитывая, я не вижу в этом особого смысла или пользы. Это только загромоздит и займет место на листе, который вы предлагаете. Делайте как и что хотите. Присылайте корректуру или нет, как вам угодно. Если пришлете, пришлите мне 1 или 2 экземпляра «Альбомных стихов» и «Юношеской поэзии», если она переплетена.

Я счастлив сообщить, что Мэри поправляется, но недостаточно, чтобы дать мне надежду на возможность оставить ее. Я глубоко сожалею, что, возможно, не увижу Саути или Вордсворта, но я не смею приглашать никого из них сюда, опасаясь взволновать сестру, чей единственный шанс — покой. Вы не знаете, в каком печальном состоянии мы были.

Думаю, «Дьявол» может выйти без предисловий, но полагаюсь на ваше усмотрение.

Передавайте мой самый добрый привет Саути, с благодарностью от всего сердца за его добрые намерения. Я немного спокойнее насчет своего завещания, и поскольку Райл является душеприказчиком и сделает все, что может сделать друг в конторе, а то немногое, что я оставлю, позволит купить ренту, чтобы свести концы с концами, мне гораздо легче.

Всегда ваш

Ч. Л. На Нью-Бонд-стрит, 64.

[Не могу сказать, к чему относятся вступительные фразы: вероятно, к рекламе «Сатаны в поисках жены» («Дьявол»), которую Лэмб только что написал и которую издавал Моксон.

Упоминание о «Юношеской поэзии» позволяет предположить, что Моксон раздобыл несколько листов «Поэзии для детей», которую Годвин выпустил в 1809 году, и переплетал несколько экземпляров. Эта теория подтверждается утверждением в письме к миссис Норрис, написанном позже, о том, что книгу невозможно было достать ни за какие деньги, и тем обстоятельством, что в 1833 году Лэмб, по-видимому, посылает ей экземпляр. Райл был Чарльз Райл, клерк Ост-Индской компании и душеприказчик Лэмба вместе с Талфордом.]

ПИСЬМО 527

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОРДЖУ ДАЙЕРУ 20 декабря 1830 г.

Дорогой Дайер, — я бы написал раньше, чтобы поблагодарить вас за ваше доброе письмо, написанное вашей собственной рукой. Нас радует видеть ваш почерк. Вам будет приятно узнать, что после стольких болезней мы снова в сносном здравии и настроении. Мисс Изола собиралась зайти к вам после ночевки у мисс Баффам, но обнаружила, что опоздала на дилижанс. Если она приедет в город до того, как отправится домой, она не упустит возможности засвидетельствовать свое почтение миссис Дайер и вам, кому она передает свою любовь. Бедный Энфилд, который до сих пор был таким мирным, подхватил воспалительную лихорадку, признаки ее налицо! И прошлой ночью полыхал большой пожар в амбарах и стогах сена у фермера, примерно в полумиле от нас. Где всему этому конец? Нет сомнений, что это дело рук какого-то недоброжелательного деревенского жителя; но как его обнаружить? Они действуют в темноте с помощью странных химических препаратов, неизвестных нашим предкам. Нет даже темного фонаря, чтобы иметь шанс обнаружить этих Гаев Фоксов. Мы миновали железный век и попали в огненный век, о котором не мечтал Овидий. Вам повезло в Клиффордс-Инн, где, я думаю, у вас мало скирд или стогов, стоящих того, чтобы их сжигать. Пожалуйста, держите при себе как можно меньше зерна, на случай худшего.

В Англии никогда не было хороших времен с тех пор, как бедняки начали размышлять о своем положении. Раньше они трусили вперед с таким же малым количеством раздумий, как лошади: свистящий пахарь шел бок о бок со своим братом, который ржал. Теперь двуногий носит коробок фосфора в своих кожаных бриджах; и в глубокой ночи полуосвещенный зверь крадет свое магическое зелье в щель амбара, и полстраны ухмыляется новыми пожарами. Фермер Грейсток сказал что-то обидчивому деревенскому жителю, что тому не понравилось, и он пишет свое недовольство пламенем. Какая сила опьянять его грубые мозги, едва проснувшиеся, чтобы осознать, что что-то не так в социальной системе! — какая адская способность, превосходящая порох!

Теперь богатые и бедные честно противопоставлены; мы увидим, кто быстрее повесит или сожжет. Не всегда месть стимулирует эти поджоги. Есть любовь к совершению зла. Подумайте о неуважаемом мужлане, которого втоптали в землю, который был ничем, внезапно с помощью проклятых искусств превращенном в ангела-истребителя, пожирающего плоды земли и их производителей в массе огня! Какое новое существование! — какое искушение, превосходящее люциферово! Был бы мужлан чем-то иным, кроме мужлана, если бы мог устоять перед этим? Ну, вот зрелище прошлой ночью для всей страны! — костер, видимый из Лондона, тревожащий его виновные башни и сотрясающий Монумент приступом лихорадки — все сделано маленьким пузырьком фосфора в кармане клоуна! Как он должен ухмыляться и трясти своей пустой головой в облаках, этот вулканический эпикуреец! Можем ли мы звонить в колокола наоборот? Можем ли мы разучиться искусствам, которые претендуют на цивилизованность, а затем сжечь мир? Есть марш науки; но кто будет бить в барабаны для ее отступления? Кто убедит мужлана, что фосфор не воспламенится?

Семь хороших стогов сена, с соразмерными амбарами для зерна, лежат дымящимся пеплом и мякиной, которые человек и зверь выплюнули бы и отвергли, как те яблоки Асфальта и битума. Пища для обитателей земли быстро исчезнет. Горячие булочки могут сказать: «Fuimus panes, fuit quartern-loaf, et ingens gloria Apple-pasty-orum». Чтобы добрая старая система жевания могла продержаться твое и мое время, добрый не-поджигатель Джордж, — вот искренняя молитва твоего,

До последней корки,

Ч. ЛЭМБ. [Поджоги, ставшие результатом сельскохозяйственного бедствия и противодействия конкуренции со стороны новых машин, были широко распространены в стране в это время.]

ПИСЬМО 528

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЭДВАРДУ МОКСОНУ [Без даты. ? Рождество 1830 г.]

Дорогой М. Тысяча благодарностей за вашу пунктуальность. Какая дешевая книга — последний Хогарт, который вы мне прислали! Я рад теперь, что Хант надул меня со старой. Говоря об этом, только подумайте о новом фермере с его 30 акрами. В приходе Ламбет есть участок земли под названием «Акр плутов». Удивляюсь, как он его просмотрел. Не показывайте это фирме «Дильк и Ко». Мне нужно еще по одному экземпляру «Лестерской школы», и я хочу, чтобы вы заплатили Лейшману, Тейлору, 2 Блэндфорд-плейс, Пэлл-Мэлл, напротив Британского института, 6 фунтов 10 шиллингов за пальто, жилет и т. д. И я страстно жажду 4-й номер «Хогарта» Николса, чтобы переплести их (обе книги) как «Хогарт и дополнение». Но так как вы знаете цену, не ждите его появления; а приходите как можно скорее со своим счетом по всем требованиям полностью, и, поскольку у меня нет ничего, кроме 5-фунтовых банкнот, принесите с собой достаточно сдачи. Погода прекрасная. Я глубоко скорблю о мисс Вордсворт. Мы все снова здоровы. Эмма с нами, и мы все будем рады вас видеть. ПРИХОДИТЕ в воскресенье, если сможете; еще лучше, если придете раньше. Возможно, Роджерс улыбнулся бы этому. — Дерзкий полухимик-полуаптекарь в нашем городе, который поверхностно знаком с литературой и неизмеримо необразован, сказал мне: «Скажите, сэр, нельзя ли считать Худа (того, что с акрами) принцем остроумия в наши дни?» На что я, согласившись, он добавляет: «Я всегда думал, что Роджерса считали принцем остроумия, но я полагаю, что теперь мистер Худ имеет больше прав на это звание». На что я ответил, что мистер Р. обладал остроумием с гораздо лучшими качествами, но не претендовал на княжество. Он принял все каламбуры, изготовленные в «Джон Булл» для нашего друга, за чистую и глупую монету. Еще один экземпляр «Альбомных стихов», пожалуйста.

