«Элия и Последние эссе Элии»

Стр. 169, строка 16. Эдвин. Это, вероятно, был Джон Эдвин-старший (1749–1790). Но мог иметься в виду Джон Эдвин-младший (1768–1805). Он был хорошо известен в роли Нипперкина, одной из ролей Мандена.

Стр. 169, строка 21. Фарли… Найт… Листон. Чарльз Фарли (1771–1859), в основном известный как создатель пантомим Ковент-Гардена; Эдвард Найт (1774–1826), эксцентричный маленький комик; Джон Листон (1776?–1846), чью шуточную биографию написал Лэм (см. том I).

Стр. 169, 7-я строка снизу. Сэр Кристофер Карри… Старый Дорнтон. Сэр Кристофер в «Инкле и Ярико» младшего Колмана; старый Дорнтон в «Дороге к краху» Холкрофта.

Стр. 170, строка 6. Сапожник из Престона. Пьеса, основанная на «Укрощении строптивой» Чарльза Джонсона, написанная в 1716 году.

ПОСЛЕДНИЕ ЭССЕ ЭЛИИ

Стр. 171. ПРЕДИСЛОВИЕ.

«Лондонский журнал», январь 1823 года, где оно называлось «Характер покойного Элии. Другом». Подписано Фил-Элия. Лэм не перепечатывал его в течение десяти лет, а затем с определенными купюрами.

В «Лондонском журнале» «Характер» начинался так:—

“ХАРАКТЕР ПОКОЙНОГО ЭЛИИ “ДРУГОМ “Этот джентльмен, который последние несколько месяцев находился в упадке, наконец отдал свою последнюю дань природе. Он прожил как раз достаточно долго (это было то, чего он желал), чтобы увидеть свои статьи собранными в том. Страницы ЛОНДОНСКОГО ЖУРНАЛА отныне не будут знать его больше.

“Ровно в двенадцать прошлой ночью его странный дух отошел, и колокола церкви Святой Невесты проводили его вместе со старым годом. Скорбные вибрации были пойманы в столовой его друзей Т. и Х.; и компания, собравшаяся там, чтобы встретить еще одно Первое января, прервала свои пиршества на полуслове и замолчала. Янус плакал. Кроткий П. прошептал о своем намерении посвятить Элегию; и Аллан К., благородно забыв о несправедливостях своих соотечественников, поклялся в Мемуарах его манам, полных и дружеских, как Сказка Лиддал-кросса.”

«Элия» только что была опубликована, когда появилась эта статья, и, вероятно, серьезным намерением Лэма было прекратить серию. Его, однако, убедили продолжить. Т. и Х. были Тейлор и Хесси, владельцы «Лондонского журнала». Янус был Янус Флюгер, Томас Гриффитс Уэйнрайт; П. был Брайан Уоллер Проктер, или Бэрри Корнуолл, который впоследствии написал жизнь Лэма, а Аллан К. был Аллан Каннингем, который называл себя «Налла» в «Лондонском журнале». «Двенадцать сказок Лиддал-кросса» выходили в журнале в 1822 году.

Стр. 171, 9-я строка снизу. Предыдущее эссе. В «Лондонском журнале» «его третье эссе», ссылаясь на «Госпиталь Христа тридцать пять лет назад».

Стр. 172, строка 7. Мой покойный друг. Открывающие предложения этого абзаца, по-видимому, были намеренно смоделированы, как, впрочем, и все эссе, по образу характера Йорика у Стерна в «Тристраме Шенди», том I, глава XI.

Стр. 172, 12-я строка снизу. С ним было как повезет. Каноник Эйнджер отметил, что описание Лэмом самого себя в компании подтверждается Хэзлиттом в его эссе «О политиках кофейни»:—

Я, однако, признаю, что упомянутый Элия — худшая компания в мире в плохой компании, если мне будет позволено, что в хорошей компании он почти лучший из всех возможных. Он один из тех, о ком можно сказать: “Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты”. Он — создание симпатии и оправдывает любое мнение, которое вы, кажется, имеете о нем. Он не может выйти за пределы представлений круга; и неизменно действует вверх или вниз до точки утонченности или вульгарности, на которую они его настраивают. Он, кажется, находит удовольствие в преувеличении предубеждений незнакомцев против него; гордость в подтверждении предрассудков друзей. На какой бы шкале интеллекта он ни находился, он настолько же оживлен или глуп, насколько могут быть остальные. Если вы считаете его странным и нелепым, он становится все более и более таковым каждую минуту, à la folie, пока не становится чудом, на которое все глазеют — поставьте его против остроумного и сообразительного человека, и он светлеет все больше и больше…

Свидетельство П. Г. Патмора также подтверждает это:—

Для тех, кто не знал его или, зная, не ценил или не мог оценить, Лэм часто сходил за нечто среднее между имбецилом, скотом и шутом; и первое впечатление, которое он производил на обычных людей, всегда было неблагоприятным — иногда до насильственной и отталкивающей степени.

Стр. 174, строка 3. Некоторые из его сочинений. В «Лондонском журнале» эссе на этом не заканчивалось. Оно продолжалось:—

“Он оставил после себя имущество. Конечно, то немногое, что осталось (в основном в индийских облигациях), переходит к его кузине Бриджит. В его письменном столе было найдено несколько критических диссертаций, которые были переданы редактору этого журнала, в котором, как следует надеяться, они вскоре появятся, сохраняя его привычную подпись.

