«Письма Чарльза и Мэри Лэмб (1821–1842)»

[Заключение отрезано.]

[Сэр Чарльз Абрахам Элтон (1778–1853), по-видимому, прислал Лэмбу несколько своих книг, главным образом свои «Образцы классических поэтов… от Гомера до Трифиодора, переведенные на английский стих», Болдуин, 1814 г., в трех томах. Лэмб сначала ссылается на отрывок из «Теогонии» Гесиода, а затем на его «Труды и дни» (которые перевел Чепмен) — «Распределение провидения праведным и неправедным».

Аполлоний Родосский был автором «Аргонавтики». Затем Лэмб переходит к Вергилию. О смерти Мезенция см. «Энеиду», книга X, в конце. Создатели летучих листков, вероятно, приписали Дику Тёрпину предсмертную речь.

«Эти примечания Брайанта». Лэмб, возможно, ссылается на «Эссе об оригинальном гении и сочинениях Гомера» Джейкоба Брайанта, 1775 г., или его памфлет о Троянской войне, 1795, 1799 гг.

«Ваш собственный маленький томик». Вероятно, «Братья и другие стихотворения» Элтона, 1820 г.]

ПИСЬМО 279

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЧАРЛЬЗУ КАУДЕНУ КЛАРКУ [Лето 1821 г.]

Мой дорогой сэр, ваше письмо лежало в ящике моего стола, упрекая меня каждый раз, когда я открываю этот ящик, но почти невозможно ответить на такое письмо в таком месте, а я отвык отвечать на послания где-либо, кроме офиса. Вы выражаетесь о Х. как истинный друг и заставили меня почувствовать, что я как-то пренебрег им, но не зная очень хорошо, как это исправить. Я живу так далеко от него — в Хакни, — что он почти вне пределов досягаемости для визитов в Хэмпстеде. И я редко прихожу в Ковент-Гарден этим летом — а когда прихожу, то обязательно расплачиваюсь за поздние часы и приятные ужины у Новелло, которые я себе позволяю. Я тоже болен. Но я придумаю какой-нибудь способ, чтобы у вас не было причин для упреков в будущем. Но не думайте, что я воспринимаю ваш намек недоброжелательно. Когда я буду сломлен какой-нибудь болезнью или неблагоприятным обстоятельством, напишите такое же письмо какому-нибудь моему медлительному другу — или приходите сами со своим дружелюбным лицом Хеншоу — и это будет лучше. Я не забуду в спешке наш случайный день в Маргите. Пусть у нас будет много таких дней там или в другом месте! Да благословит вас Бог за вашу доброту к Х., которую я буду помнить. Но не показывайте это Н., ибо насмешливый неверующий издевается, когда христиане взывают: «Боже, благослови нас». Искренне ваш и его, и всего нашего маленького кружка.

Ч. ЛЭМБ. Включая любовь Мэри.

[Чарльз Коуден Кларк (1787–1877) был сыном школьного учителя, который служил помощником Джорджа Дайера в Нортгемптоне. Впоследствии он основал школу в Энфилде, где одним из учеников был Китс. Чарльз Коуден Кларк, в то время торговец книгами, оставался одним из друзей Китса, а также был другом Ли Ханта, от имени которого, по-видимому, и писал Лэмбу. Позже он стал партнером Альфреда Новелло, музыкального издателя, сына Винсента Новелло. В 1828 году он женился на Мэри Виктории Новелло.

«Дружелюбное лицо Хеншоу». Не могу это объяснить.

Ли Хант покинул Англию и отправился в Италию в ноябре 1821 года, чтобы присоединиться к Шелли и Байрону.

Здесь должна быть краткая записка Аллану Каннингему с приглашением на вечер для авторов «Лондонского журнала» по адресу Рассел-стрит, 20, приведенная в бостонском издании «Библиофил».]

ПИСЬМО 280

МЭРИ ЛЭМБ — МИССИС УИЛЬЯМ ЭЙРТОН [Без даты. ?1821 г.]

Четверг, утро.

Мой дорогой друг,

Доброе участие, которое вы проявили к моим вчерашним затруднениям, заставляет меня думать, что вам будет приятно узнать, что я справилась со своими сложными делами гораздо лучше, чем смела надеяться. Прежде всего, позвольте поблагодарить вас, мой добрый друг, за ваш хороший совет; ибо, если бы я сначала не пошла к Мартину, он отправил бы бессмысленное письмо мистеру Рикману, а теперь он придет сюда сегодня, чтобы составить его вместе с моим братом.

Каким будет окончательное решение мистера Рикмана, я не знаю, но он и миссис Рикман приняли меня очень любезно и выслушали с большим терпением, а затем мистер Р. проводил меня до Бишопсгейт-стрит, всю дорогу беседуя об этом печальном предмете. Я увижусь с вами при первой же возможности, а до тех пор прощайте с благодарностью.

Какая же я была бестолковая, что не заставила вас вернуться в той пустой карете. У меня в бедной голове никогда не бывает больше одной мысли за раз.

С любовью ваша

М. ЛЭМБ. у мистера Костона

Кингсленд-Роу, 14, Далстон.

[Объяснение этого письма содержится в неопубликованной части дневника Крэбба Робинсона, из которой мы узнаем, что из-за определенных нарушений Рикман, который был помощником клерка в Палате общин, был вынужден уволить Мартина Берни, одного из своих клерков.

Здесь должен быть еще один отрывок из письма Лэмба Эйртону от 14 августа, в котором говорится, что на завтрашней игре в вист окна будут закрыты в связи со смертью Ее Величества. Ее Величеством была королева Каролина, которую Лэмб защищал. Она скончалась 7 августа.]

ПИСЬМО 281

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ТОМАСУ ОЛСОПУ 21 октября 1819 г.

Мой дорогой сэр, я должен поблагодарить вас за прекрасного зайца, и если я не ошибаюсь насчет двух, то первый я получил неделю назад, и в записке к нему говорилось, что он от мистера Тэлфорда — у меня нет друга с таким именем, но есть двое, чьи имена близки к этому:

Мистер Тэлфорд

Мистер Олсоп

так что моя благодарность должна быть разделена между вами, пока я не узнаю настоящего отправителя. Мы находимся и, боюсь, еще некоторое время будем в Далстоне, расстояние до которого не улучшает зайцев, доставляемых окольным путем через Ковент-Гарден, хотя за свежесть этого последнего я ручаюсь. Мы приготовим его сегодня. Полагаю, вы знаете, что моя сестра больна и до сих пор не поправилась. Я не вижу больших надежд, хотя и есть слабый проблеск, на ее скорое выздоровление. Когда мы все будем здоровы, я надеюсь навестить наших городских друзей и буду очень рад приветствовать вас из Бересфорд-холла.

Ваш, а также старого мистера Уолтона и честного мистера Коттона, Piscatorum Amicus (друг рыболовов), Ч. Л.

Ост-Индская компания, 19 октября 21 г.

ПИСЬМО 282

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — УИЛЬЯМУ ЭЙРТОНУ [27 октября 1821 г.]

Я иду, Грималкин! Далстон, близ Хакни, 27 октября. Тысяча восемьсот двадцать один год и еще немного с тех пор, как мы с вами были искуплены. Сомневаюсь, что вы уже как следует исправились.

[Мистер Макдональд публикует еще одно письмо к Эйртону, датированное 30 октября из Далстона, в котором Лэмб пишет о болезни сестры и смерти своего брата Джона, скончавшегося 26 октября в возрасте пятидесяти восьми лет. Разумно предположить, что Лэмб, когда писал вышеуказанную записку, еще не знал о смерти брата (см. примечание к письму 284 на стр. 610). Однако 26 октября он написал редактору «Лондонского журнала», что находится в крайне неудобном положении дома и ожидает неприятностей, которые могут помешать ему писать в течение некоторого времени — что, возможно, было намеком на болезнь брата или на признаки приближающегося недуга Мэри Лэмб.

