«Письма Чарльза и Мэри Лэмб (1821–1842)»

«Апатичный». Гнусное слово.

«Механически», тьфу! — бессознательно — непроизвольно — как-угодно-но-только-не-механически.

Характер Калианакса должен быть где-то кратко обрисован, а не оставлен на драматическое усмотрение.

«Удивлена и почти раздосадована, в то время как это тревожило ее». (Неловко.) Лучше: «таким образом, что, глубоко тревожа ее, это не могло не удивить и не раздосадовать ее при мысли, что это вообще может быть источником тревоги».

«Реакция» — гнусный жаргон. «Физический» — гнусное слово.

Решительно, Дориген должна просто предложить ему убрать скалы как уродливые или опасные, а не потому, что они внушают ей страх за мужа. Мысль о муже следует исключить из обещания, которое должно быть откровенным при невыполнимых условиях. Она не может в один миг обещать неверность ему и делать условием благо для него. Ее причина ненависти к скалам веская, но здесь ее выражать не следует.

Вставить после «к каким бы последствиям это ни привело»: «Ни Арвираг, будучи не расположен злоупотреблять властью мужа, чтобы воспрепятствовать исполнению этого опрометчивого обета, не забывал и о том более древнем и торжественном обете, который в дни их бракосочетания он дал сам себе: ни в чем не ограничивать твердые намерения или решения своей законной жены; так что цепями двойного договора он казался связанным подчиниться ее решению в данном случае, каким бы оно ни было».

«Трагикомедия» — драматическая версия Лэмба по «Доверенному лицу» Крабба, которую он назвал «Испытание жены» (см. том IV настоящего издания).

«У Проктера выскочил фурункул». Этот абзац следует воспринимать с долей скепсиса. Бедняга Хоун, впрочем, в то время находился под надзором суда Королевской скамьи. Беки была служанкой и тираном Лэмбов; она была ею и у Хэзлитта. Пэтмор довольно подробно описал ее в своих воспоминаниях о Лэмбе.

«Чатти-Брайант» — Шатобриан.]

ПИСЬМО 420

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — МИССИС ПЕРСИ БИШИ ШЕЛЛИ Энфилд, 26 июля 1827 г.

Дорогая миссис Шелли, — Рискуя растратить впустую несколько изящных мыслей, я должен написать, чтобы сказать, как мы были рады вашему очень доброму воспоминанию о нас (которые нелюбезно сбежали от всех своих друзей) перед вашим отъездом. Возможно, вы уже уехали, и тогда мои тропы потрачены зря. Если на вас свалилось больше счастья, чем вы ожидали, но меньше, чем мы вам желаем, мы радуемся. Мы здесь пытаемся полюбить уединение, но его едва хватает, чтобы оправдать эксперимент. Кое-что, однако, получаем. Шесть дней — наш шаббат; седьмой — ну, лондонцы приезжают за глотком свежего воздуха, и поэтому...

Но к вашему месяцу, или самое позднее к октябрю, мы надеемся увидеть Ислингтон: я чувствую себя гигантом, освеженным отказом от вина, а Мэри тоскует по книгам мистера Моксона и обществу мистера Моксона. Тогда мы встретимся.

Я занят фарсом в двух актах, события трагикомические. Диалоги у меня получаются comme il faut, но проклятый сюжет — полагаю, мне придется опустить его вовсе. Сцены идут одна за другой, как гуси, не выстраиваясь, как журавли или на параде в Гайд-парке. История проста, как Дж[ордж] Д[айер], а язык незамысловат, как его супруга. Персонажей — три женщины на одного мужчину; это на одну больше, чем ухватилось за него в «Евангелии». Думаю, это пророчество косилось в сторону моей драмы.

Мне нужен Говард Пейн, чтобы набросать скелет искусно сменяющих друг друга сцен на протяжении всей пьесы, как блюда расписаны в поваренной книге: а мне — найти остроумие, страсть, чувства, характер и тому подобные пустяки: наложить мертвые краски — я бы их подправил под Тициана: наметить русло на щеке (гладкой или морщинистой, вашей или моей), и там, где должны течь слезы, я бы направил воды: сказать, где вставить шутку или опустить каламбур: выводить моих personae на сцену и уводить, как Бо Нэш; и я бы их там «Франкенштейнил»: вывести троих на сцену сразу; они так стесняются меня, что я не могу добиться больше двух; и стоят они там, пока не придет время, не будучи в сезоне, увести их.

Я учу Эмму латыни, чтобы подготовить ее к должности гувернантки высшего класса; которую, как мы видим, ей не получить. Это все равно что кормить ребенка рубленым сеном с ложечки. Сизиф — его труды были ничем по сравнению с этим.

Активные и пассивные залоги толкаются в ее бессмыслице, пока не входит отложительный глагол, подобно Хаосу, чтобы еще больше запутать драку. Ее предлоги — предположения; ее соединительные союзы не имеют в себе никакой связи; ее согласования не согласуются; ее междометия — чисто английские «А!» и «О!» с зевком и разеванием рта на том же языке; а сама она — ленивая, бестолковая супина. Как я ей говорю, ass in praesenti редко делает мудреца in futuro.

Но я полагаю, так было и с вами, когда вы начинали учить латынь, и еще долго после.

Прощайте! Любовь Мэри.

Искренне ваш, Ч. ЛЭМБ.

[Это второе письмо миссис Шелли, урожденной Мэри Уолстонкрафт Годвин, вдове поэта и автору «Франкенштейна». Она жила в Англии с 1823 года; а в 1826 году анонимно выпустила «Последнего человека». Что она поддерживала тесную связь с делами Лэмбов, мы знаем из ее писем Ли Ханту.

Майор Баттерворт любезно предоставил мне копию ее письма к Мэри Лэмб, которое вызвало ответ Лэмба. Оно гласит: —

Kentish Town, 22 July, 1827.

Моя дорогая мисс Лэмб,

Вы давно в Энфилде — я еще почти не знаю, вернулись ли вы — и я покидаю город так скоро, что у меня нет времени — как я очень желаю — зайти к вам перед отъездом. Тем не менее верьте (если такое фамильярное выражение не покажется вам неуместным), что я люблю вас всем сердцем — благодарно и искренне — и что, когда я вернусь, я буду искать вас, надеюсь, не с чрезмерным рвением, но с большим нетерпением.

Вы будете рады узнать, что у меня есть все основания полагать, что худшие из моих денежных проблем позади — так как мне обещан регулярный, хотя и небольшой доход от моего тестя. Я намереваюсь быть очень трудолюбивой в других отношениях этим летом, так что надеюсь, что ничего плохого не случится ни со мной, ни с моими.

Боюсь, мисс Келли сочтет меня ужасно грубой за то, что я не воспользовалась ее любезным приглашением. Передайте ей мои комплименты и скажите, что мои затруднения, неприятности и расстояние от города — виновные причины моего упущения, за что с ее позволения я извинюсь лично по возвращении в Лондон.

Все добрые и благодарные воспоминания мистеру Лэмбу, он не должен забывать меня или любить меня хоть на йоту меньше, чем я тешу себя надеждой, что он любит сейчас, когда я снова приеду, чтобы насильно отобедать в вашем коттедже. Перси совершенно здоров — и с большим восторгом (sic) читает «Арабские ночи». Я вернусь, полагаю, как-нибудь в сентябре. Да благословит вас Бог.

С любовью,

МЭРИ У. ШЕЛЛИ. Commey fo — это лэмбовское comme il faut.

«В Евангелии». Если под Евангелием он имел в виду Святое Писание, то Лэмб здесь, я думаю, немного запутался. Вероятно, он имел в виду Исаию, гл. 4, ст. 1: «И ухватятся семь женщин за одного мужчину». Но он мог также наполовину вспомнить Луку, гл. 17, ст. 35.