“Он сам недвусмысленно намекал, что его работа была в государственном учреждении. Джентльмены из экспортного отдела Ост-Индской компании простят меня, если я признаю готовность, с которой они помогли мне в извлечении его немногих рукописей. Они самым любезным образом указали на стол, за которым он был посажен в течение сорока лет; показали мне увесистые тома цифр, написанные его собственной удивительно аккуратной рукой, которые, более правильно, чем его немногие печатные трактаты, можно было бы назвать его “Сочинениями”. Они казались привязанными к его памяти и повсеместно хвалили его мастерство в бухгалтерии. Кажется, он был изобретателем какой-то бухгалтерской книги, которая должна была сочетать точность и достоверность итальянской двойной записи (я думаю, они называли это так) с краткостью и легкостью какой-то новой немецкой системы — но я не в состоянии оценить ценность этого открытия. Я часто слышал, как он выражал теплое отношение к своим коллегам по службе и как удачливым он считал себя, что его судьба была брошена среди них. В этих клерках (говорил он) больше смысла, больше дискуссий, больше проницательности и даже таланта, чем в два раза большем количестве авторов по профессии, с которыми я общался. Он иногда оживлялся, вспоминая “старые дни Ост-Индской компании”, когда он общался с Вудроффом, и Виссетом, и Питером Корбетом (потомком и достойным представителем, за вычетом святости, старого шутника епископа Корбета), и Хулом, который перевел Тассо, и Бартлеми Брауном, чей отец (Боже, прости его за это) модернизировал Уолтона — и хитрым, сердечным старым Джеком Коулом (Король Коул, называли его в те дни), и Кампом, и Фомбеллем — и миром избранных духов, больше, чем я могу вспомнить по именам, которые общались в те дни с Джеком Барреллом (бонвиваном Южно-Морской компании), и маленьким Итоном (говорят, что он был факсимиле Поупа — он был миниатюрой джентльмена), который был кассиром под его началом, и Дэном Войтом из Таможни, который оставил знаменитую библиотеку.

«Что ж, Элия ушел — насколько мне известно, чтобы воссоединиться с ними, — и эти жалкие следы его пера — все, что у нас осталось в доказательство этого. Как мало остается от самых многословных авторов! Из всего, что они говорили или делали при жизни, — лишь несколько сверкающих слов! Его «Эссе» нашли своих почитателей, когда выходили по отдельности; они вполне успешно прокладывали себе путь в толпе поодиночке; как их воспримут теперь, когда они собраны воедино, — вопрос к издателям, которые рискнули таким образом свести в одно целое его «сплетенные воедино безумства».

«ФИЛ-ЭЛИЯ». Этот отрывок требует некоторых пояснений. Кузина Бриджит, разумеется, была Мэри Лэм. — Лэм повторил шутку о своих «Сочинениях» в своей «Автобиографии» (см. том I) и в «Человеке на пенсии». — Некоторые сведения о старых клерках, упомянутых Лэмом, сохранились до сих пор, но о других я ничего не могу найти. Действительно ли Питер Корбет происходил от епископа, мы не знаем, но остроумный епископ Корбет — это Ричард Корбет (1582–1635), епископ Оксфорда и Норвича, чье жизнелюбие было знаменито и который написал «Прощание фей». Джон Хул (1727–1803), переводивший Тассо и написавший биографию Скотта из Амвелла и ряд других работ, был главным аудитором в конце своей службы в Ост-Индской компании. Он вышел в отставку около 1785 года, когда Лэму было десять лет. В письме к Кольриджу от 5 января 1797 года Лэм называет Хула «великой гордостью и украшением Ост-Индской компании» и говорит, что нашел Тассо в переводе Хула «более пресным, чем самое слабое пиво, скисшее на солнце». Модернизатором Уолтона был Мозес Браун (1704–1787), чье издание «Искусного рыболова» 1750 года было предпринято по предложению доктора Джонсона.

* * * * *

Стр. 174. БЛЕЙКСМУР В Г-ШИРЕ

«Лондонский журнал», сентябрь 1824 г.

Этим эссе Лэм вернулся в журнал после восьмимесячного отсутствия.

Под Блейксмуром Лэм подразумевал Блейксвер, усадьбу близ Уидфорда в Хартфордшире, где его бабушка, Мэри Филд, много лет была экономкой. Сравните с эссе «Дети-сновидения».

Блейксвер, построенный сэром Фрэнсисом Левенторпом около 1640 года, стал собственностью Плумеров в 1683 году, будучи купленным Джоном Плумером из Нью-Виндзора, который скончался в 1718 году. Усадьба перешла к Уильяму Плумеру, члену парламента от Ярмута на острове Уайт, а впоследствии от Хартфордшира, который умер в 1767 году и, по-видимому, был первым нанимателем миссис Филд. Его вдова и младшие дети оставались в Блейксвере до смерти миссис Плумер в 1778 году, но старший сын, Уильям Плумер, сразу же переехал в Гилстон, особняк в нескольких милях к востоку от Блейксвера, который долгое время ошибочно принимался комментаторами Лэма за Блейксвер. Этот Уильям Плумер, который был членом парламента от Льюиса, Хартфордшира и, наконец, Хайем-Феррерса, а также управляющим Госпиталя Христа, содержал Блейксвер после смерти матери в 1778 году (когда Лэму было три года) точно так же, как и прежде, но дом оставался пустым, если не считать миссис Филд и прислуги под ее началом. Таким образом, миссис Филд стала фактически его хозяйкой, как пишет Лэм в «Детях-сновидениях». Отсюда и возросшее счастье ее внуков, когда они навещали ее. Миссис Филд умерла в 1792 году, когда Лэму было семнадцать. Уильям Плумер умер в 1822 году в возрасте восьмидесяти шести лет, по-видимому, договорившись со своей вдовой, которая осталась в Гилстоне, о том, что Блейксвер должен быть снесен — работы по сносу начались немедленно. Эта дама, урожденная Джейн Гамильтон, впоследствии вышла замуж за некоего мистера Льюина, а затем, в 1828 году, за Роберта Уорда (1765–1846), автора «Тремейна» и других романов, который взял фамилию Плумер-Уорд и о котором, наряду с любопытными подробностями о Гилстон-хаусе, можно прочитать в книге П. Дж. Пэтмора «Мои друзья и знакомые».

Теперь от него не осталось ничего, кроме нескольких холмов, под которыми лежат кирпичи и щебень. Нынешний дом находится в четверти мили позади старого, высоко на холме. Во времена Лэма этот склон холма был известен как «Пустынь», и там, где сейчас лужайка, были регулярные аллеи с подстриженными тисовыми изгородями и кое-где статуи. Ручей, о котором он говорит, — это Эш, протекающий вплотную к стенам старого дома. Стоя там сейчас, среди деревьев, отмечающих его местоположение, легко воссоздать прошлое, описанное в эссе.

«Двенадцать цезарей», гобелены и другие более примечательные ценности Блейксвера, хотя и перевезенные в Гилстон после сноса Блейксвера, там больше не находятся, и их нынешнее местонахождение — загадка. Гилстон был снесен в 1853 году после аукциона, когда все его сокровища были распроданы. Некоторые из них, как я выяснил, были куплены предприимчивым арендатором гостиницы «Старый Рай-хаус» в Броксбурне, но точная идентификация чего-либо сейчас кажется невозможной.