Здесь должна быть записка Уильяму Хоуну, очевидно, в ответ на комментарий к эссе Лэмба «О произнесении молитвы».

Здесь должно быть письмо Лэмба Рикману от 20 ноября 1821 года, касающееся смерти адмирала Берни. «Я в последнее время привык к смерти. Уход бедного Джима Уайта в прошлом году первым разрушил чары. Мне так везло, что я много долгих лет не терял друзей таким образом, и начал думать, что люди не умирают». Он пишет, что Мэри Лэмб оправилась от долгой болезни и довольно смиренно приняла смерть Джона Лэмба.]

ПИСЬМО 283

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — С. Т. КОЛЛЕРИДЖУ 9 марта 1822 г.

Дорогой К., — Мне доставило огромное удовольствие узнать, что поросенок оказался так хорош — они интересные создания в определенном возрасте — какая жалость, что такие бутоны должны расцветать в зрелость жирного бекона! Вы все съели немного хрустящей корочки — и мозгового соуса — не забыли ли вы натереть его маслом и слегка посыпать мукой прямо перед кульминацией? Глаза вышли легко, без эдипова вырывания? Была ли корочка цвета спелого граната? Не было ли у вас перед ним вареной бараньей шеи, чтобы притупить остроту тонкого желания? Вы вонзили в него девичьи зубы? Не то чтобы я посылал поросенка или мог хоть отдаленно догадаться, какую роль Оуэн мог сыграть в этом деле. Я никогда в жизни не видел, чтобы он что-то отдавал. Он не стал бы начинать с незнакомцев. Подозреваю, что поросенок, в конце концов, предназначался мне; но в неудачный момент времени, будучи в отъезде, подарок каким-то образом ушел в Хайгейт. По правде говоря, поросенок — это одна из тех вещей, которые я никогда не смог бы отправить прочь. Чирков, свиязей, бекасов, домашних птиц, уток, гусей — ваших ручных деревенских тварей — валлийскую баранину, рулеты из свинины, осетрину, свежую или маринованную, вашего маринованного гольца, швейцарские сыры, французские пироги, ранний виноград, мускаты — я раздаю друзьям так же свободно, как и себе. Они — лишь продолжение меня самого; но простите, если я где-то остановлюсь — там, где тонкое чувство благожелательности дает более высокий вкус, чем чувственная редкость — там мои друзья (или любой хороший человек) могут распоряжаться мной; но свиньи есть свиньи, и в этом я ближе всего к самому себе. Более того, я счел бы оскорблением, преуменьшением заслуг Природы, одарившей меня таким благом, если бы в сварливом настроении расстался с драгоценным даром. Один из самых горьких укоров совести, которые я когда-либо чувствовал, был в детстве — когда моя добрая старая тетушка опустошила свои карманы, чтобы подарить мне шестипенсовый сливовый пирог. По дороге домой через Боро я встретил почтенного старика, не нищего, но около того — просящего взглядом, а не словами; и в тщеславии навязанной благотворительности я отдал ему пирог. Я прошел немного вперед, преисполненный гордости евангелического павлина, как вдруг доброта моей старой тетушки нахлынула на меня — какая это была для нее сумма — удовольствие, которое она имела право ожидать, что я — а не старый самозванец — получу, съев ее пирог — проклятая неблагодарность, с помощью которой под видом христианской добродетели я разрушил ее заветную цель. Я рыдал, плакал и принял это так близко к сердцу, что, думаю, никогда не страдал подобным образом — и я был прав. Это было бесчувственное лицемерие, которое стало для меня уроком на всю жизнь. Пирог давно пережеван и отправлен на навозную кучу вместе с пеплом того некстати встреченного бедняка.

Но когда Провидение, которое добрее к нам всем, чем наши тетушки, дает мне поросенка, помня о моем искушении и моем падении, я постараюсь поступить с ним больше в духе цели дарителя.

Ваш (без поросенка) покорный слуга во всем. Ч. Л.

[Это письмо, вероятно, привело к немедленному написанию эссе Элии «Рассуждение о жареном поросенке» (см. том II настоящего издания), которое было напечатано в «Лондонском журнале» за сентябрь 1822 года. См. также «Мысли о подарках в виде дичи», том I этого издания.

«Оуэн». Домовладелец Лэмба на Рассел-стрит.

«Моя добрая старая тетушка… Боро». Это довольно озадачивает. Насколько нам известно, Лэмб в детстве жил только в Темпле. Его единственная тетя, о которой мы что-либо знаем, также жила с семьей в Темпле. Но завещание Джона Лэмба доказывает, что у Лэмба было две тети. Упоминание Боро, таким образом, предполагает, что упомянутая тетя была не Сара Лэмб (тетя Хетти), а ее сестра.]

ПИСЬМО 284

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — УИЛЬЯМУ ВОРДСВОРТУ 20 марта 1822 г.

Мой дорогой Вордсворт — Письмо от вас очень приятно, я так давно не видел кендальского почтового штемпеля! Мы довольно здоровы, если не считать простуд, ревматизма и некоторой мертвенности ко всему, которую, я думаю, могу отсчитывать со времени потери бедного Джона и еще пары несчастных случаев в то же время, что заставило меня почти похоронить себя в Далстоне, где я все же вижу больше лиц, чем хотелось бы. Смерти выбивают из колеи и дезориентируют еще долго после недавнего горя. Двое или трое умерли за последние два года, и так много частей меня онемело. Видишь картину, читаешь анекдот, возникает случайная фантазия, и думаешь рассказать об этом именно этому человеку, предпочтительнее всех остальных — а человека, которому это особенно подошло бы, уже нет. Другому это не подойдет. Каждый уход разрушает целый класс симпатий. Капитана Берни больше нет! — какое теперь веселье в висте? какая разница, с чего ходить, если больше нельзя представить, как он смотрит через плечо? Никогда ничего не слышишь, но сразу возникает образ того самого человека, с которым почти только и хотелось бы поделиться новостью. Так мы распределяем себя по частям — и теперь для столь многих частей меня я потерял рынок. Обычные натуры меня не удовлетворяют. Хорошие люди, как их называют, не подойдут. Мне нужны личности. Я состою из странных точек, и мне нужно столько же отвечающих им игл. Уход друзей не делает оставшихся более ценными. Он отнимает у них столько, сколько было общей связью. А, Б и В составляют компанию. А умирает. Б теряет не только А, но и всю долю А в В. В теряет долю А в Б, и так алфавит чахнет от вычитания взаимозаменяемых элементов. Я выражаюсь туманно, capite dolente (с больной головой). У меня изнуряющая простуда. Моя теория — наслаждаться жизнью, но практика против этого. Я становлюсь зловеще уставшим от официального заточения. Тридцать лет я служил филистимлянам, и моя шея не покорилась ярму. Вы не знаете, как утомительно дышать воздухом четырех замкнутых стен без передышки изо дня в день, все золотые часы дня между 10 и 4 без легкости или вмешательства. Taedet me harum quotidianarum formarum (мне надоели эти ежедневные формы), эти пагубные лица клерков всегда перед глазами. О, несколько лет между могилой и письменным столом! они одинаковы, за исключением того, что за последним вы находитесь снаружи машины. Гнусный чародей — четыре буквы составляют его имя — Бузиран его имя в аду — который лишил вас некоторых домашних удобств, возложил более тяжелую руку на меня, не в нынешнем страдании, а в отнятии надежды на освобождение. Я не смею шептать себе о пенсии до наступления полной неспособности и немощи, пока годы не высушат меня досуха. Otium cum indignitate (досуг с позором). Я думал в зеленой старости (о, зеленая мысль!) удалиться в Пондерс-Энд — эмблематичное имя, как прекрасно! на Уэрской дороге, там свести свои счеты с Небом и Компанией, ковыляя между ним и Чешантом, время от времени растягиваясь в какое-нибудь прекрасное утро в духе Изаака Уолтона до Ходдесдона или Амвелла, беззаботный, как нищий, но идя, идя всегда, пока я честно не выходил свои ноги, умирая на ходу!