«Я учу Эмму латыни». Мэри Лэмб опубликовала в «Журнале Блэквуда» за июнь 1829 года следующее маленькое стихотворение, описывающее трудности Эммы Изолы в этих уроках: —

ЭММЕ, ИЗУЧАЮЩЕЙ ЛАТЫНЬ И ПАДАЮЩЕЙ ДУХОМ

Не падай духом, Эмма, слезы вытри, И улыбнись, лицо свое оживи, Что от трудов бледнеет в этой битве: За месяцы — года ты провела в пути. Начало юное — всегда полно тревог. Ученой станешь ты, и скоро, верь, Когда сама, чей образ — как звезда, Та редкая латинистка, Северная Дева — Языковед Сара[1] из Озерного края — Приветствует тебя как сестру-лингвиста. Это станет Для тех друзей, что помощь шлют тебе, Богатой платой за их все старанья, Считая твой успех — своим признаньем.

[Сноска 1: Дочь С.Т. Коллериджа, эсквайра; искусный лингвист в греческом и латинском языках, переводчица «Истории абипонов».]

В письме к анонимному корреспонденту летом 1827 года есть забавный отрывок, касающийся латыни Эммы Изолы. Лэмб говорит, что они рассмешили Кэри, переведя «Blast you» (будь ты проклят) в такие элегантные выражения, как «Deus afflet tibi». Он добавляет: «Как бы некоторые священники вытаращили глаза, и что бы сказала Ханна Мор? Я не люблю священников, но кое-где один встречается. Кэри, тот самый Кэри, что перевел Данте, — образец, такой же простой, как пастор Примроуз, без тени глупости».

21 июля 1827 года датировано письмо мистеру Диллону, которого я не идентифицирую, где говорится, что Лэмб учит Эмму Изолу латыни последние семь недель.

«Ass in praesenti». Это была шутка Бойера в школе Христа (см. том I настоящего издания).

Здесь должно быть письмо Лэмба Эдварду Уайту из Ост-Индской компании от 1 августа 1827 года, в котором Лэмб шутит по поводу оплаты почтовых расходов и заканчивает сердечным советом Уайту следить за своей бухгалтерской книгой и не упускать из виду балансы мистера Чемберса.]

ПИСЬМО 421

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — МИССИС БЭЗИЛ МОНТЕГЮ [Лето 1827 г.]

Дорогая мадам, — Возвращаю ваш список со своим именем. Мне было бы жаль, если бы в отношении [Кларксона] предпринималось какое-либо почтение, а я остался бы в стороне от этого заговора. В остальном я откровенно признаюсь, что воздвигать памятники добрым чувствам человека при его жизни не в моем вкусе. Памятники доброте, даже после смерти, двусмысленны. Я отворачиваюсь от памятника Говарду, сам не знаю почему. Доброта не трубит в трубы и не желает, чтобы в них трубили. Мы должны быть скромны ради скромного человека — так же, как он сам для себя. Суета жизни — искусство, поэзия, военное мастерство — это темы для трофеев; а не безмолвные мысли, возникающие в уме доброго человека в уединенных местах. Будь я К[ларксон], я бы никогда больше не смог гулять или ездить рядом с ———. Вместо хлеба мы даем ему камень. Вместо того чтобы местность напоминала о благороднейшем моменте его существования, это место, где его друзья (то есть он сам) трубят на весь мир: «Какой он добрый человек!» Вчера вечером я сидел на холмике у Форти-Хилл — прекрасный созерцательный вечер — с тысячью добрых размышлений о человечестве. Как я тосковал с дешевым благодушием! Я пойду и спрошу у каменотеса, который режет здесь надгробия, сколько будет стоить камень с короткой надписью; просто чтобы сказать: «Здесь Ч. Лэмб любил своих братьев по человечеству». Все будут приходить туда, чтобы любить. Поскольку я не могу хорошо вписать свое имя, я устрою подписку:

шилл. пенс. Миссис —— 5 0 Проктер 2 6 Дж. Дайер 1 0 Мистер Годвин 0 0 Миссис Годвин 0 0 Мистер Ирвинг цепочка для часов. Мистер ———- выручка от ——— первого издания.* ___ ___ 8 6

Пишу в спешке отсюда, где мы пробудем некоторое время. Пожалуйста, попросите мистера М[онтегю] внести за меня гинею, которая будет верно возвращена; и простите меня, что я не вижу это предложение в том же свете, в каком он может видеть. С добротой его побуждений и его способностью оценить благородный отрывок я полностью согласен.

С самыми добрыми пожеланиями ему, я заканчиваю, дорогая мадам,

Искренне ваш, Ч. ЛЭМБ.

От миссис Лейшман, Чейз, Энфилд.

*Кстати, отличная книга, но не особо продаваемая.

[Мемориал Томасу Кларксону стоит на холме над Уэйд-Милл, на Бантингфорд-роуд, в Хартфордшире.

Форти-Хилл находится недалеко от Энфилда.

Цепочка для часов Эдварда Ирвинга. Объяснение шутки Лэмба можно найти в «Воспоминаниях» Карлейля (также процитировано в «Жизни» Фруда, том I, стр. 326). Ирвинг записал в качестве своего вклада в какой-то подписной лист на публичном собрании «настоящие золотые часы, которые, по его словам, только что прибыли к нему от его любимого брата, недавно умершего в Индии». Это довольно театральное действие явно позабавило Лэмба, так же как оно вызвало отвращение у Карлейля.

«Первым изданием» «мистера ———» было, полагаю, сочинение Бэзила Монтегю о Бэконе, на которое Маколей написал рецензию.]

ПИСЬМО 422

МЭРИ ЛЭМБ — ЛЕДИ СТОДДАРТ [9 августа 1827 г.]

Моя дорогая подруга, — Мой брат заходил вчера в наш пустой коттедж и нашел под дверью визитные карточки вашего сына и его друга, мистера Хайна; что напомнило мне, что я рискую пропустить эту почту, как пропустила прошлую, будучи в то время в смятении — ибо тогда мы говорили об отъезде и убеждали себя, что намерены покинуть город и всех наших друзей и навсегда поселиться здесь, одинокие и забытые. Вот мы и здесь; и мы заперли наш дом и оставили его на произвол судьбы; но в настоящее время мы не планируем продлевать нашу сельскую жизнь после Михайлова дня. Ваше доброе письмо было мне очень приятно, хотя хорошие новости, содержащиеся в нем, были мне уже известны. Примите мои самые теплые поздравления, хотя они пришли немного с опозданием. В следующем письме мне, возможно, придется приветствовать вас бабушкой; или поздравить вас с бракосочетанием хорошенькой Мэри, которая, что бы ни думали о ней франты Мальты, запомнилась мне лишь своим круглым сияющим лицом и своим «О, Уильям!» — «дорогой Уильям!», когда мы навещали ее на днях в школе. Передайте мою любовь и наилучшие пожелания — долгой и счастливой супружеской жизни дорогой Изабелле — я люблю называть ее Изабеллой; но, по правде говоря, оставив ваше другое письмо в городе, я не помню другого имени, которое у нее есть.

Та же любовь и те же пожелания — in futuro — моей подруге Мэри. Скажите ей, что ее «дорогой Уильям» становится выше и с каждым разом, когда я его вижу, выглядит все более мужественным и ведет себя по-мужски. Что делает Генри? И чего бы стоило ему пожелать? Если он в поиске жены, я пришлю ему Эмму Изолу.

Вы помните Эмму, которую вы были так добры пригласить на свой бал? Она сейчас с нами; и я ворочаю небо и землю, то есть я настаиваю на этом вопросе перед всеми немногими друзьями, которые у меня есть и которые могли бы помочь мне в таком случае, чтобы устроить ее в семью гувернанткой; и мы с Чарльзом здесь почти ничего не делаем, кроме как учим ее чему-нибудь весь день напролет.

Мы стараемся вложить в нее достаточно латыни, чтобы она могла начать преподавать ее юным ученикам. Вот и все об Эмме — ибо вы так пугающе далеко, что я боюсь, бесполезно умолять вас о покровительстве для нее.

Я давно не получала известий от миссис Хэзлитт. Полагаю, она все еще с матерью Хэзлитта в Девоншире.