Блейксвер снова описан в «Школе миссис Лестер» в рассказе Мэри Лэм «Юный магометанин». Там «Двенадцать цезарей» упоминаются как висящие на стене, словно медальоны; но мистер Э. С. Боулби говорит мне, что прекрасно помнит «Двенадцать цезарей» в Гилстоне около 1850 года как бюсты, точно так же, как говорит Лэм. В «Розамунд Грей» (см. том I) Лэм описывает блейксверскую «Пустынь». См. также примечания к «Последнему персику» (том I), к «Детям-сновидениям» в этом томе и к «Уходя или ушедшим» (том IV).

У Лэма есть и другие упоминания о Блейксвере и невозвратности его детского счастья там в его письмах. В письме к Саути от 31 октября 1799 года он говорит: «Дорогой Саути, я только что получил твое письмо, вернувшись из Хартфордшира, где провел несколько памятных дней с большим удовольствием. Я описал бы тебе графство, как ты сделал это с Девонширом, но увы! Я плохой писатель в этом деле. Я мог бы рассказать тебе о старом доме со спальней, украшенной гобеленами, где на одной панели изображен «Суд Соломона», а на другой — «Актеон, подглядывающий за купающейся Дианой». Я мог бы рассказать о старом мраморном зале с гравюрами Хогарта и развешанными по стенам мраморными римскими цезарями. Я мог бы рассказать о «Пустыни» и о деревенской церкви, и о том, где покоятся кости моей почтенной бабушки; но есть чувства, которые не поддаются переводу, угрюмые аборигены, которые не желают акклиматизироваться на другой почве. К ним относятся старые семейные лица и сцены младенчества».

И снова, Бернарду Бартону в августе 1827 года: «Ты хорошо описал свой старомодный дедовский зал. Не странно ли, что самые ранние воспоминания каждого связаны с подобным местом. У меня был мой Блейксвер (Блейксмур в «Лондонском журнале»). Ничто так не наполняет ум ребенка, как большой старый особняк… лучше, если незанятый или частично занятый; населенный духами покойных членов графства и мировых судей. Хотел бы я быть похороненным в населенном одиночестве такого дома, с моими чувствами семилетнего ребенка!

«Те мраморные бюсты императоров, казалось, должны были стоять вечно, как они стояли со времен живого Рима в том старом мраморном зале, а я — приобщиться к их долговечности; Вечность существовала, пока я не думал о Времени. Но Время подумало обо мне, и они повержены, и хлеба покрывают место благородного старого жилища и его княжеских садов. Я чувствую себя кузнечиком, который, стрекоча на лужайке, избежал его косы только благодаря своей малости. Даже сейчас он точит одну из своих крошечных бритв, чтобы, возможно, начисто стереть меня. Что ж!»

В письме к Бартону в августе 1824 года, касаясь настоящего эссе, Лэм описывает его как «тщетную попытку… вырванную у меня с медленной болью».

Стр. 175, строка 15 снизу. Миссис Бэттл. В Блейксвере была комната с привидениями, но предположение, что знаменитая миссис Бэттл умерла в ней, вероятно, возникло из внезапного причудливого порыва. Лэм утверждает в «Детях-сновидениях», что эту комнату занимала миссис Филд.

Стр. 177, строка 22. Холмы Линкольна. См. сонет Лэма «О фамилии», том IV. Отец Лэма был родом из Линкольна.

Стр. 177, строка 11 снизу. Те старые У——. Лэм таким образом замаскировал фамилию Плумер. Он не мог иметь в виду Уордов, ибо Роберт Уорд женился на вдове Уильяма Плумера лишь через четыре года после публикации этого эссе.

Стр. 178, строка 2. Моя Элис. См. примечания к «Детям-сновидениям».

Стр. 178, строка 2. Милдред Элия, полагаю. После этих слов в «Лондонском журнале» следовал такой отрывок:

«От нее и от моей страсти к ней — ибо я впервые познал любовь по картине — Бриджит почерпнула намек на те милые причудливые строки, которые ты можешь увидеть, Читатель, если тебе довелось их не видеть, на полях.[1] Но моя Милдред не состарилась, подобно воображаемой Елене».

Эта баллада, написанная в мягкой насмешке над привязанностью Лэма к портрету из Блейксвера, и первое известное стихотворение Мэри Лэм были напечатаны в томе «Джон Вудвил» в 1802 году и в «Сочинениях» в 1818 году.

[Сноска 1: «Высокородная Елена, вокруг твоего жилища, я двадцать лет бродил напрасно: надменная красавица, долг твоего возлюбленного — гордиться своей болью.

«Высокородная Елена, гордо рассказывающая истории о своем холодном презрении; я голодаю, я умираю, теперь ты уступаешь, и я больше не могу жаловаться.

«Эти двадцать лет я жил слезами, вечно пребывая в хмуром взгляде; я питался вздохами, твое презрение — мой хлеб; я погибаю теперь, когда ты стала добра.

«Могу ли я, любивший свою возлюбленную лишь за презрение в ее глазах, могу ли я быть тронут своей возлюбленной, когда она отвечает мне вздохом на вздох?

«В величественной гордости, у моего изголовья, висел портрет высокородной Елены; глухие к моей хвале, мои скорбные песни каждую ночь поются портрету.

«Перед ним я плачу и никогда не сплю, жалуясь ей всю ночь напролет. — Елена, повзрослев, больше не холодная, сказала: «тебя я предпочитаю всем мужчинам»»]

* * * * *

Стр. 178. БЕДНЫЕ РОДСТВЕННИКИ.

«Лондонский журнал», май 1823 г.

Стр. 179, строка 10. Фунт сладостей. После этих слов в «Лондонском журнале» следовало еще одно описательное выражение — «зануда par excellence».

Стр. 181, строка 4. Ричард Амлет, эсквайр. В «Конфедерации» сэра Джона Ванбру — любимая роль Джона Палмера (см. эссе «О некоторых старых актерах»).

Стр. 181, строка 16. Бедный У——. В ключе Лэм отождествляет У—— с Фавеллом, который «ушел из Кембриджа, потому что стыдился своего отца, который был там маляром». Фавелл уже упоминался в эссе о «Госпитале Христа».

Стр. 183, строка 22. В Линкольне. Лэмы, как мы видели, были родом из Линкольншира. Старая вражда между «верхними» и «нижними» мальчиками, по-видимому, теперь утихла, но социальная пропасть между двумя частями города сохраняется.