Прощайте.

Ч. Л. [«Хант». Это был бы, я думаю, не Ли Хант, а его племянник, Хант из «Хант и Кларк». «Надувательство» я объяснить не могу. Лейшман был мужем миссис Лейшман, старой домовладелицы Лэмбов в Энфилде.

«Мисс Вордсворт» — Дороти Вордсворт, которая была больна.

«Возможно, Роджерс улыбнулся бы этому». Я беру следующий отрывок из «Портретной галереи Маклиса»:—

В первые дни «Джон Булл» было модно приписывать каждое найденное остроумие Сэму Роджерсу; и таким образом утонченный поэт и литератор стал известен как жалкий шут.

«Джон Булл» была газетой Теодора Хука. Магин писал в «Фрейзерс Мэгэзин»:—

Джо Миллер склоняет голову перед Сэмом Роджерсом; во всех газетах, не только королевства, но и его зависимых территорий — Индостана, Канады, Вест-Индии, Мыса, из тропиков — нет, от Антиподов до Оркнейских островов, Сэм — крестный отец всех существующих плохих шуток. Янки подхватили эту фантазию, и от Нового Орлеана до Нью-Йорка одно и то же — Роджерс синонимичен каламбуру. Все люди британского происхождения или потомки — да, даже негр и индус — приписывают свои каламбуры Роджерсу. Кваши или Рами-Сами, который ничего не знает о сэре Исааке Ньютоне, Джоне Мильтоне или «Фрейзерс Мэгэзин», ухмыляется до ушей при имени прославленного банкира и с довольным голосом восклицает: «Он чертовски забавен, этот Сэм!»]

ПИСЬМО 529

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЭДВАРДУ МОКСОНУ [Почт. штемпель: 3 февраля 1831 г.]

Дорогой Моксон, снега — это слякоть и грязь по щиколотку, так что трудно добраться до почтового отделения, и жестоко посылать служанку. Это трясина отчаяния, иначе я бы раньше поблагодарил вас за ваше предложение «Жизни», которую мы очень хотели бы иметь и вернем в срок. Не знаю, когда буду в городе, но через неделю или две самое позднее, когда я доберусь до вас, если смогу. Мы изнываем от скуки из-за заточения в четырех стенах. Посылаю вам курьез из «нежной совести» Дж. Дайера. Между 30 и 40 годами назад Дж. опубликовал «Судьбу поэта», в которой были две очень безобидные строки о мистере Роджерсе, но мистер Р. не совсем одобрил их, и они были опущены в последующем издании 1801 года. Но Дж. с тех пор изводит себя из-за них; если я слышал это раз, то слышал сотню раз, как он выражает раскаяние, соразмерное осознанию вины в совершении ужасного пасквиля. Как на грех, дурак по имени Баркер в своей «Парриане» процитировал те самые две строки, как они стояли в каком-то неясном издании до 1801 года, и совесть бедного Дж. снова терзается. Его письмо — это жемчужина, с его плохими слепыми глазами оно было вымучено за шесть присестов. История двустишия находится на странице 3 этого нерегулярного произведения, в котором можно найти любое разнообразие форм и размеров, в которые могут быть скручены буквы. Покажите как-нибудь его часть мистеру Р. Если у него есть сердце, оно должно растаять от столь странно охарактеризованного сокрушения кающегося грешника. Дж. родился, я искренне думаю, без первородного греха, но решил иметь совесть, как и подобает каждому христианскому джентльмену. Его дорогое старое лицо невосприимчиво к гримасе, которую называют усмешкой, но он опасается, что его заподозрят в этом уродливом выражении. Когда он делает комплимент, он думает, что нанес оскорбление. Имя — это личность. Но покажите (без спешки) это уникальное отречение мистеру Р. Оно похоже на грязный носовой платок, испачканный слезами какой-то нищей Магдалины. В каждом крючке и закорючке есть отпечаток искренности. А потом позолоченная рама для такой нищенской картины! Это должно попасть в музей. Мне искренне жаль, что мой «Дьявол» не имеет успеха. Мы должны попробовать еще немного, и в конце концов, я думаю, я должен настоять на том, чтобы взять часть убытка на себя. Слишком много, чтобы вы теряли на двух приключениях. Вы не говорите, как идут ваши общие дела, и я очень хотел бы обсудить это с вами здесь. Приходите, когда погода позволит. Я хочу увидеть Вордсвортов, но не очень люблю оставаться на всю ночь. Достаточно скучно быть здесь вместе, но еще скучнее оставлять Мэри; короче говоря, это болезненно, и за короткий визит я вряд ли застану их. У меня нет для них кроватей, если они приедут, и только подобие дома, чтобы принять их, но я буду сожалеть об их отъезде, так и не увидевшись. Я чувствую себя стесненным и ограниченным во всем. Где они?

Мы получили от Эммы только одно письмо, и то месяц назад, и очень беспокоимся о другом.

Вы говорите, что мы забыли о ваших возможностях быть нам полезными. Этого мы никогда не забудем. Не знаю, что бы я делал без вас, когда мне нужно небольшое поручение. Итак. У мисс Баффам остались «Сказки замка» и некоторые тома «Ретроспективного обзора». Первое следует доставить Новелло, а «Обзоры» следует отнести в контору Талфорда, первый этаж, восточная сторона, Элм-Корт, Миддл-Темпл, которому я должен был написать, но мое настроение ужасно. Это целое усилие — написать это. Итак, вместе с «Жизнью» я подкинул вам 3 дела. Что я могу сделать для вас здесь, кроме как надеяться увидеть вас очень скоро и думать о вас с величайшей добротой. Боюсь, завтра, между дождями и снегами, невозможно будет вас ждать, но не дайте пройти погожему воскресенью. Мы всегда дома!

Мэри присоединяется к приветствиям вашей сестре, которую мы надеемся увидеть в любую погоду, когда она решится.

Передавайте привет Олсопу и всем мертвым людям — для которых, как и для Лондона, мы кажемся мертвыми.

[«Жизнь». Жизнь, которую все тогда читали, была «Жизнью Байрона» Мура.

«Джорджа Дайера». Объяснение в том, что много лет назад, в своих «Стихотворениях» 1801 года, Дайер написал в произведении под названием «Судьба поэта»:—

И Роджерс, если он разделяет уважение города, Был сначала банкиром, прежде чем стал бардом.

Во втором издании Дайер изменил это на—

И Дарвин, если он разделяет уважение города, Был сначала доктором, прежде чем стал бардом.

Лэмб отмечает изменение в своем экземпляре второго издания, который сейчас находится в Британском музее. В 1828-1829 годах появилась «Парриана» Эдмунда Генри Баркера, которая процитировала двустишие в его первоначальной форме, к огорчению Дайера.

«Сказки замка». Графини де Жанлис. Перевод Томаса Холкрофта]

ПИСЬМО 530

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОРДЖУ ДАЙЕРУ 22 февраля 1831 г.