Надежда исчезла. Я сижу как Филомела весь день (но не пою) с грудью против этого шипа — Письменного стола, с единственной надеждой, что какая-нибудь легочная болезнь облегчит меня. См. отчет лорда Палмерстона о клерках в военном министерстве (дебаты, сегодняшняя «Таймс»), из которого следует, что за 20 лет столько же клерков выкашляли и высморкали из него в свои более свободные могилы.

Спасибо, что спросили о картинах. Мильтон висит у меня над камином в Ковент-Гардене (когда я там), остальные были проданы за бесценок, не имея красноречивого языка, который должен был их представить!

Вы порадовали меня тем, что вам понравилась моя встреча с Доддом. Что касается истории с Мальволио — дело стало поистине печальной задачей, и я дополняю его чем угодно. Если бы я мог ускользнуть от этого, я был бы счастлив, но наши главные признанные помощники покинули нас. Поедатель опиума однажды пересек наш путь ослепительным светом и так же внезапно оставил нас во тьме; и, короче говоря, я буду идти от плохого к худшему, потому что не могу противостоять настойчивости книготорговца — старая отговорка, вы знаете, авторов, но я верю, что с моей стороны искренняя.

Хартли я вижу не так часто, но никогда не вижу его в неподходящий час. Я искренне люблю и уважаю его.

Я посылаю вам ледяное послание, но сейчас зима и мертвое время года для меня. Пусть небо хранит что-то вроде весны и лета у вас, укрепит ваши глаза и сделает мои немного легче, чтобы встретиться с ними, как я надеюсь, они еще встретятся, прежде чем все закроются.

Ваш, с самыми добрыми воспоминаниями.

Ч. Л. Я почти забыл сказать, что считаю вас совершенно правым насчет презентационных экземпляров. Я хотел бы видеть, как вы печатаете книгу, которую я пожалел бы купить из-за ее размера. Черт возьми, но я бы ее все равно достал!

[Завещание Джона Лэмба оставляло все его брату. Мы должны предположить, что его вдова была обеспечена независимо. Сомневаюсь, что братья виделись, кроме как случайно, в течение некоторого времени. Эссе Элии «Мои родственники» содержит портрет Джона Лэмба в полный рост под именем Джеймса Элии.

Капитан Берни умер 17 ноября 1821 года,

«Гнусный чародей — четыре буквы составляют его имя». Из военной эклоги Коллериджа «Огонь, голод и бойня», где буквы составляют имя Питта. Здесь они означают Джозефа Хьюма, не друга Лэмба, а Джозефа Хьюма, члена парламента (1777–1855), который успешно атаковал злоупотребления в Ост-Индской компании; экономически пересмотрел систему сбора доходов, тем самым затронув Вордсворта как дистрибьютора марок; и выступал против плана Ванситтарта по сокращению пенсионных расходов.

«См. отчет лорда Палмерстона». В «Таймс» от 21 марта опубликован отчет о дебатах по смете. Палмерстон доказал определенную степень сокращения заработной платы в военном министерстве. Между прочим, он заметил, что «с 1810 года не менее двадцати шести клерков умерли от легочных заболеваний и расстройств, вызванных сидячим образом жизни».

Мильтон был тем самым портретом, уже описанным, который был завещан Лэмбу. Лэмб отдал его в качестве приданого Эмме Изоле, когда она стала миссис Моксон.

«Моя встреча с Доддом… история с Мальволио». В эссе «Старые актеры» в «Лондонском журнале» за февраль 1822 года (см. том II этого издания).

«Наши главные признанные помощники». Хэзлитт покинул «Лондонский журнал»; Скотт, первоначальный редактор, умер.

Де Квинси, чья «Исповедь англичанина, употребляющего опиум» появлялась на его страницах, оставил запись о визите к Лэмбам примерно в это время. См. его «Лондонские воспоминания».

«Хартли». Хартли Коллеридж, тогда молодой человек двадцати пяти лет, жил в Лондоне после печального внезапного окончания своей карьеры в Оксфорде.

Здесь должна быть краткая записка миссис Норрис от 26 марта 1822 года, приведенная в бостонском издании «Библиофил».

Здесь должно быть письмо Лэмба Уильяму Годвину от 13 апреля, в котором Лэмб замечает, что не может понять, как Годвин, который в своих трудах никогда не выражается неуважительно ни о ком, кроме своего Создателя, мог нанести оскорбление Рикману. Это напоминает замечание Годвина о Коллеридже: «Боже, благослови его — если использовать вульгарное выражение», как записал Коллеридж в одном из своих писем. Лэмб также сказал о Годвине (и ему самому), что тот прочитал больше книг, не стоящих прочтения, чем любой другой человек в Англии.]

ПИСЬМО 285

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — У. ХАРРИСОНУ ЭЙНСВОРТУ [Датировано в конце: 7 мая 1822 г.]

Дорогой сэр, — Я прочитал ваши стихи с удовольствием. Сказки милы и мило рассказаны, язык часто по-настоящему поэтичен. Только иногда немного небрежен, я имею в виду избыточность. Я отметил некоторые отрывки (только карандашом, который легко стереть) для вашего рассмотрения. Простите эту вольность. Что касается чести посвящения, которую вы мне предлагаете, я чувствую ее, но не думаю, что это пойдет на пользу публикации. Я едва ли нахожусь на такой высоте, чтобы это оправдать. Рецензенты, которые мне не друзья — особенно два крупных, которые делают принципом не замечать ничего, что я выпускаю — могут воспользоваться этим, чтобы раскритиковать нас обоих. Но я оставляю это на ваше усмотрение. Возможно, если вы хотите сказать мне доброе слово, это будет более уместно перед вашим переизданием Турнера.

«Образцы» дали бы повод для этого, чего стихам, возможно, не хватает. Но я оставляю это на ваше усмотрение с давним воспоминанием, что «нищие не должны быть привередливыми», и остаюсь с большим уважением, желая успеха обеим вашим публикациям

Ваш покорный слуга.

Ч. ЛЭМБ. Никакой спешки с Турнером.

Вторник, 7 мая 22 г.

[Уильям Харрисон Эйнсворт (1805–1882), впоследствии известный как романист, тогда был учеником манчестерского солиситора, но уже начал свою литературную карьеру. Книга, о которой упоминает Лэмб, называлась «Работы Чевиота Тичберна», 1822 г., и была посвящена ему в следующих выражениях: — «Моему другу Чарльзу Лэмбу, как небольшой знак благодарности за его доброту и восхищение его характером, посвящаются эти стихи».

Эйнсворт обдумывал издание работ Сирила Турнера, автора «Трагедии атеиста», на которого Лэмб обратил внимание в «Драматических образцах» 1808 года. Книга так и не была опубликована.]

ПИСЬМО 286

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — УИЛЬЯМУ ГОДВИНУ 16 мая 1822 г.

Дорогой Годвин, — Я искренне сочувствую всем вашим неприятностям. Пожалуйста, воспользуйтесь приложенными 50 фунтами и верните мне, когда сможете. Я постараюсь увидеться с вами в самое ближайшее время.

Искренне ваш

Ч. ЛЭМБ. [Во многом из-за изъяна в документе о праве собственности на его дом на Скиннер-стрит, 41, который он был вынужден потерять, Годвин оказался в бедности, большей, чем когда-либо прежде, хотя он всегда был более или менее нуждающимся. Лэмб теперь одолжил ему 50 фунтов. В следующем году, сыграв главную роль в создании фонда в пользу Годвина, он превратил этот заем в дар. В 1823 году был выпущен призыв о сборе 600 фунтов, следующий постскриптум к которому, написанный рукой Лэмба, хранится в музее Южного Кенсингтона: —

«Есть несколько обстоятельств, относящихся к делу, которые не были достаточно освещены в вышеприведенном письме.