Я жду от вас пакет с рукописью: вы обещали мне роль посредника с книготорговцами и так далее для вашей следующей работы. Она в хорошей стадии готовности? Или вы стали богатой и ленивой теперь? Неудивительно, что ваша мальтийская история нашла путь на Мальту; но я была очень довольна мыслью о вашем приятном удивлении при виде ее. Я взяла большой лист бумаги, чтобы оставить Чарльзу место добавить что-то более стоящее, чем моя скромная лепта.

Пусть мы все встретимся еще раз!

М. ЛЭМБ. ПИСЬМО 423

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — СЭРУ ДЖОНУ СТОДДАРТУ (То же письмо: часть Лэмба)

Дорогой рыцарь — Старый знакомый — С насилием над чистым воображением (vide «Экскурсия» passim) я могу заставить себя поверить, что снова пишу доктору Стоддарту на Мальту. Но выводы строгого разума оправдывают это действие. Пишу из Энфилда, где мы всерьез взвешиваем преимущества скуки перед чрезмерным возбуждением от слишком большого количества компании, но еще не пришли к выводу. Какие новости? Ибо мы не видим здесь газет; возможно, вы сможете прислать нам старую с Мальты. Только я слышал, как мясник на рынке шептал что-то о смене министерства. Я не знаю, кто вошел или вышел, и не забочусь, только если это может повлиять на вас. О домашних делах должен сообщить с крайним сожалением, что бедная Элиза Фенвик (бывшая) — миссис Резерфорд — умерла; и что мы получили самое душераздирающее письмо от ее матери — оставшейся с четырьмя внуками, сиротами живого негодяя, скрывающегося по кабакам Литтл-Рассел-стрит в Лондоне: они и она — Боже, помоги им! — в Нью-Йорке. Я только что получил третий том «Республики» Годвина, который доходит только до начала Протектората. Думаю, он намерен растянуть его до нити своей жизни. Вы видели «Анти-Тук» Фирна? Я не судья в таких вещах — вы судья; но я думаю, это очень умно. Если бы я знал вашего книготорговца, я бы заказал ее для вас наугад: это два тома в восьмерку, Лонгман и Ко. Или вы теперь читаете? Не говорите об этом в Адмиралтейском суде, но у меня болит голова hesterno vino. Я едва могу выжать из себя слова, не говоря уже об идеях, подходящих для отправки так далеко. Но ваш сын должен получить это с сегодняшней почтой. [Здесь был отрывок, касающийся выходки юного Стоддарта, тогда учившегося в Чартерхаусе, которая, вероятно, благодаря вмешательству Лэмба, была встречена снисходительно. Лэмб помог ему с его заданием — «Элегией» Грея на греческих элегических стихах.] Мэннинг уехал в Рим, Неаполь и т. д., вероятно, чтобы заглянуть на Сицилию, Мальту, Гернси и т. д.; но я не знаю карты. Хэзлитт живет в Париже, откуда он в безопасности изливает свои пасквили на своих друзей в Англии. С ним его мальчик. Я учу Эмму латыни. К тому времени, как вы сможете ответить на это, она будет квалифицирована обучать юных леди: она отлично читает по-английски: и С.Т.К. признает, что часть отрывка из Мильтона она прочитала лучше, чем он, а часть он прочитал лучше, ее часть была короче. Но, серьезно, если леди Ст——— (забывчивое перо, которое собиралось написать «миссис»!) могла бы услышать о такой молодой особе (она немного знает французский, немного итальянский, музыку, конечно), мы бы передали наши приветы через нее. Мои поздравления и заверения в старом уважении. Ч.Л.

[Стоддарт был назначен в 1826 году главным судьей и судьей суда вице-адмиралтейства на Мальте и в том же году был посвящен в рыцари. Его дочь Изабелла только что вышла замуж. Литературные усилия леди Стоддарт, я думаю, не дошли до печати.

«Выводы строгого разума». См. цитату из Коттла в письме к Мэннингу от ноября 1802 года.

«Смена министерства». После отставки Ливерпуля в начале 1827 года Каннинг был призван сформировать новое министерство, что он и сделал, заключив союз с вигами.

«Республика» Годвина — «История Содружества Англии» в четырех томах, 1824-1828 гг.

«Анти-Тук» Фирна — «Анти-Тук; или Анализ принципов и структуры языка, проиллюстрированный на английском языке», 1824 г.

Здесь должно быть письмо Лэмба Хоуну от 10 августа 1827 года, в котором Лэмб выражает сожаление по поводу болезни Матильды Хоун.]

ПИСЬМО 424

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БЕРНАРДУ БАРТОНУ [Почт. штемпель 10 августа 1827 г.]

Дорогой Б.Б. — Я не смог ответить вам, ибо у нас было и есть (я только выкраиваю момент) наше бедное тихое убежище, в которое мы сбежали от общества, полное гостей, некоторые остаются с нами, и в этот момент, когда я пишу, почти прибыла тяжелая партия из двух старых дам. Куда я могу улететь от гнета человеческих лиц? Хотел бы я быть в пустыне обезьян, подбрасывающих кокосовые орехи, ухмыляющихся и получающих ухмылки в ответ!

Митфорд, конечно, разыгрывал вас насчет моей гравюры, это маленькая шестипенсовая вещица, слишком похожая наполовину, в которой рисовальщик сделал все возможное, чтобы избежать лести. Было 2 ее издания, которые, я думаю, все разошлись, так как они исчезли из окна, где висели, в магазине эстампов на углу Грейт и Литтл-Куин-стрит, Линкольнс-Инн-филдс, где любой ваш лондонский друг может спросить о ней; ибо я (хотя вы не поймете этого) в Энфилде (у миссис Лейшман, Чейз). Мы здесь почти 3 месяца и пробудем 2 или больше, если люди оставят нас в покое, но они преследуют нас из деревни в деревню. Так что не пишите больше в Ислингтон до дальнейшего уведомления.

Я пробую свои силы в драме в 2 актах, основанной на «Доверенном лице» Крабба, mutatis mutandis.

Вам нравится «Одиссея». Вы когда-нибудь читали мои «Приключения Одиссея», основанные на старом переводе Чапмена? Для детей или мужчин. Чапмен божественен, и мое сокращение не совсем лишило его божественности. Когда приедете в город, я покажу вам.

Вы хорошо описали свой старомодный дедовский зал. Разве не странно, что самые ранние воспоминания каждого связаны с таким местом. У меня был мой Блейксвер (Блейксмур в «Лондонском журнале»). Ничто так не наполняет ум ребенка, как большой старый особняк [одно или два слова заклеены облаткой]; лучше, если нежилой или частично занятый; населенный духами умерших членов [для] графства и мировых судей. Хотел бы я быть похороненным в населенном одиночестве одного из них, с моими чувствами в 7 лет.

Те мраморные бюсты императоров, они казались такими, будто должны стоять вечно, как стояли с живых дней Рима в том старом мраморном зале, а я — приобщиться к их постоянству; Вечность была, пока я не думал о Времени. Но он подумал обо мне, и они опрокинуты, и зерно покрывает место благородного старого жилища и его княжеских садов. Я чувствую себя кузнечиком, который, стрекоча по полям, избежал его косы только благодаря своей малости. Даже сейчас он точит одну из своих самых маленьких бритв, чтобы, возможно, начисто стереть меня. Ну что ж!

[«Моя гравюра» — карикатура Брука Пулхэма.