Дорогой Дайер, — мистер Роджерс и друзья мистера Роджерса полностью уверены, что вы никогда не намеревались причинить вред невинным двустишием и что в его возрождении неуклюжим Баркером вы не принимали никакого участия. Вообразить, что в наши дни Роджерс размышляет над фантастическим выражением более чем тридцатилетней давности, значило бы предположить, что он предается своим «Удовольствиям памяти» с мстительностью. Вы никогда не написали ни одной строки, которую ради нее самой вы должны были бы (умирая) желать вычеркнуть. Вы ошибаетесь в своем сердце, если думаете, что можете написать пасквиль. Ваши кнуты — это прутья из роз. Ваша желчь всегда имела своими объектами пороки, а не порочных — абстрактные правонарушения, а не конкретного грешника. Но вы чувствительны и вздрагиваете от осознания того, что сделали комплимент, так же, как другой человек вздрагивал бы от совершения оскорбления. Но не втягивайте меня в ту же болезненность совести, что и у вас. Я утверждаю и буду утверждать до последнего часа, что никогда не писал о вас иначе, как con amore. Что если и была сделана какая-то аллюзия на вашу близорукость, то не с целью высмеять немощь, а с целью связать ее с учеными привычками: ибо разве не эрудированно и не по-ученому быть несколько близоруким, прежде чем возраст естественно принесет этот недуг? Вы не могли тогда сослаться на obrepens senectus. Разве я, кроме того, не сделал из этого оправдание для определенной рассеянности, которую некоторые из ваших друзей могли испытать, когда вы внезапно не узнавали их при случайной уличной встрече, и разве я не усилил ваше оправдание для этой медлительности узнавания, дополнительно объяснив морально текущую занятость вашего ума достойными объектами? Разве я, в вашем лице, не принес самое красивое извинение за рассеянных людей, которое когда-либо было сделано? Если это не так, я никогда не знал, что писал или имел в виду своим письмом, и всю жизнь писал пасквили, не подозревая об этом. Следует ли из этого, что я должен был выразиться точно так же о тех ваших дорогих старых глазах сейчас — теперь, когда Отец Время вступил в сговор с суровым надсмотрщиком, чтобы погасить их в последний раз? Я бы так же скоро оскорбил Ответчика Салмасия, когда он очнулся от своей завершенной задачи и больше не видел смертным взором. Но вы еще на много пленок удалены от бедствия Мильтона. Вы пишете совершенно разборчиво. По правде, буквы не все одного размера или высоты; но это только показывает ваше мастерство в почерках — основной, немецкий, судебный, иногда юридический, и придает разнообразие. Вы пишете лучше, чем год назад; и если вы продолжите совершенствоваться, у вас есть все шансы выиграть золотое перо, которое является призом в академии ваших юных джентльменов. Но вы должны остерегаться Вальпи и его типографии, этой туманной пещеры Трофония, из которой было милостью, что вы выбрались с проблеском. Остерегайтесь рукописей и Variae Lectiones. Установите текст однажды в своем уме и придерживайтесь его. У вас впереди еще несколько лет хорошего зрения, если вы не будете с ним баловаться. Не вам (нам, я должен сказать) копаться в греческих сокращениях и смотреть на звезды на тонких еврейских точках. У нас еще есть зрение

Солнца, и луны, и звезд, в течение года, И мужчины, и женщины.

У вас достаточно зрения, чтобы отличить миссис Дайер от другой миловидной дамы, которая живет на лестнице № 5; или, если вы совершите ошибку в сумерках, у миссис Дайер слишком много здравого смысла, чтобы ревновать из-за простого эффекта несовершенной оптики. Но не пытайтесь написать молитву Господню, Символ веры и Десять заповедей в объеме полпенни; и не бегайте за мошкой или пылинкой, чтобы поймать ее; и бросьте охоту за иголками в стогах сена, ибо все эти вещи напрягают глаза. Снег здесь местами глубиной в шесть футов. Я должен надеть сапоги, чтобы добраться до почтового отделения с этим. Не полезно для слабых глаз слишком много смотреть на снег. Он лежит сугробами. Интересно, в чем его дрейф; только то, что из него получаются хорошие блины, напомните миссис Дайер. Он превращает красивый зеленый мир в белый. Он слишком ярко светит для невинного цвета, мне кажется. Интересно, почему вы думаете, что я не люблю позолоченные края. Они изумительно выделяют письмо. Ваше, например, выглядит как табличка с любопытными иероглифами в золотой раме. Но не списывайте это на свои глаза. Вы всегда писали иероглифически, но не доходя до мистических обозначений и колдовских символов доктора Парра. Вы никогда не писали тем, что я называю почерком школьного учителя, как Кларк; или женским почерком, как Саути; или почерком миссала, как Порсон; или почерком, наклоненным не в ту сторону, как мисс Хейс; или догматичным, мидо-персидским, безапелляционным почерком, как Рикман; но вы всегда писали тем, что я называю почерком грециста; тем, что пишут (или писали) грецисты в школе Христа; таким, которым восхищался бы Уолли и аплодировал бы Бойер, но за который Смит или Этвуд (учителя чистописания) выпороли бы вас. Ваш почерк мальчика-гения и ваш коммерческий почерк различны. По вашим росчеркам я бы подумал, что вы никогда не учились делать орлов или штопоры, или выводить имена губернаторов в школе чистописания; и по характеру и срезу ваших букв я подозреваю, что вы вообще там не были. По длине этой каракули вы подумаете, что у меня есть виды на вашу оптику; но я писал так крупно, как мог, из уважения к ним — слишком крупно, действительно, для красоты. Мой — это своего рода почерк заместителя грециста; немного лучше и более мирской, чем у грециста, но все же далек от коммерческого. Не знаю, как это, но я все еще сохраняю свой ранг в воображении со школьных дней. Я никогда не могу забыть, что был заместителем грециста! И, написав вам или Коллериджу, помимо привязанности, я чувствую почтительное уважение, как к грецистам. Я продолжаю свой парящий путь над Великими Эразмианцами, но далеко под другими. Увы! что я теперь? что такое клерк из Лиденхолла или индийский пенсионер по сравнению с заместителем грециста? Как ты пал, о Люцифер! Как раз место для наших приветствий миссис Д. и т. д.

Ч. ЛЭМБ. [«Я никогда не писал о вас иначе, как con amore». Лэмб ссылается, в частности, на эссе Элии «Оксфорд во время каникул» в «Лондонском журнале», где рассеянность Г. Д. и простота его характера были описаны более интимно, чем Дайеру хотелось бы (см. Том II.).

Дайер постепенно слеп.

«Ответчик Салмасия» — Мильтон.

«Миловидная» миссис Дайер. Но в письме к миссис Шелли миссис Д. была «простой»!

Дайер был грецистом еще до рождения Лэмба. Кларк был бы Чарльзом Кауденом Кларком, с отцом которого Дайер был помощником учителя. Мисс Хейс мы встречали. Преподобный Питер Уолли был старшим учителем грамматики во времена Дайера; Бойер, учитель Лэмба и Коллериджа, сменил его в 1776 году. Смит был учителем чистописания в конце семнадцатого века.

Лэмб никогда не становился грецистом, имея дефект речи, который делал невозможным принятие им сана, естественную судьбу грецистов, с выгодой. Великий Эразмианец и Малый Эразмианец — до сих пор названия классов в школе «Синей куртки». Грецисты были Малыми Эразмианцами.