«Оппонент мистера Годвина заявляет о своей решимости действовать против него с крайней степенью враждебности: закон дает ему право в первую неделю ноября наложить арест на имущество мистера Годвина, мебель, книги и т. д., вместе со всеми его нынешними источниками дохода для содержания себя и своей семьи. Мистер Годвин в настоящее время значительно продвинулся в работе, требующей больших исследований и всех сил его ума, на завершение которой он возлагал надежды на будущую финансовую выгоду. Его ум в этот момент настолько полностью поглощен этой работой, что он чувствует в себе твердость и решимость, что никакая перспектива зла или бедствия не отвлечет его от нее и не приостановит его труды. Но само бедствие, если ему будет позволено наступить, создаст физическую невозможность для него продолжать. Его книги и материалы его работы, а также его нынешние источники дохода будут у него отняты. Эти материалы были собранием нескольких лет, и потребовалось бы много времени, чтобы заменить их, если бы их вообще можно было заменить.

«Особо просим об оперативной ответе, чтобы можно было как можно скорее определить размер предоставленных средств, особенно потому, что любая помощь, какой бы доброй она ни была, по прошествии очень немногих недель станет бесполезной для поставленной цели».

Подписавшимися под призывом были: Крэбб Робинсон (30 фунтов), Уильям Эйртон (10 фунтов), Джон Мюррей (10 фунтов 10 шиллингов), Чарльз Лэмб (50 фунтов), лорд Фрэнсис Левесон-Гоуэр (10 фунтов), лорд Дадли (50 фунтов), достопочтенный У. Лэмб (20 фунтов) и сэр Джеймс Макинтош (10 фунтов). Другие взносы: лорд Байрон, 26 фунтов 5 шиллингов; Т. М. Алсагер, 10 фунтов; и «А Б В, от Чарльза Лэмба», 10 фунтов. А Б В был сэр Вальтер Скотт.

Работа, над которой тогда трудился Годвин, была его «Историей Содружества», 1824–1828 гг. Его новый дом был на Стрэнде. В 1833 году он получил должность йомена-привратника Казначейства, которую занимал до своей смерти в 1836 году, хотя ее обязанности исчезли еще до того времени.]

ПИСЬМО 287

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — МИССИС ДЖОН ЛЭМБ 22 мая 1822 г.

Дорогая миссис Лэмб, Арнольду пришло письмо для миссис Филлипс, и, поскольку у меня нет ее адреса, я использую этот способ, чтобы отправить его вам. Имя того старого мошенника — Шервуд, как вы и догадывались, но так как я упоминал ему о рубашках, думаю, они должны быть у него. Ваша характеристика его заставила меня почти пожалеть о щедрости.

Вы должны считать это письмо письмом Мэри — ибо написание писем — такая обуза и так ее нервирует (семейная скромность, вы знаете; у меня так же, но я стараюсь это преодолеть), что из жалости я предлагаю сделать это за нее. —

Мы придерживаемся нашего намерения увидеть Францию, но ожидаем увидеть вас здесь раньше, так как мы не едем до 20-го числа следующего месяца. Вижу, пароход идет до Дьеппа. —

Кристи мне не прислал, и, полагаю, не спешит урегулировать счет. Думаю, через день или два (если не услышу от вас обратного) я освежу его память.

Мне жаль, что я заставил вас платить за два письма. Я повторял это и повторял.

Мисс Райт вышла замуж, и я должен ей корзину, о чем, надеюсь, теперь не будут вспоминать. Она в отличном настроении, как я слышу, и все же не в духе.

Где мне снова достать такой ароматный женевер?

Старый мистер Хеншоу умер прошлой ночью ровно в 11:30. — Его вскрыли по желанию миссис Маккенна; и там, где должно было быть его сердце, нашли камень. Бедный Арнольд безутешен; и, не брившись с тех пор, выглядит плачевно.

С нашими добрыми воспоминаниями Кэролайн и вашим друзьям

Остаемся с любовью ваши Ч. Л. И М. ЛЭМБ.

[Занимая все поле с левой стороны письма, написано рукой Мэри Лэмб: —]

Благодарю вас за доброе письмо и должна вам ответ, но Чарльз так спешит отправить это, чтобы оно было франкировано.

Ваша любящая сестра

М. ЛЭМБ. [На правом поле, рядом с абзацем о мистере Хеншоу, написано той же рукой, подчеркнуто: —]

Он не умер.

[Вдова Джона Лэмба была миссис Дауден, с незамужней дочерью, вероятно, той самой Кэролайн, о которой идет речь. Письмо касается семейных дел, которые сейчас невозможно было бы объяснить, даже если бы это стоило того. Лэмбы планировали визит в Версаль, к Кенни. Мистер Хеншоу был крестным отцом Лэмба, оружейником.]

ПИСЬМО 288

(Фрагмент)

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — МЭРИ ЛЭМБ (в Париже).

[Август 1822 г.]

Тогда ты должна пройтись вдоль берега Сены в Боро, напротив Тюильри. Там полторы мили магазинов эстампов и книжных лавок. Если бы последние были только английскими. Потом есть место, куда парижане помещают всех своих умерших и приносят им цветы, кукол, пряники и сонеты, и прочие пустяки. И это все, что, я думаю, стоит видеть как достопримечательности, за исключением того, что сами улицы и магазины Парижа — лучшее зрелище.

[Лэмбы покинули Англию и отправились во Францию в июне. Пока они были там, Мэри Лэмб снова заболела — в дилижансе, по словам Мура — и Лэмб был вынужден вернуться домой один, оставив письмо, единственная сохранившаяся часть которого приведена здесь, для ее руководства по выздоровлении. Это также единственное письмо Лэмба к сестре, которое существует. Мэри Лэмб, которая взяла с собой сиделку на случай неприятностей, вскоре снова поправилась, и в августе ее сопровождал в Париже Крэбб Робинсон. Там также были миссис Адерс, и Фосс, книготорговец с Пэлл-Мэлл, и его брат. И именно во время этого визита Лэмбы встретили Джона Говарда Пейна, которого мы вскоре увидим.]

ПИСЬМО 289

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОНУ КЛЕРУ India House, 31 Aug., 1822.

Дорогой Клер, — Сердечно благодарю вас за ваш подарок. Я закоренелый старый лондонец, но пока я среди ваших избранных коллекций, я кажусь себе их уроженцем и свободным от страны. Количество ваших наблюдений поразило меня. Больше всего мне понравились «Воспоминания после прогулки» и те пьесы в духе Гронгар-Хилла в восьмисложных строках, мой любимый размер, такие как «Коупер-Хилл» и «Одиночество». В некоторых ваших балладах-рассказах провинциальные фразы иногда пугают меня. Думаю, вы слишком щедры на них. В поэзии следует избегать сленга любого рода. Есть деревенский кокнизм, столь же мало приятный, как наш лондонский. Перенесите Аркадию в Хелпстон. Истинный деревенский стиль, аркадский английский, я думаю, можно найти у Шенстона. Стала бы его «Школьница», самая красивая из поэм, лучше, если бы он использовал совсем уж язык самой доброй женщины? Время от времени домашний рустицизм свеж и поразителен, но там, где ничего не выигрывается в выражении, он неуместен. Это может заставить людей улыбнуться и уставиться, но негармоничное сочетание варварских и утонченных фраз в конечном итоге помешает вам быть столь же широко оцененным, как вы того заслуживаете. Извините мою свободу и проявите ту же вольность с моими каламбурами.

Я посылаю вам два маленьких томика моих свободных часов. Они всякие, есть методистский гимн для воскресений и фарс для субботнего вечера. Пожалуйста, дайте им место на вашей полке. Пожалуйста, примите маленький томик, дубликат которого у меня есть, чтобы я мог вернуть равное количество вашим приятным подаркам.

Думаю, я обязан вам сонетом в «Лондоне» за август.

С тех пор как я видел вас, я был во Франции и ел лягушек. Самые приятные маленькие кроличьи штучки, которые вы когда-либо пробовали. Обязательно поищите их. Пусть миссис Клер отделит задние лапки, отварите их просто, с петрушкой и маслом. Передние лапки не так хороши. Она может позволить им ускакать самим.