«Вы хорошо описали свой... дедовский зал». Бартон написал следующий отчет об этом доме, доме его отчима в Тоттенхэме; но я не знаю, тот ли это дом, который видел Лэмб: —

Мои самые восхитительные воспоминания о детстве связаны с прекрасным старым загородным домом в зеленом переулке, отходящем от большой дороги, которая проходит через Тоттенхэм. Я бы отдал семь лет жизни, какой она есть сейчас, за неделю той, что я вел тогда. Это был большой старый дом с железной оградой и парой железных ворот спереди, и огромным каменным орлом на каждом столбе. К ступеням, по которым вы поднимались к двери зала, вела широкая гравийная дорожка, окаймленная летом огромными кадками, в которых росли апельсиновые и лимонные деревья, а в центре газона стояла кадка еще больше, содержащая огромное алоэ. Сам зал, в моем воображении тогда высокий и широкий, как собор сейчас, был знаменитым местом для игры в волан; а позади был сад, равный саду самого старого Алкиноя. Моей любимой прогулкой была дерновая дорожка вдоль длинного прямого пруда, окаймленного липами. Но все поместье было сказочной страной моего детства; и его правящим гением был дедушка. Должно быть, он был очень красивым мужчиной в молодости, ибо я помню его почти восьмидесятилетним, очень красивым даже в упадке ума и тела. Утром — бархатная шапочка; к обеду — льняной парик; его черты всегда выражали доброту и безмятежную веселость. Когда он выходил в сад, его треуголка и трость с янтарным набалдашником завершали его костюм. Воспоминанием об этой восхитительной личности я, думаю, обязан многим успокаивающим и приятным ассоциациям со старостью.

«Те мраморные бюсты императоров». См. эссе Элии «Блейксмур в графстве Х——» в томе II настоящего издания.]

ПИСЬМО 425

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БЕРНАРДУ БАРТОНУ 28 августа 1827 г.

Я оставил место для облатки, но не могу найти его снова.

Дорогой Б.Б. — Я благодарен вам за готовность выполнить мои пожелания. Эмма в восторге от ваших стихов, к которым я добавил примечание: «6-я строка относится к ребенку дорогого друга автора по имени Эмма», без чего это было бы неясно; и отправил их с четырьмя моими собственными альбомными стихотворениями (вашей дочери с вашим заголовком, прося для него места рядом с моим) мистеру Фрейзеру, который должен быть редактором более великолепной карманной книги, чем когда-либо появлялась! собственность каких-то богатых книготорговцев, но как их зовут или как называется книга, я забыл спросить. В ней действительно должны быть школьные упражнения его нынешнего Величества и покойного герцога Йоркского, так что Люси попадет ко двору; как же на нее будут глазеть! Вордсворт назван в качестве автора. Фрейзер, которого я слегка видел, является редактором выходящего или готовящегося обзора иностранных книг и тесно связан с Локхартом и т. д., так что я полагаю, что это дело Мюррея. Вальтер Скотт также вносит основной вклад. Я долго держался в стороне от этих ежегодников, которые являются показной мишурой, но не смог устоять перед просьбой Джеймсона, моего близкого друга и Коллериджа.

Я буду ненавидеть себя в мишуре, расхаживая и соревнуясь в нарядах с франтами и красавицами

с «будущими лордами Байронами и милыми Л.Э.Л.» —

Ваш вкус, я вижу, менее прост, чем мой, что, несомненно, вызвано разницей наших убеждений. На самом деле, в последнее время вы так офранцузили свой стиль, нашпиговав его hors de combats и au desopoirs, что, клянусь совестью, кровь Фокса совсем выветрилась из вас, и вселился дух прыгающего месье. Ходит ли Люси на балы? Я должен переделать свои строки, которые я пишу для нее. Надеюсь, А.К. придерживается своих примитивов. Если у вас есть что-то еще, что вы хотели бы прислать, я не знаю адреса Фрейзера, но я отправил свое через мистера Джеймсона, 19 или 90 Чейн-стрит, Тотнем-Корт-роуд. Я уверен, что им было бы предоставлено почетное место; но я не получал известий от Фрейзера с тех пор, как отправил свое, и, вероятно, больше не получу, и поэтому я не прошу об этом как от него.

Вчера я отправил свою трагикомедию мистеру Кемблу. Пожелайте ей удачи. Я написал ее всю (это белый стих, и я думаю, в истинно старом драматическом стиле) или большую ее часть в зеленых переулках вокруг Энфилда, где я нахожусь и намерен оставаться, вопреки вашим категорическим сомнениям на этот счет.

Ваш отказ дать поэтическую санкцию моей иконе и ваши причины Эвансу — самые разумные. Может быть, я наткнусь на пару своих шутливых строк. Может быть, нет.

Вы никогда больше не бываете в Лондоне? Я хотел бы обсудить с вами старую поэзию, которой у меня много, а у вас, я думаю, мало. Ваши Драммонды не дают никаких праздников? Я бы с готовностью приехал и поработал за вас недели три или около того, чтобы отпустить вас на волю. Хотел бы я продать или отдать вам немного своего досуга! Положительно, лучшее, что человек может делать, — это ничего не делать, а после этого, возможно, — добрые дела.

Я чувствую себя неважно и чувствую, что пишу скучное письмо; неважно от компании, а не вообще, ибо я никогда не был лучше и не совершал больше прогулок, 14 миль в день в среднем, со спортивной собакой — Дэшем — вы бы не узнали простого поэта, так же как он не узнает Джеймса Нейлора, разодетого au deserpoy (как это пишется). En Passant, J'aime entendre da mon bon hommè sur surveillance de croix, ma pas l'homme figuratif — вы понимаете меня?

[Стихи, которыми была восхищена Эмма, вероятно, были написаны для ее альбома. Я их не видел. Этот альбом был разрезан ради ценности автографов и существует сейчас только в изуродованном состоянии: где, я не могу обнаружить. Карманной книгой был «Бижу» 1828 года, отредактированный Уильямом Фрейзером для Пикеринга. Был включен только один из вкладов Лэмба: его стихи для его собственного альбома (см. том IV настоящего издания).

Джеймсон был Робертом Джеймсоном, которому Хартли Коллеридж адресовал сонеты в «Лондонском журнале», на которые Лэмб намекает в предыдущем письме. Он был мужем миссис Джеймсон, автора «Священного и легендарного искусства», но брак не был счастливым. Он жил на Ченис-стрит.

«Будущие лорды Байроны и милые Л.Э.Л.». Строка из некоторых стихов, написанных Лэмбом более чем в одном альбоме. Вероятно, изначально предназначалась для альбома Эммы Изолы. Отрывок гласит, отвечая на вопрос «Что такое альбом?» —

Это книга, которую современные барышни держат напоказ, О которой их простые бабушки ничего не знали. Это попурри из обрывков, изящных стихов и изящной прозы, И некоторых вещей, не очень похожих ни на то, ни на другое, Бог знает. Мягкие первые излияния франтов и красавиц, Будущих лордов Байронов и милых Л.Э.Л.

Л.Э.Л. была, конечно, несчастная Летиция Лэндон, знаменитый автор опубликованных альбомов.

«Моя трагикомедия». Все еще «Испытание жены». Кембл был Чарльз Кембл, управляющий театром Ковент-Гарден. Пьеса так и не была поставлена.

«Ваш отказ дать поэтическую санкцию». Это неясно, но я думаю, что смысл можно вывести. Икона была офортом Пулхэма с Лэмба. Эванс был Уильям Эванс, который гранджеризировал «Английских бардов и шотландских обозревателей» Байрона. Я полагаю, что он сейчас составлял еще одну коллекцию портретов поэтов и просил других поэтов, их друзей, написать стихи о них. Таким образом, он обратился через Лэмба к Бартону за стихами об Элии Пулхэма и получил отказ. Это, конечно, только предположение.

«Ваши Драммонды» — ваши банкиры. Банкирами Бартона были Александры, квакерская фирма.

«Джеймс Нейлор». Бартон перефразировал «Свидетельство» Нейлера.

После этого письма, под датой 29 августа 1827 года, должно идти письмо Лэмба Роберту Джеймсону (мужу миссис Джеймсон) с просьбой заинтересоваться карьерой мисс Изолы. «Наш друг Коллеридж засвидетельствует превосходную манеру, в которой она прочитала ему некоторые из самых сложных отрывков из «Потерянного рая».

ПИСЬМО 426

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — П.Г. ПЭТМОРУ У миссис Лейшман, Чейз, Энфилд,

Сентябрь 1827 г.