Здесь должно быть письмо Лэмба к П. Г. Пэтмору от 10 апреля 1831 года, в котором Лэмб говорит об издателе «Нью Мансли Мэгэзин»: «Природа никогда не писала «Плут» на лице более разборчиво, чем на лице этого парня — «Сожгите его в глубочайшей яме Вельзевула». Я могу обещать мало помощи, если вы имеете в виду литературную, когда я размышляю, что в течение 5 лет я чувствовал необходимость писать, но никогда не находил силы…. Моксон — мой посредник, зайдите к нему, 63 Нью-Бонд-стрит, он очень хороший парень, и книготорговец в нем еще не сгорел». Пэтмор искал издателя для, я полагаю, своего «Чатсворта».

Здесь должно быть письмо Лэмба от 13 апреля 1831 года, которое каноник Эйнджер считает написанным Кэри, а письмо Хэзлитта — Коллериджу. В нем говорится, что Лэмб ежедневно ожидает Вордсворта.]

ПИСЬМО 531

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БЕРНАРДУ БАРТОНУ 30 апреля 1831 г.

Vir Bone! — Я получил твое самое любезное письмо, и мне пришло на ум, когда я собирался ответить, что латинский язык редко или никогда не использовался между нами как инструмент переписки или общения. Твои письма, наполненные плиниевской элегантностью (больше, чем подобает КВАКЕРУ), настолько чужды языку Плиния, что ты, кажется, не имеешь ни одного слова (римского, конечно), которое ты мог бы, как говорится, «бросить собаке». Возможно, отвычка от латинизации заставила тебя использовать народный язык больше, чем следовало бы. С помощью некоторых известных пословиц, распространенных во всех устах, я решил призвать тебя к восстановлению твоей утраченной латыни.

Кошка в шкафу, и она едва видит. Все, что блестит, не считай золотом. Посади нищего на лошадь, он поедет к дьяволу. Вор вором ловится. О МАРИЯ, МАРИЯ, весьма ПРОТИВНАЯ, как растет твой садик? Теперь воспоем о большем. Томас, Томас из Ислингтона, женился в прошлое воскресенье. Привел домой в понедельник. Купил палку во вторник. Бьет ее в среду. Она заболевает в четверг. В следующую (конечно, в пятницу) она мертва. Томас очень радовался, что в приближающуюся субботу ее нужно хоронить.

Некий Иоганн Хорнер сидел в углу, поедая некий пирог с мясом. Вставил большие пальцы, вытащил маленькую сливу и громким голосом воскликнул: «Боже мой, какой я хороший мальчик!»

Диддл-диддл-думкинс! мой единственный сын Иоанн лег в постель, одетый в целые штаны, только в одном чулке. Диддл-диддл и т. д. DA CAPO.

Вот я, прыгающая Джоанна. Когда никого нет рядом, я всегда остаюсь одна.

Разгадай мне эту загадку, и ты станешь Эдипом.

По какой причине лошадь должна быть уподоблена КВАКЕРУ?

Потому что все его общение — через HAY (сено) и NEIGH (ржание), согласно тому Господнему совету: «Пусть все ваше общение будет YEA (да) и NAY (нет)».

В этих пустяках трачу дорогой день, пока слежу за здоровьем нашей более дорогой Эммы, которая давно болеет у нас. Моя Мария вместе со мной шлет вам привет, сама она в полном здравии.

ЭЛИЯ. Дано из Энфилдского поместья, не знаю в какие апрельские календы — я Давус, а не составитель календарей.

P.S. — Билл о реформе полностью провален.

[Мистер Стивен Гвинн дает мне следующий перевод:—

Добрый сэр, я получил ваше самое любезное письмо, и мне пришло на ум, когда я начал отвечать, что латинский язык редко или никогда не использовался между нами как инструмент беседы или переписки. Ваши письма, наполненные плиниевской элегантностью (больше, чем подобает квакеру), настолько чужды языку Плиния, что вы, кажется, не имеете ни одного слова (то есть римского слова), которое можно было бы, как говорится, бросить собаке. Возможно, отвычка от латинизации заставила вас использовать народный язык больше, чем следовало бы. Я решил призвать вас к восстановлению вашей утраченной латыни с помощью некоторых известных пословиц, распространенных во всех устах.

Кошка в шкафу, и она не видит. Не все то золото, что блестит. Посади нищего на лошадь, и он поедет к дьяволу. Вор вора ловит. Мария, Мария, весьма противная, как растет твой садик? Теперь воспоем о более важном.

Том, Том из Ислингтона, женился в воскресенье. Он привел ее домой в понедельник. Купил палку во вторник. Хорошо побил ее в среду. Она заболела в четверг. Умерла в пятницу. Томас был рад в субботу вечером, что в воскресенье ее нужно хоронить.

Маленький Джек Хорнер сидел в углу, поедая свой рождественский пирог. Он вставил большой палец, вытащил сливу и воскликнул: «Боже мой, какой я хороший мальчик!»

Диддл, диддл, думкинс! мой сын Джон лег в постель в штанах; Один чулок снят, а другой надет, Диддл, диддл и т. д. (Da Capo.)

Вот я, прыгающая Джоанна. Когда никого нет рядом, я совсем одна.

Разгадайте мне эту загадку, и вы станете Эдипом.

Почему лошадь похожа на квакера?

Потому что все его общение — через Hay (сено) и Neigh (ржание), согласно Господнему совету: «Пусть все ваше общение будет Yea (да) и Nay (нет)».

В этих пустяках я трачу драгоценный день, наблюдая за здоровьем нашей более драгоценной Эммы, которая давно болеет в нашем доме. Моя Мэри шлет вам привет вместе со мной, сама она в полном здравии.

Дано из Энфилдского поместья, не знаю в какие апрельские календы — я Давус, а не Альманах.[1]

P.S. — Билл о реформе полностью провален.

Билл о реформе был внесен 1 марта 1831 года лордом Джоном Расселом; второе чтение было принято 22 марта большинством в 1 голос. При передаче в комитет 19 апреля большинство в 8 голосов было против правительства. Четыре дня спустя правительство снова потерпело поражение с перевесом в 22 голоса, и парламент был распущен. Но позже, конечно, Билл о реформе был принят.]

[Сноска 1: Аллюзия на фразу слуги Давуса у Плавта — «Davus sum non Oedipus» (Я Давус, а не Эдип).]

ПИСЬМО 532

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — Г. Ф. КЭРИ [Датировано в конце:] Datum ab agro Enfeldiensi, Maii die sextâ, 1831.

Рядом со мной сидит добрая сестра, листая Еврипида, ваш подарок, дорогой Кэри, за который мы благодарим, собираясь читать и перечитывать его. Очень приятна нам обоим эта книга «Священника сострадания», священный труд, подаренный вами самими, священником самой гуманной религии. Мы будем радоваться, плача; есть время, когда боль становится удовольствием; и не всегда мне сладко смеяться; иногда нужно сменить «хе! хе! хе!» на «увы! увы! увы!»

Что я не полностью отвращаюсь от Трагических Муз, пусть свидетельствует «Печальная баллада», написанная не знаю кем на народном языке, и совсем недавно переведенная мной на латынь, а именно «Том Том из Ислингтона». Слышали?

«Томас Томас из Ислингтона, Женился в некое воскресенье, Увел домой на следующий день, Купил палку в последующий, Избил ее в следующий, Заболела в следующий, Умерла на следующий день».

И с удивительной радостью Томас охвачен на следующий день, что в последующий (конечно, в воскресенье) жена должна быть похоронена.

«Вот домашние Илиады! Вот круг бедствий! Явно еженедельная трагедия».