Искренне ваш,

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ. [Джон Клер (1793–1864) был поэтом из Нортгемптоншира, которому «Лондонский журнал» принес славу. Октавиус Гилкрист сыграл для него ту же роль, что Капелл Лофт для Блумфилда. Его первый том, «Стихи, описывающие сельскую жизнь и пейзажи», был опубликован в январе 1820 года; следующий, «Деревенский менестрель», в сентябре следующего года. Вероятно, их он и послал Лэмбу. Хелпстон был местом рождения Клера. Два маленьких ответных тома Лэмба были его «Работами». Сонет в августовском «Лондонском журнале» не был подписан Клером. Он гласит: —

ЭЛИИ

ЭЛИЯ, твои грезы и видения Для сердца, полного забот, — сладкое наслаждение; Дикие, как тайна восхитительных снов, Мягкие, как тоска по любви, что была вновь: Как записи прошлых дней, их память танцует Среди прохладных чувств, что разум зрелости дарует, Как неземные видения романов, Населенные сладкими и нерожденными вещами; — И все же твои темы твою нежную ценность возвышают! Так пробуди снова нежнейшие струны своей дикой арфы, Пой, сладкий Бард, пусть сказочные любви снова Улыбаются в твоих снах, с ангельским восторгом; Ярко над нашими душами прольется небесный напев Сквозь тусклый мрак земных реальностей.

Клер адресовал Лэмбу сонет о его «Драматических образцах», который был напечатан в «Ежегоднике» Хоуна в 1831 году.

Здесь должно быть письмо Лэмба Эйртону от 5 сентября 1822 года, касающееся «пьяной головы» автора и потери памяти.

Здесь должно быть письмо Лэмба миссис Джеймс Кенни от 11 сентября 1822 года, в котором Лэмб пишет, что Мэри Лэмб благополучно добралась домой из Франции и что ей не удалось провезти контрабандой жилет Крэбба Робинсона. Он добавляет, что таможенники не могли понять, как жилет с пометкой «Генри Робинсон» может быть частью одежды мисс Лэмб. В конце письма есть очаровательная записка маленькой девочке миссис Кенни, Софи, которую Лэмб называет своей дорогой женой. Он уверяет ее, что те несколько коротких дней супружеского счастья, которые он провел с ней среди груш и абрикосов Версаля, были одними из самых счастливых в его жизни.]

ПИСЬМО 290

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БЕРНАРДУ БАРТОНУ India House, 11 Sept. 1822.

Дорогой сэр, — Вы прискорбно неверно поняли меня, если предполагаете, что я хотел приписать какую-либо непоследовательность (в вашем написании стихов) вашему религиозному исповеданию. Не помню, что я сказал, но это было сказано шутливо, я уверен. Одна из моих легкомысленностей, к которым вы не так привыкли, как мои старые друзья. Я, вероятно, думал о том, в каком свете такое ваше увлечение предстало бы перед квакерами, и вложил их возражение в свои собственные глупые уста. Я бы съел свои слова (при условии, что они были бы написаны не на очень грубой бумаге), чем стал бы лить холодную воду на ваше и мое когда-то безобидное занятие. Я прочитал «Наполеона» и остальное с восторгом. Мне они нравятся за то, что они есть, и за то, чем они не являются. Меня тошнит от современной напыщенности и байронизма, и ваша простая квакерская красота пленила меня. Это все полезные лакомства, да, и вкусные тоже, и притом квакерские. Если бы я был Джорджем Фоксом, а Джордж Фокс — цензором печати, они получили бы мой абсолютный IMPRIMATUR (разрешение на печать). Надеюсь, я развеял это впечатление.

Я, как и вы, узник письменного стола. Я прикован к этой галере тридцать лет, долгий срок. Я почти сросся с деревом. Если я не поэт воображения, то, уверен, я поэт фигуральный. Позволяют ли «Друзья» каламбуры? Словесные двусмысленности? — их несправедливо обвиняют в этом, и я сделал все возможное в «Несовершенных симпатиях», чтобы оправдать их.

Я очень устал от клерковской работы, но нет никакого лекарства. Видели ли вы сонет на эту тему в «Экзаминере»? —

«Кто первым изобрел Труд — и привязал свободный И праздничный радующийся дух К вечно преследующей настойчивости Дел, в зеленых полях и в городе — К плугу — станку — наковальне — лопате — и, о, печальней всего, К этой сухой каторге мертвого дерева стола? Кто, как не Существо Неблагословенное, чуждое добра, Сатана без субботы! тот, кто свою безрадостную Работу вечно выполняет среди вращающихся огней, Что кружатся и кружатся неисчислимо — Ибо гнев Божественный сделал его подобным колесу — В том красном царстве, откуда нет возврата; Где, трудясь и суетясь вечно и всегда, Он и его Мысли хранят задумчивый рабочий день».

Ч. Л. Я полагаю, что выраженное выше чувство будет почти вашим собственным, выражение его, вероятно, не так хорошо подошло бы последователю Джона Вулмана. Но я не знаю, является ли диаволизм частью вашего вероучения, или где вообще найти изложение вашего вероучения. В чувствах и вопросах, не являющихся догматическими, я надеюсь, что я наполовину квакер. Поверьте мне, с большим уважением, ваш

Ч. ЛЭМБ. Я всегда буду рад видеть вас или получить от вас известие. —

[Это первое из писем к Бернарду Бартону (1784–1849), клерку в банке в Вудбридже, в Саффолке, который был известен как поэт-квакер. Лэмб встретил его на обеде «Лондонского журнала» в 13 Ватерлоо-Плейс и, по-видимому, сказал что-то о квакерах и поэзии, что Бартон, обдумав это, принял слишком серьезно. Бернард Бартон уже был автором четырех томов поэзии, из которых «Наполеон и другие стихи» был последним, опубликованным в 1822 году. Эссе Лэмба о «Несовершенных симпатиях» было напечатано в «Лондонском журнале» за август 1821 года. О Джоне Вулмане см. примечание на стр. 93. Сонет «Труд» был напечатан в «Экзаминере» 29 августа 1819 года.]

ПИСЬМО 291

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БАРРОНУ ФИЛДУ 22 сентября 1822 г.

Мой дорогой Ф., — Я строчу наспех в офисе. Фрэнк хочет мое письмо немедленно. Мы с сестрой только что вернулись из Парижа!! Мы ели лягушек. Это было такое угощение! Вы знаете наш монотонный общий уклад. Лягушки — самые приятные, нежные создания — со вкусом кролика. Представьте себе лилипутского кролика! Их фрикасируют; но, по-моему, приготовленные на пару, просто, с петрушкой и маслом, это было бы решением Апиция. Шелли, великий атеист, отправился по воде в вечный огонь! Хант и его молодая поросль остались выброшенными в Пизе, чтобы их усыновил оставшийся дуумвир, лорд Байрон — его жена и 6 детей и их горничная. Какой груз Ион, если бы они тоже пошли ко дну! Единственная польза, которую я могу найти от друзей, это то, что они годятся, чтобы занимать у вас деньги. Отныне я буду общаться только с богатыми мошенниками. Париж — славный живописный старый город. Лондон выглядит жалким и новым по сравнению с ним, как выглядел бы город Вашингтон, увиденный после него. Но у них нет собора Святого Павла или Вестминстерского аббатства. Сена, столь презираемая кокни, как раз такого размера, чтобы протекать через великолепную улицу; дворцы длиной в милю с одной стороны, высокий эдинбургский камень (о, славные антиквариаты!): дома с другой. Темза разъединяет Лондон и Саутарк. У меня ужинал Тальма. Он подобрал, как я полагаю, подлинный портрет Шекспира. Он заплатил за него брокеру около 40 фунтов стерлингов. Он написан на одной половине пары мехов — прекрасная картина, соответствующая голове из фолианта. Меха имеют старые резные крылья вокруг, и вокруг лика начертано, насколько я помню, не разделенное на рифму — я нашел рифму —

«Кого мы здесь имеем, Приклеенного к этим мехам, Как не принца добрых парней, Вилли Шекспира?»