Дорогой Пэтмор — Извините мою тревогу — но как Дэш? (Я должен был спросить, соблюдает ли миссис Пэтмор свои правила и поправляется ли — но Дэш оказался важнее. Порядок наших мыслей должен быть порядком нашего письма.) Ходит ли он в наморднике или aperto ore? Здоров ли его рассудок, или он немного блуждает в разговоре? Вы не можете быть слишком осторожны, чтобы следить за первыми симптомами бессвязности. Первый нелогичный рык, который он издаст, — с ним в Сент-Люк! Все собаки здесь сходят с ума, если верить надзирателям; но я протестую, они кажутся мне очень рациональными и собранными. Но ничто так не обманчиво, как сумасшедшие для тех, кто к ним не привык. Попробуйте его горячей водой. Если он не станет ее лакать, это знак, что она ему не нравится. Виляет ли его хвост горизонтально или вертикально? Это решило судьбу многих собак в Энфилде. Веселое ли у него общее поведение? Я имею в виду, когда он доволен — ибо иначе судить невозможно. Вы не можете быть слишком осторожны. Он уже кусал кого-нибудь из детей? Если кусал, прикажите их пристрелить, а его оставьте для любопытства, чтобы посмотреть, было ли это бешенство. Говорят, вся наша армия в Индии болела им одно время — но это было во времена Хайдер-Али. Вы достаете для него требуху? Позаботьтесь, чтобы овца была здорова. Вы могли бы вырвать ему зубы (если бы он позволил), и тогда вам не нужно было бы беспокоиться, даже если бы он был безумен, как обитатель Бедлама. Было бы довольно забавно посмотреть на его странные повадки. Это могло бы позабавить миссис Пэтмор и детей. У них было бы больше смысла, чем у него! Он был бы как дурак, которого держат в семье, чтобы поддерживать хорошее настроение в доме своим собственным пониманием. Вы могли бы научить его безумному танцу под безумный вой. Madge Owl-et была бы ничем по сравнению с ним. «Мама, как он скачет!» [На полях написано:] Один из детей говорит это.

[Три строки здесь стерты.] То, что я зачеркнул, — это немецкая цитата из Лессинга об укусе бешеных животных; но я помню, вы не читаете по-немецки. Но миссис Пэтмор может, так что жаль, что я не оставил ее. Значение по-английски — «Избегайте приближаться к животному, подозреваемому в бешенстве, как вы избегали бы огня или пропасти:» — что, я думаю, является разумным наблюдением. Немцы, безусловно, глубже нас.

Если в вашей груди возникнет малейшее подозрение, что с ним (Дэшем) не все в порядке, наденьте на него намордник и ведите на веревке (обычная бечевка подойдет; он не заботится о крученой) к Худу, его прежнему хозяину, и он примет его в любое время. Вы можете упомянуть о своем подозрении или нет, как хотите, или как вы думаете, может это ранить или нет чувства мистера Х. Худ, я знаю, закроет глаза на несколько глупостей Дэша, в знак уважения к его прежнему уму. Кроме того, Худ глух, и если бы вы намекнули на что-то, десять к одному, что он бы вас не услышал. Кроме того, вы очистите свою совесть и подбросите ребенка к нужной двери, как говорится.

Мы проводим время очень праздно и приятно у миссис Лейшман, Чейз, Энфилд, где, если вы приедете на охоту, мы можем дать вам холодного мяса и кружку. Ее муж — портной; но это, вы знаете, не делает ее портным. Я знал тюремщика (что рифмуется), но его жена была светской дамой.

Дайте нам знать насчет режима миссис Пэтмор. Посылаю свою любовь в ——— Дэшу. Ч. ЛЭМБ.

[На внешней стороне письма было написано: —]

Серьезно, я хотел бы, чтобы вы зашли к Худу, когда будете в тех краях. Он отличный парень. Я послал ему пару стихотворений — одно заказанное его женой, и написанное на заказ; и прошла неделя, а я не слышал от него. Боюсь, что-то случилось.

Опущено внутри

Наши добрейшие воспоминания миссис П.

[Это из «Моих друзей и знакомых» Пэтмора, 1854 г.; но опять же у меня нет доверия к транскрипции Пэтмора.

Дэш был собакой Худа, а впоследствии стал собакой Лэмба; в то время как одно время Моксон, кажется, заботился о нем. Пэтмор, возможно, брал Дэша, пока Лэмбы были у миссис Лейшман. Одним из детей, которых могли позабавить безумные повадки собаки, был Ковентри Пэтмор, впоследствии поэт, которому тогда было почти четыре года.]

ПИСЬМО 427

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОНУ БЕЙТСУ ДИБДИНУ [Почт. штемпель 5 сентября 1827 г.]

Дорогой Диб, — Эмма Изола, которая с нами, завела АЛЬБОМ: принесите с собой какие-нибудь стихи для него в субботу вечером. Подойдет любое веселье. Я учу ее латыни; вы можете что-нибудь из этого сделать. Не будьте скромны. Ибо в нем вы появитесь, если я вырою какие-нибудь из ваших старых приятных писем для рифм. Но оригинал лучше.

У вашего па[1] есть какой-нибудь набросок? Ч.Л.

Мы будем ОЧЕНЬ рады видеть вашу сестру или сестер с вами. Не можете ли вы это устроить? В таком случае напишите.

[Footnote 1: детское слово для отца.]

[На пустых страницах внутри письма Дибдин, кажется, набросал идеи для своего вклада в альбом. К сожалению, как я уже сказал, альбом не найден.]

ПИСЬМО 428

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОНУ БЕЙТСУ ДИБДИНУ [Почт. штемпель 13 сентября 1827 г.]

Дорогой Джон, — Ваши стихи очень приятны и были приняты в великолепное Эмматическое созвездие, где они не последней величины. Она в восторге от их достоинства и готовности. Они как раз то, что нужно. 14-я строка найдена. Мы дали объявление. Ад остывает из-за нехватки компании. Мы наверстаем это вместе с нашим кухонным огнем, чтобы поджарить вас в наш новый дом, где, надеюсь, вы найдете нас через несколько воскресений. Мы действительно его сняли, и это будет компактная вещь.

Кембл не вернется до конца месяца. Мое сердце иногда хорошее, иногда плохое по этому поводу, в зависимости от того, выдастся ли день дождливым или прогулочным.

Эмма только что умерла, подавившись герундием в dum. При вскрытии мы обнаружили причастие в rus в перикарде. Король никогда не умирает, что может быть причиной того, что здесь всегда REIGNS (царствует/дожди).

Присоединяемся к любви. Ч.Л. его орфография.

что за перо!

зонтик вернулся.

ПИСЬМО 429

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОНУ БЕЙТСУ ДИБДИНУ [Почт. штемпель: 18 сентября 1827 г.]

Мой дорогой, и теперь еще более дорогой ДЖОН —

Как же смачно звучит это имя! Какой честный, полный, английский, и притом святой и апостольский звук оно имеет — в отличие от методистского, чопорного, епископского имени Тимофей, под которым я скрывал ваши достоинства!

Что я думаю об отцовских стихах, вы прочтете внутри; уверяю вас, это не похвала ради красного словца, а похвала от чистого сердца.

Это жемчужина Муз Дибдина.

Я перевез все свои книги в новый дом, а через две недели за ними последуют и их читатели, и никому мы не будем рады так, как вам и вашим близким.

Дом — само совершенство для наших нужд и удобства.

Мильтон прибыл. Жаль, что Вордсворта здесь нет, чтобы его встретить. Следующая партия — это кастрюли и сотейники, оконные занавески, посуда и прочая низкая утварь.

Какое удовольствие переезжать, когда Бекки переезжает за тебя. О, эта переезжающая Бекки!

Надеюсь, вы приедете и «согреете» дом своим первым визитом.

Из моего временного жилища, Энфилд.

ЭЛИЯ, который «должен уйти» —

[Отцовские стихи, вероятно, были вкладом Чарльза Дибдина-младшего в альбом Эммы Изолы. Лэмбы как раз переезжали в Энфилд насовсем, как они надеялись (см. следующее письмо); Мильтон был портретом.]