Стр. 184, строка 11 снизу. Джон Биллет. Вероятно, не настоящее имя. Лэм дает трактирщику в Уидфорде в «Розамунд Грей» фамилию Биллет, хотя на самом деле он был Клемитсон.

* * * * *

Стр. 185. СЦЕНИЧЕСКАЯ ИЛЛЮЗИЯ.

«Лондонский журнал», август 1825 г., где оно называлось «Несовершенная драматическая иллюзия».

Это был, я думаю, последний вклад Лэма в «Лондонский журнал», который становился все более тяжеловесным и менее гостеприимным к веселью. Кто-то, однако, время от времени присылал в него статьи более или менее в духе Элии. В июле 1825 года была статья о вдове Фэрлоп, даме, родственной «Нежной великанше». В сентябре 1825 года было эссе под названием «Печали ** ***» (осла), которое по стилю и сочувствию могло бы быть почти что Лэма, но, думаю, было написано другой рукой. А в январе 1826 года появилась статья о висте с цитатами из миссис Бэттл, намеренно заимствованными у ее создателя. Эти и другие эссе напечатаны в книге мистера Бертрама Добелла «Штрихи к портрету Чарльза Лэма» (1903) с интересными комментариями.

Настоящее эссе в некоторой степени продолжает тему, затронутую в «Искусственной комедии», но его можно рассматривать и как содержащее часть материала обещанного продолжения эссе «О трагедиях Шекспира», которое должно было касаться комических персонажей этого драматурга (см. том I).

Стр. 185, строка 15 снизу. Джек Баннистер. См. примечания к эссе «Старые актеры». Его величайшими ролями были не роли трусов; но его Боб Эйкерс был справедливо знаменит. Сэр Энтони Абсолют и Тони Лампкин были, пожалуй, его главными триумфами. Он покинул сцену в 1815 году.

Стр. 186, строка 24. Гэтти. Генри Гэтти (1774–1844), знаменитый ролями стариков, особенно месье Морбле в «Месье Тонсоне» Монкриффа. Он также был лучшим доктором Каюсом в «Виндзорских насмешницах» своего времени. Он покинул сцену в 1833 году и обосновался в Оксфорде в качестве торговца табаком и рассказчика.

Стр. 186, строка 30. Мистер Эмери. Джон Эмери (1777–1822), лучший исполнитель ролей сельских жителей своего времени. Зекиэль Хоумспен в «Наследнике по закону» Колмана был одной из его великих ролей. Тайк был в «Школе реформ» Мортона, поставленной в 1805 году, и никто никогда не играл его так хорошо. Он также с успехом играл Калибана.

Стр. 187, строка 4 снизу. Очень рассудительный актер. Этого актера я не идентифицировал. Бенджамин Ренч (1778–1843) был лихим комиком, Уиндхемом своего времени. В «Свободном и легком» он играл сэра Джона Фримена.

* * * * *

Стр. 188. ТЕНИ ЭЛЛИСТОНА.

«Журнал англичанина», август 1831 г., где он составлял вместе со следующим эссе одну статью под названием «Воспоминания об Эллистоне».

Роберт Уильям Эллистон (1774–1831), актер и антрепренер, знаменитый своими сценическими любовниками как в комедии, так и в трагедии. Говорили, что его Чарльз Сёрфейс не имел себе равных, и как в «Хотспуре», так и в «Гамлете» он был великолепен. Его последнее выступление состоялось в июне 1831 года, за очень короткое время до его смерти.

Стр. 189, строка 7. Тонкие призраки. В «Лондонском журнале» отрывок гласил:

«Тонкие призраки фигуранток (никогда не бывавшие полными на земле) восхищаются, в то время как вы с поднятым носком воздаете возмездие бестелесным ударом по теневому тылу ненавистного автора, только что прибывшего:—

««казалось, его хвост имел подобие королевского пинка. * * * * * «Но вскоре он исцеляется: ибо духи, которые живут повсюду, жизненно важные в каждой части, а не как бренный человек в кишках, голове или сердце, печени или венах, могут получить в жидкой текстуре смертельную рану не больше, чем жидкий воздух, они живут всем сердцем, всей головой, всем глазом»».

Стр. 189, строка 11 снизу. À la Foppington. В «Рецидиве» Ванбру.

В «Журнале англичанина» статья заканчивалась после «Plaudito, et Valeto» словами: «Твой друг на Земле, хотя ты и потворствовал его проклятию».

Статья была подписана «Мистер Г.», смысл заключался в том, что Эллистон играл мистера Г. в Друри-Лейн в неудачном фарсе Лэма с таким названием в 1806 году.

* * * * *

Стр. 190. ЭЛЛИСТОНИАНА.

См. примечание в начале «Тени Эллистона» выше.

Стр. 190, строка 3 эссе. Мое первое знакомство. Этот абзац был сноской в «Журнале англичанина». Эллистон, согласно его «Мемуарам» Джорджа Реймонда, где в качестве эпиграфа стоит фраза Лэма «Самый радостный из когда-либо воплощенных духов», открыл библиотеку для чтения в Лимингтоне на имя своих сыновей Уильяма и Генри и иногда сам там прислуживал.

Возможно, Лэм навещал Чарльза Чемберса в Лимингтоне, когда увидел Эллистона. Что он действительно видел его там, мы знаем из книги Реймонда, где описан забавный случай, иллюстрирующий бережливость Мандена. Похоже, что Лэм, Эллистон и Манден вместе поехали в Уорикский замок. На обратном пути Манден остановил экипаж прямо за пределами Лимингтона под предлогом, что ему нужно зайти к старому другу — обычная уловка, как объяснил Эллистон, чтобы не присутствовать в гостинице при оплате найма экипажа.

Стр. 191, строка 11. Ренч. См. примечания к «Старым актерам». Ренч сменил Эллистона в Бате и играл те же роли, и в чем-то в той же манере.

Стр. 191, строка 11 снизу. Апеллес… Дж. Д. Апеллес, придворный художник Александра Македонского, как говорили, не позволял ни дню пройти без упражнений с карандашом. Дж. Д. — это Джордж Дайер, с которым мы впервые встретились в «Оксфорде на каникулах».

Стр. 192, строка 6. Рейнджер. В «Подозрительном муже» Ходли, одна из великих ролей Эллистона.