Сверху —

«О, низкая и трусливая удача! Быть здесь приклеенным. — ПОЙНС».

Снизу —

«Нет! скорее славная доля назначена тому, Кто, подобно Всемогущему, едет на ветре. — ПИСТОЛЬ».

Все это старыми резными деревянными буквами. Лицо улыбающееся, милое и интеллектуальное без меры, даже как Он был неизмерим. Это может быть подделка. Они смеются надо мной и говорят, что Ирландия в Париже и выдает портрет Черного Принца. Насколько старое дерево может быть имитировано, я не могу сказать. Ирландия был разоблачен не своими пергаментами, а своей поэзией. Я уверен, что ни один художник по обе стороны Ла-Манша не смог бы нарисовать ничего похожего на лицо, которое я видел. Опять же, ожидал ли бы такой художник и фальсификатор 40 фунтов за вещь, если бы она была подлинной, стоящую 4000 фунтов? Тальма не в секрете, ибо он даже не нашел рифмы в первой надписи. Он едет с ним, и, клянусь «Талабой» Саути, он завоюет всеобщее доверие.

Письмо нужно, и я нужен. Представьте, что пробел заполнен всякими добрыми словами.

Наши совместные сердечные воспоминания вам обоим. Ваш, как всегда,

Ч. ЛЭМБ. [Фрэнк был Фрэнсис Джон Филд, брат Баррона Филда, в Ост-Индской компании.

Шелли утонул 8 июля 1822 года.

Тальма был Франсуа Жозеф Тальма (1763–1826), великий французский трагик. Лэмб, представленный Джоном Говардом Пейном, видел его в «Регуле», но, не понимая французского, был лишь умеренно заинтересован. «Ах», — сказал Тальма в рассказе Джеймса Кенни, напечатанном в «Пик-Нике» Генри Анджело, — «я был не очень счастлив сегодня вечером; вы должны увидеть меня в «Сцилле»». «Incidit in Scyllam, qui vult vitare Charybdiro» (Попадает в Сциллу тот, кто хочет избежать Харибды), — сказал Лэмб. «Ах, вы мошенник; вы великий мошенник», — был ответ Тальмы. Тальма купил пару мехов с головой Шекспира на них. Вера Лэмба в подлинность этого портрета была ошибочной, как покажет следующий отчет из «Журнала Чемберса» за 27 сентября 1856 года: —

Примерно в конце прошлого века некий Зинке, художник малоизвестный, но внук знаменитого эмальера с тем же именем, изготовил десятки поддельных Шекспиров... Самое известное из произведений Зинке — это хорошо знакомый «Шекспир Тальма», ради которого нежный Чарльз Лэмб совершил паломничество в Париж; а когда увидел его, опустился на колени и поцеловал с идолопоклонническим благоговением. Зинке написал его на панели большего размера, чем требовалось для картины, а затем обрезал лишнее дерево так, чтобы оставшаяся часть приняла форму мехов... Вероятно, Зинке думал о «музе огня», когда прибег к этому странному способу «раздуть ветер» (raising the wind); но заработал он на этом мало, ибо торговец, в чьи руки попала картина, продал ее как диковинку, а не как подлинный портрет, за 5 фунтов. Покупатель, будучи человеком изобретательным и более падким до денег, чем до диковинок, сфабриковал серию писем к сэру Кенелму Дигби и от него, и, перебравшись во Францию, «подбросил» — это сленговый термин, используемый среди менее честных представителей братства торговцев древностями — картину и письма в старом замке близ Парижа. Разумеется, сообщнику удалось обнаружить «находку» в присутствии свидетелей, и последовавший за этим ажиотаж был велик. Сэр Кенелм Дигби был во Франции в царствование Карла I, и фиктивная переписка доказала, что картина была подлинной и была написана по приказу королевы Елизаветы на крышке ее любимых мехов!

Действительно, кажется, что чем абсурднее обман, тем лучше он удается. Весь Париж был в восторге от обладания подлинным Шекспиром, в то время как лондонские любители были в отчаянии от того, что такое сокровище потеряно для Англии. Изобретательный делец вскоре нашел покупателя, и высокая цена вознаградила его за труды. Но это еще не все. Счастливый покупатель отнес свое сокровище Рибе, лучшему парижскому реставратору картин того времени, чтобы тот его почистил. Рибе принялся за работу; но можно представить его удивление, когда поверхностный импасто Зинке смылся под губкой, и Шекспир превратился в женщину в высоком головном уборе, украшенном синими лентами.

В ярости покупатель прибежал к продавцу. «Давайте обсудим это дело спокойно, — сказал последний, — меня обманули так же, как и вас: давайте сохраним это в тайне; если мы расскажем об этом публике, весь Париж и даже Лондон будут смеяться над нами. Я верну вам деньги и заберу картину обратно, если вы наймете Рибе, чтобы он восстановил ее в том же виде, в каком она была, когда вы ее получили». Это справедливое предложение было принято, и Рибе восстановил картину; но поскольку он был более искусным художником, чем Зинке, он значительно улучшил ее, и это улучшение было приписано его мастерству как чистильщика. Секрет был сохранен, и картина, улучшенная чисткой, снова появилась на рынке, и Тальма, великий трагик, приобрел ее по еще более высокой цене, чем та, что была уплачена первым покупателем. Тальма высоко ценил ее, заключил в футляр из сафьяна и золота и впоследствии отказался продать за 1000 наполеонов; и даже когда наконец вся ее история была раскрыта, он все равно берег ее как подлинную реликвию великого барда.

С любезного разрешения мистера Б. Б. Макджорджа, владельца и письма, и мехов, я смог дать репродукцию портрета в своем большом издании.

Айрленд был автором «Вортигерна», поддельной пьесы, приписываемой Шекспиру.]

ПИСЬМО 292

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОНУ ХОВАРДУ ПЕЙНУ [Осень, 1822 г.]

Дорогой Пейн, мой друг и сослуживец, мистер Уайт (славный малый), собирается в ваши края, и я охотно бы его сопровождал, но вынужден вместо этого послать частицу себя — стихи и прозу, большей частью 20-30-летней давности, каков я был тогда, а я не сильно изменился.

Париж, о котором я едва ли знал, нравится ли он мне, когда я был в нем, теперь для меня объект немалой важности. Я хочу поехать в Сад растений (правильно ли это, Луиза?), с вами на кладбище Пер-Лашез, в Морг и ко всем прочим сентиментальностям. Как поживает Тальма и его (мой) дорогой Шекспир?

N.B. — Мой друг Уайт знает Париж досконально и не нуждается в гиде. Мы нуждались и имели его. Мы оба присоединяемся к благодарностям. Помните ли вы девушку в синем шелковом платье (англичанку) в Люксембургском саду, которая, казалось, не очень-то обращала внимание на картины, которая влюбилась в вас и в которую влюбился я — любопытная, пытливая, занятная красавица — где она?

Ваш покорный слуга,

ШАРЛЬ АНЬО, псевдоним Ч. ЛЭМБА.

Гиши здоров и как обычно. Он кажется слепым ко всем различиям в жизни, кроме различий полов. Привет Кенни и Пулу.

[Джон Ховард Пейн (1792-1852) родился в Нью-Йорке. Он начал свою жизнь как актер в 1809 году в роли Юного Норвала в «Дугласе» и дебютировал в Англии в 1813 году в той же роли. Несколько лет он жил либо в Лондоне, либо в Париже, где среди его друзей были Вашингтон Ирвинг и Тальма. Он написал ряд пьес, и в одной из них, «Клари, или Миланская дева», есть песня «Home, Sweet Home» на музыку Бишопа, которой он обязан своим бессмертием. Пейн умер в Тунисе, где был американским консулом, в 1852 году, и когда в 1883 году его перезахоронили в Вашингтоне, это было как автора «Home, Sweet Home». Он, по-видимому, был обаятельным, но несчастливым человеком, которого стоило узнать, чтобы полюбить.