Иди теперь и сравни своего Еврипида с этими скорбями, этой смертью жены; сравни Алькесту! Гекубу! или каких еще древних Скорбящих Героинь.

Я омываю щеки слезами, размышляя о таких побоищах. Что остается, кроме как приветствовать Тебя и Твою Дорогую и пожелать обоим здоровья, сами мы чувствуем себя хорошо. ЭЛИЯ.

[Мистер Стивен Гвинн дает мне следующий перевод:—

Рядом со мной сидит моя добрая сестра, листая Еврипида, ваш подарок, дорогой Кэри [каламбур здесь, «carissime care» — дорогой Кэри], за который мы благодарим вас и будем читать и перечитывать его. Самая приемлемая для нас обоих эта книга «Священника сострадания», священный труд вашего дарения, вы сами — священник самой гуманной религии. Мы будем получать удовольствие, плача; бывают времена, когда боль превращается в удовольствие, и я не хотел бы всегда смеяться: иногда должны быть перемены — heu heu! вместо he! he!

Что я не уклонялся от Трагических Муз, свидетельствует эта Печальная баллада, впервые написанная на народном языке не знаю каким автором и совсем недавно переложенная мной на латынь Т. Т. из Ислингтона. Вы слышали ее? (См. перевод предыдущего письма.)

И Томас охвачен удивительной радостью на следующее утро, потому что на следующий день, то есть в воскресенье, его жена должна быть похоронена.

Вот ваши домашние Илиады! Вот колесо Бедствий. Истинная трагедия недели.

Идите же теперь, сравните своего Еврипида с этими скорбями, этой смертью жены! Сравните Алькесту! Гекубу! или каких еще скорбящих Героинь древности.

Мои щеки омыты слезами, когда я размышляю о таком побоище. Что еще сказать, кроме как приветствовать вас, Кэри, и вашу Дорогую, и пожелать вам здоровья, сами мы наслаждаемся им.

В книге «Мэри и Чарльз Лэмб», 1874 г., У. К. Хэзлитта, в Каталоге библиотеки Чарльза Лэмба, выставленной на продажу Бартлеттом и Уэлфордом, Нью-Йорк, есть этот пункт: — «Euripidis Tragediae, interp. Lat. 8vo. Oxonii, 1821». «Ч. и М. Лэмб, от Г. Ф. Кэри», на форзаце. Это должна быть книга, о которой идет речь. Еврипида называли священником сострадания.]

ПИСЬМО 533

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЭДВАРДУ МОКСОНУ [Почт. штемпель: 14 июля 1831 г.]

Книга Кольера была бы весьма кстати. А также шестой том «Иллюстраций к литературной истории XVIII века» Николса, только что вышедший из печати. Я согласен с вами и при этом не спорю с У. У. [Уильямом Вордсвортом] по поводу Х. [Ли Ханта]. Мое сердце возрадовалось, когда я прочел его дружелюбный и воодушевленный отзыв о ваших публикациях. Некоторым омрачением моей радости могло бы стать то, что он попытался раскритиковать моего «Ники», но после вдумчивого перечитывания его порицания я даже отдаленно не могу понять, что именно он хотел сказать. Мы с ним бывало спорили о вечности ада, причем я занимал утвердительную позицию. Я люблю ставить в тупик атеистов и... священников. Мне кажется, ему взбрело в голову, что я хотел навязать идею о личном дьяволе. А что касается славных трех дней! В моей прошлой жизни не было ни года, ни дня, с тех пор как я стал достоин пера, когда я не написал бы именно так, как написал. Логика и скромность не входят в число добродетелей Х. Талфорд льстит мне по поводу стихотворения, которое «никто, кроме меня, не мог бы написать», но которое я не видел и о котором не слышал — «Банкет» или «Банкетное что-то», появившееся в «Болтуне» (The Tatler). Вы что-нибудь знаете об этом? Как мастерски француз проанализировал Сатану! Мне помешали, а то я собирался сделать то же самое на английском, чтобы он переложил это на французский, как я прозаизировал сказки Гуда о летних феях. Сад капусты ускользнул от него, он превратил его в сад пряных трав. Так местные аллюзии гибнут при переводе. Дней за 8 до того, как вы рассказали мне об интервью Р. [Роджерса] с премьер-министром, я по просьбе Бэдемса написал ему (Бэдемсу) письмо в самых трогательных выражениях, излагая возраст, немощи и т. д. Коллериджа. Это письмо было передано Б. его другу г-ну Эллису из Казначейства, зятю лорда Грея, который немедленно переслал его лорду Грею, а тот заверил его в немедленной помощи через грант из Королевской милости; эту новость Э. сообщил Б. с желанием посоветоваться со мной по этому поводу, в связи с чем я отправился в КАЗНАЧЕЙСТВО (позавчера две недели назад) и был принят Великим Человеком с величайшим радушием (пожал мне руку при встрече и прощании), прекрасный сердечный джентльмен, и, казалось, желая избавить меня от любого беспокойства, пообещал мне ответ через Бэдемса в 2 или 3 дня самое позднее. Тем временем в «Таймс» выходит необычайно дерзкое письмо Гилмана! Что касается моего согласия с этим странным шагом, я сказал г-ну Эллису (который прямо заявил, что грант возобновляемый каждые три года), что считаю такой грант почти равноценным утраченной пенсии, поскольку, судя по внешнему виду К. и заверениям Гилманов, я едва ли мог полагать, что жизнь К. стоит двухлетней покупки. Я не знал, что к Канцлеру обращались ранее. Что ж, увидев Эллиса, я написал Гилманам в самой настоятельной манере, настаивая на немедленном письме с подтверждением от Коллериджа или от них от его имени Бэдемсу, который, не зная, что К. так бескорыстно выступил вперед среди своих сложных болезней и затруднений, чтобы использовать влияние, в котором он сам так нуждается, в пользу незнакомца; и с того дня ни Б., ни даже я не получили ни письма из Хайгейта, если только то опубликованное в «Таймс» не предназначалось как общий ответ всем друзьям, которые хлопотали, чтобы оказать услугу К.! Бедный К. не виноват, ибо он на помочах. — Я особенно хочу, чтобы вы прочли эту часть моей записки г-ну Роджерсу. Теперь о домашних делах — наши следующие 2 воскресенья будут забиты всеми Сагденами. Третье будет свободным, когда, мы надеемся, вы покажете своей сестре дорогу в Энфилд и оставите ее у нас на несколько дней. А пока не могли бы вы забежать в какой-нибудь будний день (скажем, после обеда) и переночевать в «Подкове»? Я хочу переплести мой 2-й том «Элии» в стиле «Образцов» и посоветоваться с вами насчет них. Кенни только что заверил меня, что он только что получил 100 фунтов из театра; вы проклятый дурак, если не потребуете с него свою десятину, и с этой уверенностью я остаюсь

Ваш брат-дурак Ч. Л.

[Книга Кольера — это его «История английской драматической поэзии», 1831 г. «Иллюстрации» Николса были начаты Джоном Николсом, и шесть томов были опубликованы в период между 1817 и 1831 годами. Работа была завершена еще двумя томами его сыном, Джоном Боуэром Николсом, в 1848 и 1858 годах.]