Стр. 192, строка 17 снизу. Сиббер. Колли Сиббер (1671–1757), актер, который был очень тщеславным человеком, создал роль Фоппингтона в 1697 году — его первый большой успех.

Стр. 192, последняя строка. Сент-Данстан… пунктуальные гиганты. Старая церковь Святого Данстана на Флит-стрит имела огромные фигуры, которые били часы и которые исчезли вместе с церковью, снесенной, чтобы освободить место для нынешней, незадолго до 1831 года. Они упоминаются в рассказе Эмили Бартон в «Школе миссис Лестер» (см. том III). Моксон записывает, что Лэм прослезился, когда фигуры убрали.

Стр. 193, строка 6. Друри-Лейн. Друри-Лейн открылся под управлением Эллистона 4 октября 1819 года спектаклем «Дикий овес», в котором он играл Ровера. Он покинул театр банкротом в 1826 году.

Стр. 193, строка 19. …Олимпик. Лэм ошибается в датах. Аренда Эллистоном «Олимпика» предшествовала его правлению в Друри-Лейн. Именно в «Суррей» он удалился после периода Друри-Лейн, поставив там «Черноглазую Сьюзен» Джерролда в 1829 году.

Стр. 193, строка 12 снизу. Сэр А—— К——. Сэр Энтони Карлайл (см. примечание к «Собранию квакеров»).

Стр. 194, строка 7. Вестрис. Мадам Вестрис (1797–1856), великая комедийная актриса, которая была одной из звезд Эллистона в Друри-Лейн.

Стр. 195, строка 6. Латынь. Эллистон был похоронен в церкви Святого Иоанна на Уотерло-роуд, и на стене находится мраморная плита с латинской надписью Николаса Торре, его зятя. Эллистон был племянником доктора Эллистона, магистра колледжа Сидни-Сассекс в Кембридже, который отправил его в школу Святого Павла — не ту, однако, что была основана Колетом, а в школу Святого Павла в Ковент-Гардене. Он предназначался для духовной карьеры.

* * * * *

Стр. 195. ОТДЕЛЬНЫЕ МЫСЛИ О КНИГАХ И ЧТЕНИИ.

«Лондонский журнал», июль 1822 г., где в конце были слова: «Продолжение следует»; но Лэм к этой теме больше не возвращался.

По какой-то странной причине Лэм пропустил это эссе, когда готовил «Элию» к печати. Оно было переиздано только в 1833 году в «Последних эссе».

Стр. 195, эпиграф. «Рецидив». Комедия сэра Джона Ванбру. Лэму нравилась эта цитата. Он использует ее в своем письме о Уильяме Вордсворте-младшем к Дороти Вордсворт от 25 ноября 1819 года; и снова в своих «Воспоминаниях о сэре Джеффри Данстане» (см. том I).

Стр. 195, внизу. Я могу читать все, что называю книгой. В письме к Вордсворту в августе 1815 года Лэм говорит: «Что может написать любой человек, то, конечно, могу прочитать и я».

Стр. 195, последняя строка. Карманные книги. В «Лондонском журнале» Лэм добавил в скобках «за исключением литературных», имея в виду «Литературную карманную книгу», которую Ли Хант выпускал ежегодно с 1819 по 1822 год.

Стр. 196, строка 2. Юм… Дженинкс. Юм — это Дэвид Юм (1711–1776), философ и историк Англии; Эдвард Гиббон (1737–1794), историк Рима; Уильям Робертсон, доктор богословия (1721–1793), историк Америки, Карла V, Шотландии и Индии; Джеймс Битти (1735–1803), автор «Менестреля» и ряда эссе, у которого, однако, была одна рекомендация для Лэма, о которой Лэм, возможно, не знал — он любил стихи Винсента Борна и был одним из первых, кто их похвалил; и Соам Дженинкс (1704–1787), автор «Искусства танца» и «Исследования зла», которое Джонсон рецензировал так беспощадно. В «Дневнике» Мура, согласно Проктеру, говорится, что Лэм «исключил из своей библиотеки Робертсона, Гиббона и Юма, а вместо этого собрал коллекцию произведений героев «Дунсиады»».

Стр. 196, строка 14. Эссе о народонаселении. Это было время эссе о народонаселении. «Опыт о законе народонаселения» Мальтуса (1798) привел к ряду ответов.

Стр. 196, строка 22. Мои оборванные ветераны. Крэбб Робинсон записал в своем дневнике, что у Лэма была «лучшая коллекция потрепанных книг», которую он когда-либо видел; «такого количества первоклассных работ в очень плохом состоянии, я думаю, нигде больше не найти». Ли Хант заявил в своем эссе «Мои книги» в «Литературном обозревателе» от 5 июля 1823 года, что библиотека Лэма имела

красивое презрение к внешнему виду. Она выглядит так, как есть на самом деле, — подборка, сделанная в драгоценные промежутки времени на книжных лотках; — то Чосер за девять и два пенса; то Монтень или сэр Томас Браун за два шиллинга; то Джереми Тейлор, Спиноза; старый английский драматург, Прайор и сэр Филип Сидни; и книги «аккуратны, как импортные». Само чтение корешков — это «дисциплина человечности». Там Саути снова занимает свое место рядом со старым другом-радикалом: там Джереми Кольер в мире с Драйденом: там лев, Мартин Лютер, ложится рядом с квакерским агнцем, Сьюэлом: там Гусман де Альфараче считает себя достойной компанией для сэра Чарльза Грандисона, и его притязания признаются. Даже «высокофантастическая» герцогиня Ньюкаслская с лавровым венком на голове принимается с серьезными почестями, и не в последнюю очередь за то, что не утруждает себя конституциями своих горничных.

В том же эссе Ли Хант упоминает, что однажды видел, как Лэм поцеловал старый фолиант — «Гомера» Чепмена — работу, которую он пересказал для детей под названием «Приключения Улисса».

Стр. 197, строка 15. Жизнь герцогини Ньюкаслской. Экземпляр Лэма, фолиант, содержащий также «Философские письма», находится в Америке.

Стр. 197, строка 20. Сидни, епископ Тейлор, Мильтон… Я не могу сказать, где находятся экземпляры Сидни и Фуллера, принадлежавшие Лэму; но в Британском музее есть его Мильтон, богатый рукописными заметками, двухтомное издание 1751 года. Тейлор, которого Лэм приобрел в 1798 году, — это фолиант «Проповедей» 1678 года. Я не могу сказать, где он сейчас.