Мистер Уайт был Эдвардом Уайтом из Ост-Индской компании, которому Лэмб, вероятно, отправил экземпляр издания своих «Сочинений» 1818 года. Луиза была Луизой Холкрофт. Гиши, возможно, был французом, упомянутым Крэббом Робинсоном, с которым Лэмбы путешествовали во Францию. Пул, я полагаю, был Джоном Пулом, драматургом, автором бурлескных пьес в «Лондонском журнале», а позже — «Пола Прая», который, вполне вероятно, он основал на очерке Лэмба «Том Прай».]

ПИСЬМО 293

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БЕРНАРДУ БАРТОНУ [Датировано в конце: 9 октября 1822 г.]

Дорогой сэр, мне стыдно, что я не поблагодарил вас раньше за ваше письмо и стихотворение. Я нахожу последнее очень умеренным, очень серьезным и очень своевременным. Я не думаю, что оно обратит в свою веру клуб в Пизе, и не думаю, что оно удовлетворит фанатиков по нашу сторону воды. Что-то вроде пародии на песню Ариэля понравилось бы им больше.

На пять саженей вглубь лежит атеист, Из костей его сделаны кости ада. —

У меня нет времени или фантазии, чтобы дописать остальное. Я искренне сочувствую вам в вашем печальном заточении. Из Времени, Здоровья и Богатства первое по порядку не последнее по значимости. Богатство хорошо главным образом потому, что дает нам Время. Какой груз утомительных тюремных часов мне [приходится] оглядывать назад и вперед, как будто вычеркнутых из жизни — и жало в том, что шесть часов каждый день у меня нет дела, которое я не мог бы сократить до двух, если бы мне позволили работать сдельно. Я буду рад услышать, что ваше огорчение уменьшилось.

Шелли я видел однажды. Его голос был самым противным писком, который когда-либо меня мучил, в десять тысяч раз хуже, чем у лауреата, чей голос — худшая часть в нем, если не считать его лауреатства. Лорд Байрон выступает против него в понедельник в пародии (я полагаю) на «Видение суда», в последнем из которых, я думаю, Поэт не очень-то показал себя. Награждать его Небом и Адом в той самонадеянной манере, в какой он это сделал, было проявлением бестактности, столь же плохой, как и шеллизм.

Я возвращаю скудное письмо. Раньше я был великим писакой в этом роде, но моя рука не в порядке. Если бы я сказал, что и голова тоже, я бы не сильно ошибся, но я не буду рассказывать небылицы о себе. Поэтому я закончу (после моей лучшей благодарности, с надеждой увидеть вас снова когда-нибудь в Лондоне), прося вас принять это письмецо вместо письма — зайчонок (leveret) — лучший подарок, чем взрослый заяц, а короткие неприятности (как гласит старое оправдание) — самые лучшие.

Я слышал, что Ч. Ллойд здоров и вернулся к своей семье. Думаю, вам будет приятно это услышать.

Остаюсь, дорогой сэр, искренне ваш

Ч. ЛЭМБ. Ост-Индская компания 9 окт. 22 г.

[Бартон только что опубликовал свои «Стихи на смерть П. Б. Шелли», плач по неверно примененному гению. Клуб в Пизе относился в частности к Байрону, Ли Ханту и Трелони. Трелони поместил три строки из песни Ариэля в «Буре» на памятнике Шелли; но знал ли об этом Лэмб, или его выбор соперничающих строк — совпадение, я не знаю. Трелони выбрал строки:—

Ничего в нем не истлеет, Но морской переменой повеет В нечто богатое и странное.

Нет других свидетельств о встрече Лэмба с Шелли, который, кстати, горячо восхищался сочинениями Лэмба, особенно «Школой миссис Лестер» (см. письмо к Бартону от 17 августа 1824 г.).

«Видение суда» Байрона, бурлеск на одноименную поэму Саути, было напечатано в «Либерале» за 1822 год.]

ПИСЬМО 294

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — Б. Р. ХЕЙДОНУ Ост-Индская компания, 9 октября 1822 г.

Дорогой Хейдон, беднягу Годвина выставили из его дома и дела на Скиннер-стрит, и если он не выплатит двухлетнюю задолженность по арендной плате, у него конфискуют весь товар, мебель и т. д. его нового дома (на Стрэнде), когда начнется срок. Мы пытаемся собрать для него подписку. Моя цель в этом письме — просто спросить вас, является ли это делом, которое могло бы заинтересовать миссис Куттс в его пользу; и кто, по вашему мнению, лучший человек, чтобы поговорить с ней от его имени. Без помощи в размере от 300 до 400 фунтов стерлингов к тому времени, в начале ноября, он будет разорен. Вы единственный человек из ее знакомых, о ком я могу подумать, и, возможно, если не вы сами, то порекомендуете человека, наиболее способного повлиять на нее. Шелли обязался освободить его от всех требований, и он ушел в пучину неплатежеспособным.

Искренне ваш,

Ч. ЛЭМБ. Следует ли обратиться к сэру Вальтеру и по какому каналу?

[Миссис Куттс, вероятно, была Харриот Меллон, актриса, вдова банкира Томаса Куттса, а впоследствии герцогиня Сент-Олбанс. Она играла роль героини Мелесинды в «Мистере Г.».]

ПИСЬМО 295

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОНУ ХОВАРДУ ПЕЙНУ Четверг [22 октября], 1822 г.

«Али-паша» пойдет. Я отправил сестру в первый вечер, так как сам не смог пойти, и ее отчет о его эффекте был весьма благоприятным. Я видел его вчера вечером — в третий вечер — и он был принят весьма удовлетворительно. Я был печально разочарован в Тэлфорде, который пишет критические статьи в «Таймс» и который обещал свои энергичные услуги; но по какому-то проклятому недоразумению его отправили не в тот театр, и вместо его статьи была подставлена гнуснейшая рецензия на «Али», которая, я уверен, была бы доброй. «Морнинг Геральд» воздала ему должное, не пытаясь его расхваливать. Это отвратительное искажение «Таймс», что Фаррен играл Али как лорда Оглиби. Он изображал немощь тела, но не голоса или цели. Его манера была даже величественной. Величественный старый джентльмен. Его падение на землю, когда было объявлено о смерти его сына, было прекрасно, как все, что я когда-либо видел. Это было так, как если бы его поразила молния. Мисс Фут выглядела беспомощной и прекрасной и очень помогла пьесе. Она идет уверенно, я уверен, еще много вечеров. Право, я был немного разочарован Хассаном, который говорит нам, что существует тем, что отпускает придворные шутки перед Али, но он не произнес ни одной. Во всем остальном, декорациях и механизмах, она была безупречна. Надеюсь, это приведет вас сюда. Я был бы очень рад этому. У меня есть комната для вас, и вы будете заказывать себе обед три дня в неделю. Остальное я должен оставить за собой. Что касается журналов, я могу ручаться за Тэлфорда в «Нью Мансли». Его там не выкинут. Но она утвердилась как фаворит и может обойтись без этих дополнений. Я жажду обсудить с вами картину Шекспира. Мои сомнения в том, что это подделка, в основном покоятся на качестве картины. Меха могли быть сфабрикованы, но откуда взялся художник? Айрленд — искусный художник — или кто-то из сообщников Айрленда? — но мы обсудим это, надеюсь. «Нью Таймс», я понимаю, была благосклонна к «Али», но я ее не видел. Я осознаю отсутствие метода в этом письме, но я был лишен связующего органа из-за привычки, которую я приобрел после отъезда из Парижа, пить слишком много крепких спиртных напитков по вечерам. Я должен вернуться к отелю «Европа» и Макону.

Как Кенни? Видели ли вы моего друга Уайта? Что делает Пул и т. д.? Не пишите, а приезжайте и ответьте мне.