«Х.» — Ли Хант. Мы не знаем, что У. У., по-видимому, Вордсворт, имел сказать о нем; но вот как Хант отозвался о публикациях Моксона и «Сатане в поисках жены» Лэмба в «Болтуне» (The Tatler) от 4 июня 1831 года по случаю рецензии на «Избранное из Вордсворта» для школ:—

Г-н Моксон начал свою карьеру книготорговца с необычайно высокого вкуса. Он связан только с избранными мира сего. Самое малое, что он делает, — это дает нам щегольскую поэму, подходящую для Бонд-стрит, и не без остроумия. Мы имеем в виду байроническую брошюру под названием «Озорство». Но это лишь снисхождение к элегантности улицы, на которой он живет. Г-н Моксон начал с некоторых первозданных деликатесов Чарльза Лэмба. Затем он поразил нас стихами г-на Роджерса об Италии... О некоторых из этих публикаций мы уже говорили, в том числе о «Стихах из альбома» г-на Лэмба. И почему (может спросить читатель) не заметили его «Сатану в поисках жены»? Потому что, по правде говоря, мы не сочли ее достойной его. Мы радуемся приобщению г-на Лэмба к благому делу, которое отстаивали Стерн и Бернс, освеженному здоровым весельем г-на Монкриффа и, наконец, подхваченному (как и множество других изумленных гуманистов, которые мало думали об этом деле и не все осознают его сейчас) на триумфальных плечах Славных трех дней. Но г-н Лэмб в крайнем сочувствии своему восторгу принял как должное, что все, что может быть высказано на эту тему, будет считаться стоящим высказывания, чисто ради самого себя и потому, что это вряд ли можно было сказать двенадцать месяцев назад. Он растворяется, из чистого восторга своей доброй воли, в радостных банальностях других; точно так же, как если бы он присоединился к большой компании детей, подбрасывающих огромную чашу со «снап-драгоном», слишком обжигающим, чтобы выдержать; и подумал, что нет ничего лучше, чем вторить их «ура!». Более того, мы опасаемся, что некоторые из его старых друзей, находящиеся не на той стороне Палаты, сочли бы немного его веселья кощунственным: хотя, что касается нас, если мы в чем-то уверены в этом мире, так это в том, что ничто не может быть более христианским.

«Банкет». Я не могу найти это стихотворение. Думаю, его нет в «Болтуне».

«Как мастерски француз...» Я не могу найти никакого французского пересказа «Сатаны в поисках жены», и поиск в Национальной библиотеке в Париже также не дал результатов.

«Интервью Р. с премьер-министром». Р. — это Роджерс. Пожалуй, лучшее объяснение этой части письма Лэмба — следующий отрывок из мемуаров о Коллеридже г-на Дайкса Кэмпбелла:—

26 июня 1830 года скончался Георг IV, а вместе с ним прекратились и пенсии Королевских сподвижников. По-видимому, они не узнали об этом до следующего года. В «Английском журнале» (Englishman's Magazine) за июнь 1831 года было обращено внимание на тот факт, что «г-ну Коллериджу и его собратьям-сподвижникам было дано понять, что они должны ожидать, что их пособия «очень скоро» прекратятся» — пособия были личной милостью покойного короля. 3 июня 1831 года Гилман написал письмо в «Таймс» «вследствие заметки, появившейся в «Таймс» в этот день». Он заявляет, что после внезапной отмены гонорара были сделаны представления от имени Коллериджа лорду Бруму, в результате чего Казначейство (лорд Грей) предложило частный грант в 200 фунтов стерлингов, который Коллеридж «счел своим долгом самым почтительным образом отклонить». Стюарт, однако, написал сыну короля Вильгельма, графу Мюнстеру, указывая на трудности, выпавшие на долю Коллериджа, «который стар, немощен и не имеет других средств к существованию». Он просит графа представить дело своему королевскому отцу. На это пришел ответ, оправдывающий короля из-за его «очень сократившегося дохода», но обещающий, что дело будет представлено Его Величеству. К этим письмам, напечатанным в «Письмах поэтов Озерного края» (стр. 319-322), добавлено следующее примечание: «Аннуитет... не был возобновлен, но сумма в 300 фунтов стерлингов была в конечном итоге передана Коллериджу Казначейством». Даже помимо этой милости, Коллеридж не пострадал от отмены королевской пенсии, ибо Фрер ежегодно компенсировал ее ему.

Интересно знать, что Лэмб сыграл столь полезную и характерную роль в этом деле.

«Сагдены». Я не идентифицирую этих друзей.

«2-й том Элии». Это, я думаю, относится к американскому тому, опубликованному без разрешения в 1828 году под названием «Элия; или, Вторая серия», который, как сказал Лэмб Н. П. Уиллису, ему понравился. Он содержал три произведения не Лэмба; остальное было составлено из «Сочинений» и «Лондонского журнала» (см. том II, примечания).]

ПИСЬМО 534

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЭДВАРДУ МОКСОНУ Пожалуйста, перешлите вложенное или опустите в почтовый ящик.

[Без даты. Начало августа 1831 г.]

Дорогой М. — Упомянутый здесь Р. А. [Королевский академик] был Джордж Доу, которого я хорошо знал и о котором слышал много анекдотов от ДЭНИЕЛСА и УЭСТОЛЛА у Г. Роджерса — каждому из них было бы хорошо послать журнал от моего имени. Он разлетится как лесной пожар среди членов Королевской академии и художников. Не могли бы вы связаться с Проктором — его палаты находятся в Линкольнс-Инн у Монтегю — или с Янусом Уэзеркоком? — проза обоих великолепна. Не поощряйте поэзию. «Сеть Петра» не предназначена только для забавных вещей. Все идет в дело. И исключите тошнотворного Элию в конце. Тогда он может включать письма и персонажей, адресованных Петру, — но подпись заставляет все это быть характерным для одного человека Элии или одного человека Петра, что раньше меня стесняло. Я договорился, чтобы сестра не знала тем, которые я выбираю, пока журнал не выйдет; так что остерегайтесь говорить о них или писать о них, кроме как в общих чертах. Будьте внимательны к этому предупреждению. Не можете ли вы заглянуть как-нибудь после обеда и переночевать?

«Атенеум» (The Athenaeum) был разыгран изысканной поэзией, которая 2 или 3 месяца назад была в «Книге» Хоуна. Мне очень нравится ваш 1-й номер. Но не мал ли он? Приходите повидаться с нами, по возможности в будний день. Ч. Л.

[Моксон только что приобрел «Английский журнал», и Лэмб внес в сентябрьский номер свои «Воспоминания о покойном Королевском академике» Джордже Доу (см. том I этого издания) под общим названием «Сеть Петра». Дэниелс, возможно, был Томасом или Уильямом Дэниеллами, оба пейзажисты. Уэстолл, возможно, был Ричардом Уэстоллом, историческим живописцем, или Уильямом Уэстоллом, топографическим живописцем. Г. Роджерс был Генри Роджерсом, братом поэта.]

«Атенеум» был разыгран». Изысканной поэзией были «Луга весной» Фицджеральда (см. следующее письмо).]

ПИСЬМО 535

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЭДВАРДУ МОКСОНУ [Почт. штемпель: 5 авг. 1831 г.]

Пришлите или принесите мне номер Хоуна за август.

Хант — дурак, а его критики... Анекдоты об Э. и о Г. Д. по существу правдивы. Какое дело Элии (или Петру) до дат?

Это и есть то стихотворение, которое я имею в виду. Я не знаю, кто его написал, но оно есть в книге Хоуна еще с апреля.

Это стихотворение, которому я завидую — этому и «Последнему человеку» Монтгомери (больше ничего из его творчества). Я завидую авторам, потому что чувствую, что мог бы сделать что-то подобное. С. — щеголь. У. — это... и великий поэт. Л.