Стр. 197, строка 26. Шекспир. Шекспир Лэма не был продан на распродаже его библиотеки; только экземпляр «Стихотворений», 12-й формат, 1714 год. Его аннотированный экземпляр «Стихотворений» 1640 года находится в Америке. В эссе «Моя первая пьеса» есть ссылка на одну из гравюр Роу. Гравюры шекспировской галереи были дорогостоящей серией иллюстраций к Шекспиру, заказанной Джоном Бойделом (1719–1804), лорд-мэром Лондона в 1790 году. Картины выставлялись в Шекспировской галерее на Пэлл-Мэлл, а гравюры были опубликованы в 1802 году.

После слова «Шекспир» в «Лондонском журнале» следовало предложение: «Вы не можете сделать «домашней» книгой автора, которого читают все».

В письме к Вордсворту от 1 февраля 1806 года Лэм говорит: «Шекспир — одна из последних книг, с которыми хотелось бы расстаться, пожалуй, та, что идет прямо перед Заупокойной службой в большом Молитвослове». В том же письме он говорит о переплете: «Юридическую мантию я всегда считал столь же приличным и джентльменским нарядом, какой только пожелала бы носить книга».

Стр. 197, строка 7 снизу. Бомонт и Флетчер. См. примечание к «Двум родам людей» для описания экземпляра Лэма, который сейчас находится в Британском музее.

Стр. 197, строка 5 снизу. Никакого сочувствия к ним. После этих слов в «Лондонском журнале» следовало: «ни к «Бену Джонсону» мистера Гиффорда». Это издание старого врага Лэма, Уильяма Гиффорда, редактора «Квортерли», было опубликовано в 1816 году. Экземпляр «Бена Джонсона» Лэма был датирован 1692 годом, фолиант. Он сейчас в Америке, я полагаю.

Стр. 197, внизу. Переиздание «Анатомии меланхолии». Это переиздание, я думаю, было опубликовано в 1800 году в двух томах, помеченных как девятое издание. Экземпляр Лэма был датирован 1621 годом, кварто. Я не знаю, где он сейчас.

Стр. 198, строка 4. Мэлоун. Это был Эдмунд Мэлоун (1741–1812), критик и редактор Шекспира, который в 1793 году убедил викария Стратфорда-на-Эйвоне побелить раскрашенный бюст поэта в алтаре. Эпиграмматист из «Джентльменского журнала», разделявший взгляды Лэма, написал:

«Странник, которому показывают этот памятник, призови проклятие поэта на Мэлоуна; чье назойливое рвение выдает его варварский вкус, и мажет его надгробие, как он портит его пьесы».

Лэм был не совсем справедлив к Мэлоуну. Защищать его действия в отношении бюста Шекспира невозможно, кроме как сказав, что он действовал добросовестно и в соответствии с модой своего времени. Но он оказал огромную услугу славе Шекспира, а значит, и английской литературе, и был бесстрашен и проницателен в своем разоблачении самозванца Ирландии.

Стр. 198, строка 26. «Королева фей». Экземпляр Лэма был фолиантом, 1617, 12, 17, 13. Напротив песни XI, строфы 32, он написал: «Дорогая Веном, это та самая строфа, о которой я знаю. Я буду отстаивать ее против любой другой в книге».

Стр. 199, строка 14. Нандос. Кофейня на Флит-стрит, на восточном углу Иннер-Темпл-лейн, и, таким образом, одно время находившаяся близко к комнатам Лэма.

Стр. 199, строка 16. «Хроника у меня в руках, сэр». В «Лондонском журнале» здесь был вставлен следующий абзац:

«Поскольку в этих маленьких ежедневниках я обычно пропускаю иностранные новости, дебаты и политику, я нахожу «Морнинг Геральд» самой занимательной из них. Это скорее приятный сборник, чем газета».

«Морнинг Геральд» при Александре Чалмерсе уделяла больше внимания светским сплетням, чем государственным делам; но при Томасе Райте она внезапно, примерно во время эссе Лэма, стала политически серьезной и оставила аристократические дела «Морнинг Пост».

Стр. 199, строка 20. «Журнал города и страны». Этот журнал процветал между 1769 и 1792 годами.

Стр. 199, строка 26. Бедный Тобин. Возможно, Джон Тобин (1770–1804), драматург, хотя я так не думаю. Скорее, Тобин, упомянутый в письме Лэма к Вордсворту о «Мистере Г.» в июне 1806 года (через два года после смерти Джона Тобина), которому Лэм читал письмо антрепренера о фарсе. Это был бы Джеймс, брат Джона Тобина.

Стр. 200, строка 13. Пять пунктов. После этих слов в «Лондонском журнале» следовал следующий абзац:

«Однажды меня позабавило — есть удовольствие в том, чтобы притворяться жеманным, — негодование толпы, которая толкалась вместе со мной у входа в партер театра Ковент-Гарден, чтобы увидеть мастера Бетти — тогда одновременно на его рассвете и в зените — в «Гамлете». Меня совершенно неожиданно пригласили присоединиться к компании, которую я встретил у дверей театра, и у меня случайно оказался в руках большой октаво «Шекспира» Джонсона и Стивенса, который, поскольку время не позволяло мне отнести его домой, конечно, отправился со мной в театр. Как раз в самый разгар и давку открывающихся дверей — «натиск», как они это называют, — я намеренно держал том над головой, открытый на сцене, в которой юного Росция больше всего превозносили, и спокойно читал при свете лампы. Шум стал всеобщим. «Жеманство этого парня», — крикнул один. «Посмотри на того джентльмена, который читает, папа», — пискнула юная леди, которая в своем восхищении новизной почти забыла о своих страхах. Я читал дальше. «Ему следует выбить книгу из рук», — воскликнул пухлый горожанин, чьи руки были слишком крепко прижаты к бокам, чтобы позволить ему выполнить свое доброе намерение. Все же я читал дальше — и, пока не пришло время платить деньги, оставался таким же невозмутимым, как святой Антоний во время своих святых служб, с сатирами, обезьянами и гоблинами, которые корчили рожи и дразнили его на картине, в то время как добрый человек сидит невозмутимо при этом зрелище, как если бы он был единственным обитателем пустыни. — Отдельная чернь (я узнал не одно из их уродливых лиц) провалила мою небольшую пьесу всего за несколько ночей до этого, и я был полон решимости, чтобы преступники не смутили меня во второй раз».