ПИСЬМО 430

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ТОМАСУ ХУДУ Вторник [18 сентября 1827 г.],

Дорогой Худ,

Если у меня появится что-нибудь в голове, я пришлю это мистеру Уоттсу. Строго говоря, он должен был получить мои стихи для Альбома, но один очень близкий друг настойчиво просил меня об этих пустяках, и я, кажется, забыл о мистере Уоттсе или упустил из виду его аналогичный «Сувенир». Джеймисон передал от меня фарс миссис К. Кембл, сам он будет в городе не раньше 27-го. Передавайте наши самые добрые пожелания всем в Хайгейте и скажите им, что мы окончательно вырвались из Коулбрука, где у меня не было здоровья, и собираемся обосноваться насовсем в Энфилде, где я обрел «благо».

Господи, как хорошо мы проводим время! Как спокойно мы спим!

Остальное смотрите в «Искусном рыболове». Мы перевезли наши книги в новый дом. Я буду ломовой лошадью, если не стыдился этого непереваренного грязного хлама, когда вываливал его из тележки, и благословлял Бекки, которая приехала с ними, за то, что у нее голова не забита таким мусором. Мы въедем к Михайлову дню. С некоторой болью мы были вырваны из Коулбрука. Вы можете найти частицы нашей плоти, прилипшие к дверным косякам. Сменить жилище — значит умереть для него, а я за свою жизнь умер семь смертей. Но я не знаю, не приносит ли каждая такая перемена омоложение. Это предприятие, которое отодвигает чувство приближающейся смерти, которая, хоть и не ужасна для меня, во все времена особенно противна. Мои «домашние смерти» обычно были периодическими, повторяющимися через семь лет, но эта последняя преждевременна, наполовину короче. Срезаны в цвете Коулбрука. Миддлтоновский поток и все его эхо скорбят. Даже пескари мельчают. A parvis fiunt MINIMI. Я боюсь приглашать миссис Худ в наш новый особняк, чтобы она не позавидовала ему и не «выжила» нас. Но когда мы окончательно вселимся, надеюсь, она приедет и опробует его. Я слышал, что вы и она были расстроены какими-то недостойными внимания нападками, и я попытался организовать слабое противодействие через «Table Book» в прошлую субботу. Разве до вас не дошло, что вы молчите об этом? Наше новое жилище — не поместье, а новое, и внешне не привлекательное, но внутри обставлено со всеми удобствами. Отличные новые замки на каждой двери, отличные решетки в каждой комнате, ничего не надо платить за въезд, а арендная плата на 10 фунтов меньше, чем в Ислингтоне. Его построили несколько лет назад за 1100 фунтов, как мне сказали, и я вполне этому верю. И я получаю его за 35 фунтов, не считая умеренных налогов. Мы считаем себя счастливчиками. Мы не намерены отказываться от Риджент-стрит и прогулок по Вест-Энду (монашеская и ужасная мысль!), но время от времени будем дышать СВЕЖИМ ВОЗДУХОМ метрополии. Мы обустроим спальню или две (все, что нам нужно) для эпизодического «выезда на природу», где мы будем гостить, а не принимать гостей. Пьесы тоже будем смотреть — возможно, свои собственные. Горожане! Сильваны, и Сильваны-горожане по очереди. Придворные на время, затем философы. Старые простые правдолюбы и познающие истину в добродетельных тенях Энфилда, снова лжецы и насмешники в кофейнях и местах сборищ Лондона. Чего еще может желать смертный для своей двойственной натуры?

О, какой творог и сливки вы будете есть с нами здесь!

О, какой суп из черепахи и салаты из омаров мы будем пожирать с вами там!

О, какие старые книги мы будем изучать здесь!

О, какой новой чепухой мы будем заниматься там!

О, сэр Т. Браун! — здесь.

О, мистер Худ и мистер Джердан там,

ваш,

Ч (городской) Л (лесной) (ЭЛИЯ оба) —

Прилагаются стихи, которые Эмма села писать, свои первые, в вечер после вашего отъезда. Конечно, они только для прочтения миссис Х. Они покажут, по крайней мере, что один из нашей компании не желает рвать со старыми друзьями. Как их назвать, я не знаю. Белыми стихами они не являются из-за рифм — Рифмами они не являются из-за белого стиха. Героическими они не являются, потому что они лирические, лирическими они не являются из-за героического размера. Их нужно назвать ЭММАИКАМИ.———

[Мистер Уоттс был Аларик А. Уоттс.

«Через Table Book». Лэмб внес в «Table Book» Хоуна прозаический пересказ «Жалобы фей летней ночи» Худа, только что опубликованной и посвященной ему, под названием «Победа времени». В предыдущем номере Моксон адресовал Худу хвалебный сонет на ту же тему. Нападки на Худа я не искал.

«Мы обустроим спальню». Этот проект был осуществлен очень несовершенно. Фактически Лэмб с этого момента потерял Лондон, его последующие визиты туда, как правило, не были удачными.]

«Мистер Джердан» — Уильям Джердан, редактор «Literary Gazette».

«Эммаики». Эти стихи больше не появлялись.

Здесь должно быть письмо к Олсопу от 25 сентября 1827 года, в котором говорится, что у Мэри Лэмб ее сиделка мисс Джеймс и в доме царит меланхолия. Приведено в бостонском издании «Библиофил».]

ПИСЬМО 431

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ГЕНРИ КОЛБЕРНУ [Датировано в конце: 25 сентября 1827 г.]

Дорогой сэр, я самым горячим образом рекомендую вашему вниманию мистера Моксона, подателя сего, если вдруг вам понадобится надежный человек в вашем деле или вы будете знать издателя, которому такой нужен. В настоящее время он работает в фирме «Лонгман и Ко», где трудится более шести лет и ведет один из четырех отделов по работе с сельской местностью. Разногласия по поводу жалованья, которое, как он ожидал, будет немного повышено при последнем продвижении, заставляют его искать лучшего места. Я считаю его молодым человеком высочайшей честности и настоящим деловым человеком; и не взял бы на себя смелость рекомендовать его, если бы не считал его способным быть весьма полезным.

Я, сэр, с большим уважением, ваш покорный слуга ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ.

Энфилд, Чейс-Сайд, 25 сентября 1827 г.

[Моксон не пошел к Колберну, а перешел в «Херст и Ко» на кладбище собора Святого Павла.]

ПИСЬМО 432

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЭДВАРДУ МОКСОНУ [Без даты. ? 26 сентября 1827 г.]

Пожалуйста, пришлите мне «Table Book».

Дорогой М., наши приятные встречи на некоторое время приостановлены. Моя сестра очень сильно заболела через несколько часов после того, как вы нас покинули (я подозревал это), — и я должен ждать восемь или девять недель в слабой надежде на ее выздоровление. Это ее старая болезнь. Передайте то же самое Худам, миссис Лавкин и миссис Хэзлитт с моей доброй любовью.

Мы в Доме, вот и все. Надеюсь, однажды мы оба насладимся им и снова увидимся с друзьями. Но до тех пор я должен быть одиноким сиделкой.

Я пытаюсь устроить так, чтобы с ней была сестра Бекки, так что ничего не говорите мисс Джеймс.

Искренне ваш

Ч. ЛЭМБ. Понедельник. Скоро пришлю ваши книги.

[Мисс Джеймс была, как мы видели, постоянной сиделкой Мэри Лэмб. Впоследствии ее пришлось вызвать. Я не идентифицирую миссис Лавкин.]

ПИСЬМО 433

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ГЕНРИ КРАББУ РОБИНСОНУ [Датировано в конце: 1 октября (1827 г.).]

Дорогой Р., я надеюсь, что обосновался в Энфилде на всю жизнь. Я снял самый красивый и компактный дом, какой когда-либо видел, рядом с домом Энтони Робинсона, но, увы! ценой здоровья бедной Мэри, которая заболела своей старой болезнью за ночь до того, как мы въехали в него. Так что я должен отложить удовольствие, которое ожидал от удивления, которое вы бы испытали, приехав и обнаружив нас домовладельцами.

Прощайте, пока мы все не сможем встретиться в комфорте. Пожалуйста, известите Мартина Берни. Его я жаждал увидеть вместе с вами, но наш дом слишком мал, чтобы принять любого из вас без ее ведома.