Погода очаровательная, и в Лондоне можно увидеть русалку. У вас может не быть возможности осмотреть такую «Poisarde» еще раз в десять столетий.

Моя сестра присоединяется ко мне в надежде увидеть вас.

Искренне ваш,

Ч. ЛЭМБ. [Лэмб познакомился с Джоном Ховардом Пейном, американским драматургом, у Кенни во Франции. «Али-паша», мелодрама в двух актах, была поставлена в Ковент-Гардене 19 октября 1822 года. Она шла в общей сложности шестнадцать вечеров. Уильям Фаррен играл героя. Лорд Оглиби, старомодный щеголь, — персонаж «Тайного брака» Колмана и Гаррика. Мисс Фут играла Елену. См. примечания к письму выше для других ссылок.]

ПИСЬМО 296

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — Б. Р. ХЕЙДОНУ Вторник, 29-е [октября, 1822 г.].

Дорогой Х., я написал очень почтительное письмо сэру У. С. Годвин не писал, потому что он оставляет все своему комитету, как я объясню вам. Если эта негодная погода продержится, вы увидите только одного из нас в тот день.

Ваш, с большой благодарностью,

Ч. ЛЭМБ. ПИСЬМО 297

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — СЭРУ ВАЛЬТЕРУ СКОТТУ Ост-Индская компания, Лондон,

29 октября 1822 г.

Дорогой сэр, я должен поблагодарить вас за ваше любезное внимание к моему обращению к мистеру Хейдону. Я передал ваш проект комитету мистера Г[одвина] как анонимный взнос через меня. Мистер Хейдон просил передать вам свою благодарность и наилучшие пожелания, но хотел, чтобы я написал вам по этому случаю. Я не могу обойти молчанием ваши добрые слова в мой адрес. Вряд ли я когда-нибудь окажусь в Шотландии, но если это когда-нибудь случится, я буду горд засвидетельствовать вам свое почтение на вашей земле. Мое пренебрежение к пустошам и высокогорьям — если я говорил что-то подобное в полушутку — вы должны списать на часть старой лисьей политики. Я должен извлекать максимум из того места, к которому прикован, и утешать себя своей плоской судьбой, как могу. Я очень хорошо знаю, что наши кротовые холмики — не горы, но я должен лелеять их и делать их такими большими и красивыми, как могу, чтобы мы оба были довольны. Позвольте мне выразить удовольствие, которое я испытываю по поводу предоставленной мне возможности написать вам, и подписаться, дорогой сэр, вашим обязанным и почтительным слугой,

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ. [См. примечание к письму Годвину выше. Лэмб и Скотт никогда не встречались. Тэлфорд, однако, говорит нам, что «он часто с благодарностью и удовольствием вспоминал обстоятельства, при которых видел его однажды на Флит-стрит. Человек в одежде механика остановил его прямо у ворот Иннер-Темпл и сказал, приподняв шляпу: «Прошу прощения, сэр, но, возможно, вы хотели бы увидеть сэра Вальтера Скотта; это он только что переходит дорогу»; и Лэмб заикаясь выразил свою сердечную благодарность своему поистине гуманному информатору».

Мистер Лэнг недавно обнаружил, что также в 1818 году или около того сэр Вальтер приглашал Лэмба в Абботсфорд.]

ПИСЬМО 298

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ТОМАСУ РОБИНСОНУ [Датировано в конце: 11 ноября 1822 г.]

Дорогой сэр, мы должны поблагодарить вас или миссис Робинсон — ибо я думаю, ее имя было на адресе — за лучшего поросенка, которого я, самый ярый любитель свинины, когда-либо пробовал. Приготовление и соус были признаны несравненными двумя друзьями, которым посчастливилось заглянуть к нам на обед вчера, но я не должен смешивать похвалы моему повару с моими благодарностями; позвольте мне лишь сказать, что она и мы отдали должное вашему поросенку. Я должен был бы распространяться о хрустящей корочке — приготовленной в самый раз — но боюсь, миссис Кларксон, которая, как я слышу, у вас, сочтет меня эпикурейцем. Достаточно того, что вы отбили у меня аппетит к вареной баранине на некоторое время. Ваш брат Генри отведал холодные остатки — по которым он мог бы догадаться, каков он был горячим.

Вместе с нашими благодарностями, пожалуйста, передайте наши добрые пожелания миссис Робинсон и вышеупомянутой леди.

Ваш обязанный слуга

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ. Ост-Индская компания

11 нояб. 22 г.

[Это письмо адресовано Р. Робинсону, эсквайру, Бери, Саффолк, но я думаю, нет сомнений, что получателем был Томас Робинсон.

Томас Робинсон из Бери-Сент-Эдмундс был братом Генри Крэбба Робинсона. «Рассуждение о жареном поросенке» Лэмба было напечатано в «Лондонском журнале» в сентябре 1822 года, и этот поросенок был одним из первых многих подобных подарков, которые он получил.]

ПИСЬМО 299

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОНУ ХОВАРДУ ПЕЙНУ Wednesday, 13 November, '22.

Дорогой П., из-за неудобства иметь два жилья я получил ваше письмо не так скоро, как следовало бы. Ост-Индская компания — мой надлежащий адрес, где я уверенно бываю в первой половине дня. Как только я его получил, я адресовал письмо для ознакомления Кемблу моему другу Генри Робертсону, казначею театра Ковент-Гарден. У него была конференция с Кемблом, и результат таков, что Робертсон от имени руководства подтвердил мне полное ратифицирование вашей сделки: 250 фунтов стерлингов за «Али», «Рабов» и еще одну пьесу, которую они не получили. Он заверяет меня, что все будет выплачено вам, или пропорционально за две первые, как только казна позволит. Он предложил написать то же самое вам, если я пожелаю. Он думает, что через месяц или около того они смогут ликвидировать ее. Он уверен, что никакой хитрости против вас не замышлялось, так как изменения мистера Планше, которые были пустяковыми, вовсе не рассматривались как влияющие на вашу сделку. Что касается авторских прав на «Али», он был того мнения, что денег за них не дадут, так как «Али» совсем отложен. После этого объяснения вы не подумаете печатать две копии вместе в порядке взаимных обвинений. Он рассказал мне секрет двух «Галерных рабов» в Друри-Лейн. Эллистон, если его правильно информировали, нанял Пула перевести ее, но до того, как перевод Пула прибыл, обнаружив, что она выходит в Ковент-Гардене, он приобрел копии двух отдельных переводов ее в Лондоне. Так что вы видите, здесь четыре перевода, считая ваш. Я боюсь, что авторские права на нее не будут получены, ибо любой может напечатать ее, и любой напечатал. Ваша шла семь вечеров, и Р. придерживается мнения, что она не превысит по количеству вечеров вечера «Али» — около тринадцати. Но ваше полное право на сделку с руководством признается им официально в полной мере. Он дал мне всякую надежду, что деньги будут выделены, как только они смогут их выделить. Он сказал «месяц или два», но, казалось мне, имел в виду около месяца. Новая леди выходит в роли Джульетты, на которую они очень уверенно рассчитывают для пополнения своей казны. Робертсон — очень хороший малый, и я могу положиться на его заявление. Если у вас есть еще пьесы и вы хотите получить на них авторские права, я худший человек для переговоров с любым книготорговцем, так как меня обманывали все, с кем я имел дело (кроме Тейлора и Хесси — но они не публикуют театральные пьесы), и я не знаю, как за это взяться или к кому обратиться. Но если бы у вас не было лучшего переговорщика, я бы знал минимум, на который вы рассчитываете, так как я не хотел бы заключать сделку от себя, будучи (после герцога Веллингтона) худшим из всех переговорщиков. Я узнал от Робертсона, что вы писали Бишопу по этому вопросу. Называли ли вы что-нибудь об авторских правах на «Рабов»? Р. думает, что ни один издатель не заплатит за них, и вы не рискнули бы на свой счет. Это чисто деловое письмо, поэтому я просто пошлю свою любовь моей маленькой жене в Версаль, ее дорогой матери и т. д.