Мастер Бетти был Уильям Генри Уэст Бетти (1791–1874), известный как «Юный Росций», чей Гамлет и Дуглас приводили театралов в восторг в 1804–1805–1806 годах. Питт, действительно, однажды отложил заседание Палаты общин, чтобы можно было увидеть его Гамлета. Его самыми превозносимыми сценами в «Гамлете» были монолог «Быть или не быть» и сцена фехтования перед королем и его матерью. Пьеса самого Лэма, которую освистали, была, конечно, «Мистер Г.», поставленная 10 декабря 1806 года; но очень вероятно, что он добавил это упоминание как симметричную запоздалую мысль, ибо он, вероятно, посетил бы мастера Бетти гораздо раньше в своей карьере, так как первое появление этого феномена в Ковент-Гардене было за два года до появления злополучного Хогсфлеша.

Стр. 200, строка 22. Мартин Б——. Мартин Чарльз Берни, сын адмирала Берни и друг Лэмов на всю жизнь, которому Лэм посвятил прозаическую часть своих «Сочинений» в 1818 году (см. том IV).

Стр. 200, строка 28. Причудливая поэтесса. Мэри Лэм. Стихотворение находится в «Поэзии для детей» 1809 года (см. том III этого издания). В строке 17 слово «тогда» было вставлено Лэмом. Пунктуация также отличается от той, что в «Поэзии для детей».

* * * * *

Стр. 201. СТАРЫЙ МАРГЕЙТСКИЙ ХОЙ.

«Лондонский журнал», июль 1823 г. Это эссе, как и другие эссе Лэма, было переведено на французский язык и опубликовано в «Британском обозревателе» в 1833 году. Ему предшествовало замечание: «Автор этого восхитительного очерка — Чарльз Лэм, известный под именем Элия».

Стр. 201, начало. Я уже говорил об этом раньше. См. «Оксфорд на каникулах».

Стр. 201, строка 5 эссе. Моя любимая Темза. Лэм описывает прибрежный отдых в Ричмонде и его окрестностях в письме к Роберту Ллойду в 1804 году.

Стр. 201, строка 8 эссе. Уэртинг… Нет никаких записей о пребывании Лэмов в Уэртинге или Истборне. Они были в Брайтоне в 1817 году, и Мэри Лэм, во всяком случае, любила гулять по Даунсу там; в письме к мисс Вордсворт от 21 ноября 1817 года она описала их как маленькие горы, почти такие же хорошие, как пейзажи Уэстморленда. Они были в Гастингсе — на Стэнгейт-стрит, 13 — в 1823 году (см. письма Лэма к Бернарду Бартону от 10 июля 1823 года, к Худу от 10 августа 1824 года и к Дибдину от июня 1826 года). Единственное свидетельство того, что Лэм знал Уэртинг, — это его «Мистер Г.». Эта пьеса вращается вокруг фамилии Хогсфлеш, позже измененной на Бэкон. Двух главных трактирщиков в Уэртинге в конце восемнадцатого века и в начале его процветания звали Хогсфлеш и Бэкон, и о них была хорошо известная рифма (см. примечания к «Мистеру Г.» в томе IV).

Стр. 201, строка 11 эссе. Много лет назад. Чуть позже Лэм говорит, что ему тогда было пятнадцать. Это был бы 1790 год. Вероятно, именно во время этого визита в Маргейт Лэм задумал свой сонет «О, я мог бы смеяться», которым так восхищался Кольридж (см. том IV).

Стр. 201, строка 17 эссе. Ты, старый маргейтский хой. Эта старая парусная лодка уступила место пароходу «Темза» вскоре после 1815 года. «Темза», спущенная на воду в 1815 году, была первым настоящим пароходом, который видела река. Старый хой, или лихтер, вероятно, имел шлюпочное вооружение.

Стр. 202, внизу. Наши враги. Лэм здесь ссылается на нападки «Блэквудского журнала» на кокни, к числу которых его самого причисляли. В «Лондонском журнале» он написал «оперившиеся» вместо «неопытные».

Стр. 206, строка 14. «Гебир». «Гебир» Уолтера Сэвиджа Лэндора (1775–1864), который был на две недели старше Лэма и который впоследствии познакомился с ним лично, был опубликован в 1798 году.

Стр. 206, строка 16. Этот отвратительный Пять Портов. Письмо Мэри Лэм к Рэндалу Норрису по поводу этого или другого визита в Гастингс гласит: «Мы едим тюрбо, пьем контрабандный голландский джин и весь день ходим вверх и вниз по холмам». Лэм в письме к Бартону признал пользу: «Я ругал Гастингс, но узнал его ценность».

Стр. 208, строка 5. Лотбери. Вероятно, в воспоминании о «Грезах бедной Сьюзен» Вордсворта, которые Лэм очень любил.

* * * * *

Стр. 208. ВЫЗДОРАВЛИВАЮЩИЙ.

«Лондонский журнал», июль 1825 г.

Из «Писем» мы узнаем, что у Лэма был тяжелый нервный срыв в начале лета 1825 года после освобождения из Ост-Индской компании. Действительно, его здоровье никогда не было крепким долгое время после того, как он стал свободным человеком.

* * * * *

Стр. 212. ЗДРАВОМЫСЛИЕ ИСТИННОГО ГЕНИЯ.

«Новый ежемесячный журнал», май 1826 г., где оно появилось как одно из «Популярных заблуждений» под названием «Что великий ум близок к безумию»; начинаясь: «Так далеко от того, что это правда, величайшие умы всегда будут самыми здравомыслящими писателями…» и так далее. Сравните с эссе «О трагедиях Шекспира», том I. Тезис Лэма заимствован из двустишия Драйдена (в «Авессаломе и Ахитофеле», часть I, строки 163, 164):—

«Великие умы, несомненно, близки к безумию, и тонкие перегородки разделяют их границы».

Стр. 213, строка 14. Кент… Флавий. Лэм всегда был глубоко впечатлен характером Кента (см. его эссе о «Хогарте», том I; его «Застольные беседы», том I; и его версии в «Сказках из Шекспира» «Короля Лира» и «Тимона», том III).

* * * * *

Стр. 215. КАПИТАН ДЖЕКСОН.

«Лондонский журнал», ноябрь 1824 г.