Да благословит вас Бог.

Ч. ЛЭМБ. Чейс-Сайд, 1 октября

[Энтони Робинсон, видный унитарий, друг, но не родственник Крабба Робинсона, умер в предыдущем январе. Его вдова все еще жила в Энфилде.]

ПИСЬМО 434

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОНУ БЕЙТСУ ДИБДИНУ [Почт. штемпель: 2 октября 1827 г.]

Мой дорогой Дибдин, мне очень больно говорить, что я не смогу иметь удовольствия видеть вас некоторое время. Мы в своем доме, но Мэри была охвачена одним из своих периодических расстройств — временным помешательством, — которое обычно длится два месяца. Вы получите первое известие о ее выздоровлении. Не можете ли вы отправить свою рукопись почтовой каретой? Адресуйте на Чейс-Сайд, рядом со страховым офисом мистера Вествуда. Я позабочусь о ней.

Искренне ваш Ч. ЛЭМБ.

ПИСЬМО 435

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БАРРОНУ ФИЛДУ 4 октября 1827 г.

Я не в настроении давать достойный ответ на ваше приятное письмо. Мы благополучно обосновались в Энфилде, и ангел не убедит меня вернуться в порочный Лондон. У нас теперь шесть суббот в неделю — и ни одной! Перемена подействовала на ум моей сестры, сделав ее больной; и я должен ждать утомительно долго, прежде чем мы сможем надеяться насладиться этим местом вместе. Насладиться им, когда она поправится, я знаю, мы сможем. Я не вижу никакой тени, кроме ее болезни, чтобы жалеть об этом шаге! Что касается Мэтьюза — я знаю свою полную непригодность для такой задачи. Я не мастер описывать костюмы, что очень важно в описании картин с изображением манер. У меня нет ни малейшего знакомства даже с живописным языком. Подражатель мне, или, скорее, претендент на то, чтобы быть мной, в своих «Отвергнутых статьях» заставил меня детально описывать наряды пуассарок в Кале! — я мог бы так же быстро решить Евклида. У меня нет глаза на формы и моду. Я заменяю это анализом и избавляюсь от явления, описывая его впечатление. Я уверен, вы должны были заметить этот недостаток, или особенность, в моих писаниях; иначе удовольствие от выполнения такой вещи для Мэтьюза, которого я очень люблю, — и миссис Мэтьюз, которую я люблю почти еще больше, — было бы неисчислимым. Какой пир был бы сидеть перед картинами, рисуя их словами; но я мог бы почти так же быстро превратить слова в картины. Я говорю это обдуманно, а не из скромности. Я довольно хорошо знаю, чего не могу сделать.

Стихи моей сестры просты, но именно такие, какими должны быть; я посылаю их не ради поэзии, а ради здравого смысла и доброй воли в них. Я начал было переписывать; но Эмма ужасно ревнует к тому, что они попадут в другие руки, и я не хочу портить их в ее глазах, разглашая их. Приезжайте в Энфилд и прочтите их. Как мой бедный кузен, переплетчик, ныне с Богом, сказал мне, весьма сентиментально, что, купив картину с рыбой на распродаже имущества покойника, его сердце болело, видя, как вдова горевала, расставаясь с ней, будучи любимой вещью ее дорогого мужа; и он почти извинился за свою щедрость, сказав, что не мог не сказать вдове, что она «добро пожаловать прийти и посмотреть на нее» — например, у него дома — «так часто, как ей угодно». В этом было зерно щедрости в необразованном уме. У него было достаточно чтения с корешков книг для «nec sinit esse feros» — если бы он читал внутри, тот же импульс заставил бы его вернуть двухгинеевую вещь — с просьбой видеть ее время от времени у нее дома. Нас научили деликатности, как попугаев. — Так у вас есть сюжет для сонета.

Прощайте! с нашей (представьте обоих) любовью. Ч. ЛЭМБ.

[Лэмбу через Баррона Филда было предложено написать описательный каталог коллекции театральных портретов Чарльза Мэтьюза; Лэмб уже касался их в своих статьях «Старые актеры» в «Лондонском журнале» (см. том II этого издания). Когда они были выставлены после смерти Мэтьюза в Пантеоне на Оксфорд-стрит, замечания Лэмба были приложены к каталогу raisonné. Сейчас они находятся в Гаррик-клубе.

«Подражатель мне». «Отвергнутые статьи» П.Г. Пэтмора (1826) начинаются с «Несентиментального путешествия» Элии, которое, за исключением отрывочного поверхностного подражания некоторым манерам Лэмба, настолько не похоже на него, насколько это вообще возможно. Описание платья торговок маслом, на которое ссылается Лэмб, проиллюстрирует расхождение между Элией и его пародистом:—

Ее наряд выполнен следующим образом: и он отличается от всех ее племен только относительным расположением цветов. На теле малиновая куртка из толстой, плотной ткани, плотно прилегающая к фигуре; но без каких-либо претензий на украшение. Она встречается на талии (которая ни длинная, ни короткая, а именно там, где ее поместила природа) с темно-синей юбкой еще более толстой ткани, так что она висит большими складками там, где собрана сзади. Поверх этого спереди туго завязан вокруг талии, чтобы все было опрятно и компактно, темный фартук, шнурок которого проходит поверх маленькой присборенной юбки куртки сзади и заставляет ее торчать бойко и со вкусом, в то же время стягивая талию. Головной убор состоит из своего рода чепца, из которого виден только край вокруг лица из-за платка (из цветного хлопка), который надет поверх него, как капюшон, и наполовину завязан под подбородком. Этот головной платок заменяет чепец — вещь, которую не увидишь среди всех пятисот женщин, составляющих это приятное зрелище. Действительно, варьируя цвета различных предметов, это описание применимо к каждому платью всего собрания; за исключением того, что в некоторых случаях из-за хорошей погоды обошлись без платка и оставили открытым белоснежный чепец; а в других вся фигура (кроме головы) застенчиво покрыта и скрыта большим плащом с капюшоном из черной ткани, изящно подбитым шелком и застегнутым у самого горла тисненой серебряной застежкой, но свободно свисающим до пяток густыми, полными складками. Юбка очень короткая; стройные лодыжки обтянуты плотно прилегающими чулками темно-серого, сланцевого цвета; а туфли, хотя и толстые и практичные, как и весь остальной костюм, сидят на ноге так же аккуратно, как те, что не предназначены для ходьбы.

Пэтмор говорит нам, что его первая встреча с Лэмбами произошла сразу после того, как они впервые увидели его книгу; и они покинули дом, намереваясь прочитать ее.

«Стихи моей сестры». Я думаю, это, вероятно, были строки об Эмме, изучающей латынь, которые я процитировал выше.

Здесь должно быть очень приятное письмо от Лэмба к Додвеллу из Ост-Индской компании от 7 октября 1827 года. Лэмб благодарит Додвелла, которому есть более раннее письмо, за свинью. Он сначала описывает свой новый дом в Энфилде, а затем прерывается по поводу приготовления свиньи, веля Бекки сделать ее «хорошей и хрустящей». Остальное — подшучивание по поводу Ост-Индской компании и сослуживцев Додвелла.]

ПИСЬМО 436

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — УИЛЬЯМУ ХОУНУ [Без даты. ? Октябрь 1827 г.]

Дорогой Хоун, имея случай написать Кларку, я вкладываю записку и вам. Я не вижу «Извлечений» в этом номере. У вас должно быть три набора на руках, один длинный, в частности, из «Атрея и Фиеста», ужасно хорош. Не жалейте их; с фрагментами, разделенными как вам угодно, их хватит до Рождества. Что я должен сказать, так это то, что мне было серьезно поручено сказать вам Моксоном. Их сельские клиенты огорчены тем, что получают «Table Book» так поздно. Необходимо, чтобы он выходил в пятницу. Сделайте это только один раз, и вы никогда не узнаете разницы.