[Хоун теперь редактировал свой «Ежегодник». Под датой 30 апреля появилось стихотворение Эдварда Фицджеральда «Луга весной» со следующим вступлением:—

Эти стихи написаны в старом стиле; довольно просты по выражению; но я честно признаюсь, что больше придерживаюсь простоты старых поэтов, чем современных, и люблю философское добродушие наших старых писателей больше, чем болезненную меланхолию байронических остроумцев. Если мои стихи не хороши, то они добродушны, а это кое-что значит.

Редактор «Атенеума», перепечатывая стихотворение, деликатно предположил, что оно принадлежит Лэмбу. Нет такого стихотворения Джеймса Монтгомери, как «Последний человек». Кэмпбелл написал «Последнего человека», как и Гуд, но я согласен с каноником Эйнгером, что Лэмб имел в виду «Обычную участь» Монтгомери. Я привожу оба стихотворения в Приложении как иллюстрации того, чему завидовал Лэмб.

«Хант — дурак». В «Болтуне» от 1 августа Ли Хант процитировал большую часть эссе Лэмба об Эллистоне. Однако я не нахожу никакой неблагоприятной критики.

«Э. и Г. Д.». Лэмб написал в августовском номере «Английского журнала» свои «Воспоминания об Эллистоне». Статья Лэмба о Джордже Доу появилась только в сентябрьском номере, но, возможно, у Моксона уже был экземпляр.]

ПИСЬМО 536

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЭДВАРДУ МОКСОНУ [Почт. штемпель: 5 сент. 1831 г.]

Дорогой М., содержание вашего письма меня порадовало. Я только боюсь обременять вас, но мне нужен стимул, иначе, думаю, я буду жалко влачить существование. Я буду хранить деньги на доверительном хранении, пока не увижу, что вы благополучно пережили следующее 1 января. Тогда я буду считать их заработанными. Колберну будет написано. Ничто из вашего письма не доставило мне большего удовольствия (нет, не 10 фунтов, хотя вы можете ухмыльнуться), чем то, что вы снова посетите старый Энфилд, что, надеюсь, всегда будет приятной мыслью для вас.

Искренне ваш

Ч. Л. [Содержание письма, по-видимому, было оплатой за вклад Лэмба в «Английский журнал».]

ПИСЬМО 537

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — УИЛЬЯМУ ХЭЗЛИТТУ-МЛАДШЕМУ [Почт. штемпель: 13 сент. 1831 г.]

Дорогой Ум. — У нас больной дом, дочь миссис Уэствуд в лихорадке, а внучка в кори, и лучше сейчас никого не принимать, но через неделю или две мы будем очень рады вас видеть; приходите тогда на удачу, в будний день, если можете, потому что воскресенья забиты друзьями с обеих сторон этой большой, плохо смешанной семьи. Ваше второе письмо, датированное 3 сентября, пришло только в воскресенье, и мы остались дома вечером в ожидании вас. Я вертел и крутил в голове то, что вы просили меня сделать, и вынужден сказать, что не могу взяться за это — но в качестве компенсации за отказ, не примете ли вы несколько стихов, которые я обдумываю адресовать вам о вашем отце и которые можно поставить перед вашей «Жизнью»? Напишите мне, чтобы я мог подготовить их к тому времени, как увижу вас дней через 10, когда, по моим расчетам, дом будет свободен от инфекции. Пришлите адрес вашей матери.

Если вы собираетесь снова быть в Чешанте до этого времени, подумав, загляните сюда и посоветуйтесь —

Ваш,

Ч. Л. Еще не написано ни строчки — так что скажите, стоит ли мне их делать.

[Это единственное сохранившееся письмо к младшему Хэзлитту, которому тогда было почти двадцать. Уильям Хэзлитт, эссеист, умер 18 сентября 1830 года. Лэмб был у его постели. Мемуары о нем, написанные его сыном, были предпосланы «Литературному наследию» в 1836 году, но стихи Лэмба их не сопровождали. Когда это письмо в последний раз продавалось на аукционе Сотбис в июне 1902 года, к нему был приложен экземпляр стихов, начинающийся так:—

Живет в Уинтерслоу человек таких редких талантов и глубоких знаний...

написанных почерком Уильяма Хэзлитта. В них больше следов работы Мэри Лэмб, чем ее брата.]

ПИСЬМО 538

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЭДВАРДУ МОКСОНУ [Почт. штемпель: 24 октября 1831 г.]

Обращаться к отрекшемуся монарху — тонкий вопрос воспитания. Давать ему его утраченные титулы — значит насмехаться над ним; удерживать их — значит ранить его. Но его Министр, который падает вместе с ним, может быть грациозно сочувствующим. Я искренне сочувствую вашему уменьшению почестей и сожалею даже о приятных заботах, которые являются неотъемлемой частью величия. Ваша великодушная покорность и бодрый тон вашего отречения в письме, которое, без лести, составило бы «СТАТЬЮ» и которое, как редко я храню письма, будет сохранено, немного утешают меня. Будет ли вам приятно или досадно узнать, что когда пришла ваша посылка, я проклял ее, ибо мое перо согревалось в руке над шутливым описанием пейзажа Р. А., который я рассчитывал послать вам завтра, в последний день, который вы мне дали. Теперь любой зашедший или пришедшее письмо кладет конец моему письму на день. Мало я думал, что мандат уже вышел, столь разрушительный для моего занятия, столь облегчающий опасения всего корпуса Р. А. Так что видите, я не покинул корабль, пока оставалась хоть одна доска.

Отбросив метафоры, я уверен, что вы поступили мудро. Сам дух вашего послания говорит о том, что у вас гора с плеч свалилась. У меня одна на душе. Наличные деньги, которые, как * * * * * * менее правдиво говорит, жгут мне карман. Мне неловко возвращать их (кто не чувствует?). Вам неловко снова принимать их (кто не должен?). Нет ли среднего пути для урегулирования этого тонкого затруднения? Думаю, я нашел средство, чтобы затянуть больное место, если не совсем исцелить его. Вы намекнули, что со временем мне может причитаться что-то меньше 10 фунтов — «Дьявольские деньги». Вы оптимистичны — скажем, 7 фунтов 10 шиллингов — от этого я полностью отказываюсь и отрекаюсь от всякого будущего интереса, я настаиваю на этом, и «Именем Того, Кого я не назову», я не притронусь ни к пенни из этого. Это разделит ваш убыток наполовину — и оставит меня добросовестным обладателем того, что я держу. Меньше, чем ваше согласие на это, никакое предложение я не приму.

Преподобный г-н ———, чье имя вы оставили неразборчивым (не «Чайка» ли?), никогда не присылал мне никакой книги о Госпитале Христа, по которой я мог бы мечтать, что обязан ему посвящением. Присылал ли Г. Д. свой грошовый трактат мне, чтобы обратить меня в унитарианство? Дорогая заблуждающаяся душа! да я такой же старый единобожник, как и он сам. Или он думал, что его дешевая публикация переманит методистов с той стороны? Однако я отдам его церковному сторожу (в котором я немного заинтересован), чтобы он передал его Клерку, с женой которого она иногда пьет чай, чтобы он положил его перед Диаконом, который обменивается вежливостью шляпы с ним, чтобы он передал его Министру, который пожимает ему руку вне Часовни, и он, скорее всего, ——— с ним.

Я очень хочу вас видеть. Я оставляю вам прийти, как хотите. Мы будем очень рады (не нужно повторять) видеть вашу сестру или сестер с вами — но лично для вас я просто намекну, что заглянуть на чай без предупреждения около 5, остановиться на хлеб с сыром и джин с водой — стоит тысячи воскресений. Я по натуре несчастен в воскресенье, но будний вечер и ужин — как в старые времена. Отправляйтесь сейчас и не тратьте время на раздумья —

P.S. — 2-й том «Элии» восхитителен (в смысле переплета) и совсем дешев. Ну, человек, это уникальная вещь —

Если я напишу еще много, я разрастусь в статью, которую я не могу позволить себе отдать вам так дешево.

Кстати, чтобы показать извращенность человеческой воли — пока я думал, что должен ежемесячно поставлять одну из этих проклятых вещей, это казалось трудом выше «двенадцати» Геркулеса в год, которые были явно ежемесячными вкладами. Теперь, когда я эмансипирован, я чувствую, как будто во мне раздуваются тысячи эссе. И то, и другое — ложные чувства.

Я потерял городской адрес г-на Эйткена — вы его знаете? Он там?

Ваш экс-памфлетист, или Лэмб-пунист — из Энфилда, 24 октября, или «предпоследний день для получения статей, которые могут быть вставлены».

[Моксон, обнаружив, что «Английский журнал» не имеет успеха, внезапно отказался от него после октябрьского номера, третьего под его руководством. Его письмо Лэмбу по этому поводу сейчас не сохранилось. Шутливое описание пейзажа Р. А., я полагаю, — это сад Гесперид в эссе «Элии» о «Бесплодии творческой способности в производстве современного искусства» (см. том II). Вероятно, «Сад Гесперид» Тернера в Национальной галерее.

Под «Дьявольскими деньгами» Лэмб имеет в виду деньги, причитающиеся за «Сатану в поисках жены». Я не идентифицирую * * * * * *.]

«Преподобный г-н ———». Я не идентифицировал этого джентльмена.

«Г. Д. ... грошовый трактат». Я не нашел трактат Дайера.

«Г-н Эйткен». Джон Эйткен, редактор «Мизансцены Констебля», которого Моксон должен был знать в Hurst & Co.]

ПИСЬМО 539

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЭДВАРДУ МОКСОНУ [Почт. штемпель: 15 дек. 1831 г.]

Дорогой М. + С., я знаю, испытывает отвращение, доходящее почти до ужаса, к Х. Он не одолжил бы свое имя. Из другого я мог бы выжать гинею, но он очень правильно стесняется своих гиней. Было бы неуместно с моей стороны обращаться к нему, и дерзко к другому. Надеюсь, это вас удовлетворит, но не называйте мою причину другу Х., просто скажите, что я отказываюсь.

Я очень обязан вам за то, что вы подумали о Гэри. Запишите мне семь шиллингов (разве не так?) в ваших книгах, а я запишу вас на большее в своих хороших. Один экземпляр теперь уйдет в бессмертие, тем более прочный, чем меньше его страницы будут беспокоить. Это письмо будет стоить вам 3 пенса — но я не хотел молчать по поводу вышеуказанного +.

Ничто с моим именем не будет продаваться, на нем лежит проклятие. Не думайте о такой вещи, если только вы когда-нибудь не станете достаточно богаты, чтобы спекулировать.

Быть восхваляемым и быть покупаемым — разные вещи для книги. Модные книги продаются из-за моды, а не из-за количества их реальных любителей. Не приходите через такие долгие интервалы. Здесь мы точно будем.

[С. и Х. Я не идентифицирую — возможно, Саути и Хант. Потребность Ханта в гинеях была хронической. Ссылка на Гэри не очень ясна. Лэмб, кажется, предполагает, что он дает Гэри экземпляр книги, которую Гэри не будет читать, но будет хранить.

«Ничто с моим именем». Моксон, возможно, только что предложил опубликовать вторую серию «Элии».]

ПИСЬМО 540

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДОЧЕРЯМ ДЖОЗЕФА ХЬЮМА [Без даты. 1832 г.]

Большое спасибо за сюртук, но как деликатно было всовывание в карман этих 3,5 пенсов, да еще в бумажке! Кто это был? Амелия, Кэролайн, Джулия, Августа или «Шотландцы, которые имеют»?

В качестве компенсации за очень щедрый подарок, который я, безусловно, потрачу на кружку эля за ее здоровье, я заплатил шесть пенсов за починку двух петель на возвращенном пальто. Ей не придется говорить: «Мне на нее наплевать».

Прощайте, очень милые!

Пуговицы 6 пенсов. Подарок 3,5

Причитается от —— 2,5

что, пожалуйста, примите... от вашего глупого забывающего пальто

Ч. Л. [Джозефа Хьюма мы встречали. Г-н Хэзлитт пишет: «Амелия Хьюм стала миссис Беннет, Джулия — миссис Тодхантер. Последняя лично сообщила мне в 1888 году, что ее тетя Августа прекрасно помнила все обстоятельства [этой записки]. Инцидент, по-видимому, произошел в резиденции г-на Хьюма на Перси-стрит, Блумсбери, и именно Амелия нашла три с половиной пенса в пальто, которое Лэмб оставил, и починила петли. Сестра, которую описывают как «Шотландцы, которые имеют» (Scots wha ha'e), была Луиза Хьюм; это была ее любимая песня». Миссис Тодхантер указала дату — 1832 год.]

ПИСЬМО 541

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЧАРЛЬЗУ УЭНТВОРТУ ДИЛКУ [Почт. штемпель: 5 марта 1832 г.]

Дорогой сэр, мой друг Адерс, немецкий купец, немец по рождению, открыл для публики в галерее на Саффолк-стрит свою великолепную коллекцию старых голландских и немецких картин. Пожалуйста, посмотрите их. Вам нужно только назвать мое имя, и вы получите билет — если вы еще не получили его. Вы, возможно, заметите их и могли бы приложить вложенное, которое я написал для «Ежегодника» Хоуна, и оно появилось только там, когда картины были дома на Юстон-сквер. Недостаток этого несравненного набора картин — допущение нескольких итальянских картин вместе с ними, которые я бы выкинул, чтобы сделать коллекцию уникальной и чистой. Те старые Альбрехты Дюреры не получили своей славы. Я пытался проиллюстрировать их. Если вы напечатаете мои стихи, пожалуйста, один экземпляр для меня.

[Первое письмо к Чарльзу Уэнтворту Дилку (1789-1864), другу Китса, Ханта и Гуда, редактору Додсли и в то время редактору «Атенеума». Стихи Лэмба гласили:—

К. АДЕРСУ, ЭСК. О его коллекции картин старых немецких мастеров

Дружелюбнейший из людей, Адерс, я никогда не прихожу в пределы этой священной комнаты, но меня поражает религиозный страх, который говорит: «Пусть ни один нечестивый глаз не войдет сюда». Стены украшены образами с Небес, делая вещи Времени кажущимися подлыми и ненавистными. Скупые Святые, чьи тела, кажется, поддерживаются Любовью, движутся со старыми Мучениками в кроткой процессии. Здесь на коленях плачущая Магдалина, менее яркая для человеческого чувства из-за ее размытых щек; в глазах, только что коснувшихся Небес, более привлекательная, чем когда ее красота была ее единственной заботой. Отшельник здесь открывает странные тайны в пустыне одинокой, его колени стерты камнем. Там звучат ангельские арфы, в то время как внизу идут пальмоносные Девы в белом порядке. Мадонны, разнообразные с таким целомудренным дизайном. Хотя все они разные, каждая кажется подлинной, и ее единственный Иисус: жесткий контур и жесткая форма, покоренные рукой Дюрера до несравненной грации и святости; Дюрер, который заставляет твою пренебрегаемую Германию соперничать с похвалой гордой живописью Италии.