БАЙКА Мальчик в моей школе, хитрый лис, за один пенни обеспечивал себе горячую булку с маслом каждое утро навсегда. Некоторым счастливчикам разрешалось иметь булку с маслом на завтрак. У него не было. Но он купил одну однажды утром. Что он сделал? Он не съел ее, а разрезав пополам, продал каждую из половин «синему мальчику» (ученику школы Христа), не доевшему завтрак, за его целую булку на завтра. На следующий день у него была целая булка, чтобы съесть, и две половинки, чтобы обменять с другими двумя мальчиками, которые съели свой пирог и все еще не были сыты, на целые булки на завтра. И так далее ad infinitum. Одним утренним воздержанием он пировал семь лет спустя.

ПРИМЕНЕНИЕ Выпустите следующий номер в пятницу, ради сельских корреспондентов. Это будет одно усилие, и вы будете идти правильно всегда, ибо у вас будет как раз то время, что было раньше, чтобы выпускать его всегда после этого к пятнице.

Вы не знаете разницы в получении вещи рано. Ваши корреспонденты — ваши авторы. Вы не знаете, как автор волнуется, зная, что мир получил его вклад, когда он не находит его на своем столе для завтрака.

ОДИН РАЗ в этом случае — это ВСЕГДА без грамма хлопот после.

Я не буду любить вас или разговаривать с вами, если вы не попробуете это один раз.

Ваш, при этом условии,

Ч. ЛЭМБ. [Это письмо датировано мистером Хэзлиттом предположительно 1826 годом, но я думаю, что это более вероятно октябрь 1827 года, так как извлечения (отрывки из «Фиеста» Крауна), внесенные Лэмбом в «Table Book» Хоуна, были напечатаны в конце 1827 года.

В следующей записке Лэмба к Хоуну он говорит, как был рад получить «Table Book» рано в пятницу: результат байки.]

ПИСЬМО 437

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ТОМАСУ ХУДУ [Без даты. ? 1827 г.]

Дорогой Х., у Эммы есть просьба, помимо кровати, к миссис Худ. Ваша посылка была приятной. Мы все остались довольны «Миссис Лесли»; говорю это совершенно искренне. В ней много мужского смысла с женским выражением, что является моим определением женского письма.

[«Миссис Лесли и ее внуки», 1827, было названием детской книги миссис Рейнольдс, матери Джона Гамильтона Рейнольдса и миссис Худ, и жены учителя чистописания в школе Христа.]

ПИСЬМО 438

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БЕРНАРДУ БАРТОНУ [Без даты. Конец 1827 г.]

Мой дорогой Б.Б., вы поймете мое молчание, когда я скажу вам, что моя сестра, в самый канун въезда в новый дом, который мы сняли в Энфилде, была застигнута приступом одной из своих печальных долгих болезней, которые лишают меня ее общества, хотя и не ее присутствия, на восемь или девять недель подряд. Я вижу ее, но это не приносит ей пользы. Если бы не это, у нас самый уютный, самый комфортабельный дом, со всем самым компактным и желанным. Коулбрук — это пустыня. Книги, гравюры и т.д. прибыли сюда, и Новая река пришла вместе с нами. Знакомые гравюры, бюст, Мильтон, кажется, едва сменили свои комнаты. Одно из ее последних наблюдений было: «как пугающе эта комната похожа на нашу комнату в Ислингтоне» — она имела в виду нашу комнату наверху. Как я надеюсь, что вы приедете в какой-нибудь лучший день и оцените его! Мы пробовали тишину здесь в течение четырех месяцев, и я ручаюсь за то, что комфорт ее сохранится.

Опустошая свои книжные полки, я нашел «Улисса», которого я пришлю А.К., когда поеду в город, для ее принятия — если книга не распродана. Нравится иметь по одному экземпляру всего, что делаешь. Я пренебрег тем, чтобы сохранить один экземпляр «Поэзии для детей», совместного произведения Мэри и меня, и его не достать ни за любовь, ни за деньги. На титульном листе было «автором «Школы миссис Лестер»». Знаете ли вы кого-нибудь, у кого он есть и кто хотел бы обменять его?

Прогуливаясь на днях к Уолтем-Кроссу, я набросал эти строки. Это один из Крестов, которые Эдуард I приказал построить для своей жены в каждом городе, где покоилось ее тело между Нортгемптонширом и Лондоном.

Величественный Крест каждое печальное место свидетельствует, Где покоилось тело Элинор, Привезенное из Хердби — ее Супруг так чтил ее — Чтобы спать с королевским прахом в Вестминстере. И, если менее помпезные похороны были твоими, Дочь герцога Брауншвейгского, княгиня Каролина, Не сетуй, великий призрак, и не считай свои похоронные потери: Ты при жизни имела свою долю крестов.

Мой дорогой Б.Б., моя голова болит от этой маленькой экскурсии. Пожалуйста, примите 2 страницы за 3 на этот раз.

И поверьте мне, ваш печально Ч.Л.

Чейс-Сайд, Энфилд.

[«Улисс» — детская книга Лэмба, «Приключения Улисса», 1808.

«Поэзия для детей». Известные экземпляры первого издания этой работы можно пересчитать по пальцам.

«Величественный Крест…» Эти стихи были напечатаны в «Englishman's Magazine» в сентябре 1831 года. Симпатии Лэмба были полностью на стороне Каролины Брауншвейгской, как показывают его эпиграммы в «The Champion» (см. том IV этого издания).]

ПИСЬМО 439

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БЕРНАРДУ БАРТОНУ [Почт. штемпель: 4 декабря 1827 г.]

Мой дорогой Б.Б., у меня едва хватает духа писать, но я измучен тем, что не пишу. Девять недель завершены, и Мэри не становится лучше. Это совершенно изматывает. Энфилд и все остальное очень мрачно. Если бы не долгий опыт, я бы боялся, что она когда-нибудь поправится.

Я чувствую огромную благодарность за девичье внимание вашей сестры. Поблагодарите добрую «вязальщицу на солнце».

Каким вздором кажутся стихи, когда человек серьезно лишен надежды и духа! Я имею в виду, что в это время у меня есть немного вздора для написания, из боли невежливости. Хотел бы я, чтобы до пятого неба ни одна кокетка не изобрела Альбомы.

У меня не было «Bijoux», ни малейшего уведомления от Пикеринга об исключении 4 из 5 моих вещей. Лучшее — никогда больше не слышать о такой вещи, как книготорговец, или думать, что есть издатели: для меня — букинисты и старые книжные лавки. Авторство должно быть идеей Прошлого.

Старые короли, старые епископы почтенны. Все настоящее пусто.

Я не могу составить Письмо. У меня нет соломы, ни пенни на полову, только это может остановить вашу добрую настойчивость узнать о нас.

Здесь комфортабельный дом, но нет жильцов. Один человек не составляет домохозяйство.

Не думайте, что я совсем в отчаянии, но в дополнение к затянувшейся надежде у меня одуряющая простуда и мешающая головная боль, и солнце мертво.

Я не премину известить вас о возрождении Луча.

Тем временем примите это, вместо того чтобы думать, что я забыл вас всех.

Лучшие воспоминания

и ваш и их искренне, Ч.Л.

ПИСЬМО 440

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЛИ ХАНТУ [Без даты. Декабрь 1827 г.]

Дорогой Х., я здесь почти на одиннадцатой неделе самой долгой болезни, которая когда-либо была у моей сестры, и никаких симптомов улучшения. Некоторые было начались, но случился рецидив со сменой сиделки. Если она когда-нибудь поправится, вам понравится мой дом, и я буду рад показать вам энфилдскую местность.

Что касается моей головы, она полностью к вашим или чьим-либо услугам; либо Мейерса, либо Хэзлитта, которая последняя (сделанная пятнадцать или двадцать лет назад) у Уайта из бухгалтерского отдела Ост-Индской компании; он живет в Кентиш-Тауне: я забыл где, но его можно найти в Лиденхолле ежедневно. Выбирайте. Я был бы горд повесить ее даже как вывеску кабака; или, скорее, мне нет дела до моей головы или чего-либо еще, кроме того, как нам снова поправиться, ибо я вымотан.