Никто до сих пор не смог идентифицировать капитана Джексона. Было высказано предположение, что Рэндал Норрис послужил моделью для этого портрета; но то обстоятельство, что Лэм в первом издании «Последних эссе» включил «Смертное ложе» с другим портретом Рэндала Норриса, является, я думаю, хорошим доказательством против этой теории. Возможно, капитан был одним из вымышленных персонажей, которых Лэм время от времени выпускал, как он говорил Бернарду Бартону (в письме от 20 марта 1826 года), «чтобы упражнять изобретательность своих друзей»; хотя его реальность кажется подавляющей.

Помимо собственного интереса, капитан примечателен тем, что вместе с Ральфом Бигодом (см. стр. 27) составляет набросок (возможно, неизвестный Диккенсу) для Уилкинса Микобера.

Стр. 217, строка 22. Гловер… Леонид. Ричард Гловер (1712–1785), поэт, автор «Леонида» (1737). Я не могу найти, что он когда-либо жил в Уэстборн-Грин.

Стр. 218, внизу. Старая баллада. Старая баллада «Waly, Waly». Она была среди стихов, скопированных Лэмом в книгу выписок мисс Изолы.

Стр. 219, строка 8. Тиббс и Бобадил. Бо Тиббс в «Гражданине мира» Голдсмита и Бобадил в «Каждый по-своему» Бена Джонсона.

* * * * *

Стр. 219. ЧЕЛОВЕК НА ПЕНСИИ.

«Лондонский журнал», май 1825 г.

Если не считать того, что Лэм замаскировал свою реальную работу, это эссе практически является записью фактов. После тридцати трех лет службы в Ост-Индской компании он ушел домой «навсегда» во вторник, 29 марта 1825 года, с пенсией в 441 фунт стерлингов, или две трети его регулярной зарплаты, за вычетом небольшого ежегодного отчисления в качестве обеспечения для его сестры. На заседании Совета директоров, состоявшемся в тот день, был составлен следующий протокол: «Решено, что отставка мистера Чарльза Лэма из офиса главного бухгалтера по причине подтвержденного плохого состояния здоровья принимается, и, поскольку выяснилось, что он верно прослужил Компании 33 года и в настоящее время получает доход в размере 730 фунтов стерлингов в год, ему назначается пенсия в размере 450 фунтов стерлингов… начиная с этого дня». Письма Лэма к Вордсворту от 6 апреля 1825 года, к Бартону от той же даты и к мисс Хатчинсон немного позже — все рассказывают эту историю. Вот как Лэм изложил это Бартону:

«ДОРОГОЙ Б.Б. — Мои духи настолько взбудоражены новизной моего недавнего освобождения, что у меня едва хватает твердости руки, не говоря уже о разуме, чтобы составить письмо.

«Я свободен, Б.Б. — свободен, как воздух.

«Маленькая птичка, что парит в небе, не знает такой Свободы!

«Я был освобожден во вторник на прошлой неделе в 4 часа.

«Я пришел домой навсегда!…

«Я пошел и сидел среди них всех за своим старым 33-летним столом вчера утром; и черт возьми, если у меня не было тоски при мысли о том, чтобы оставить всех моих старых товарищей по перу и чернилам, веселых общительных парней, оставить их в беде, вкалывать, вкалывать, вкалывать».

«Я бы не стал служить еще 7 лет за семьсот тысяч фунтов».

Мисс Хатчинсон Лэм сказал: «Я бы не вернулся в свою тюрьму еще на семь лет даже за 10 000 фунтов в год».

В «Лондонском журнале» эссе было разделено на две части, причем два эпиграфа, стоящие сейчас в начале, были распределены по одному на каждую часть. Вторая часть начиналась со слов «Прошло две недели» на странице 224. Эссе было подписано инициалами «Дж. Д.», чей адрес был указан как «Бофорт-террас, Риджент-стрит; ранее Айронмонгер-корт, Фенчерч-стрит».

Страница 220, строка 3. Развлечение. К слову «развлечение» в «Лондонском журнале» была дана сноска:—

«Наши предки, благородные старые пуритане времен Кромвеля, умели различать день религиозного отдыха и день развлечения; и хотя они требовали строгого воздержания от всех увеселений (вплоть до прогулок нянек с их маленькими подопечными в полях) в субботу, взамен суеверного соблюдения дней святых, которые они отменили, они гуманно предоставляли подмастерьям и простому люду каждый второй четверг как день для полноценного отдыха и развлечений. Это проявление благочестия и мудрой политики заслуживает большего одобрения, чем кощунственные насмешки Стюартов и их “Книги спорта”».

Лэм говорил то же самое Бартону в письме весной 1824 года, ссылаясь там на «книгу Саути» как на свой источник — это была «Книга церкви», 1824 год.

Страница 220, строка 25. Уроженец… Хартфордшира. Это было небольшое преувеличение. Лэм родился и вырос в Лондоне. Но Хартфордшир был графством его матери и бабушки, и вся его любовь к жизни на открытом воздухе была сосредоточена там (см. эссе «Маккери-Энд»).

Страница 221, строка 1. Мое здоровье. Лэм действительно был серьезно болен в течение некоторого времени, о чем нам сообщают «Письма».

Страница 221, строка 6. Мне исполнилось пятьдесят. Лэму исполнилось пятьдесят 10 февраля 1825 года.

Страница 231, строка 7. Я прирос к своему столу. В своем первом письме Бартону (11 сентября 1822 года) Лэм писал: «Я, как и вы, узник письменного стола. Я прикован к этой галере тридцать лет, долгий срок. Я почти прирос к дереву». И снова Вордсворту: «Я сижу весь день, как Филомела (но не пою), прижавшись грудью к этому шипу — письменному столу».

Страница 222, строка 7. Болдеро, Мерриуэзер… Разумеется, вымышленные имена. Именно Болдеро, как однажды притворился Лэм, было настоящим именем Ли Ханта. А в его вымышленной биографии Листона (том I) говорилось, что мать Листона была мисс Мерриуэзер. В ранние городские годы Лэма на Корнхилле существовала банковская фирма под названием «Болдеро, Ади, Лашингтон и Болдеро».

Страница 222, строка 12 снизу. Я мог бы выходить это. Пиша Вордсворту в марте 1822 года о возможности выхода на пенсию, Лэм заметил: «Я думал в цветущей старости (о, цветущая мысль!) удалиться в Пондерс-Энд — символическое название — как прекрасно! — на Уэрской дороге, там свести свои счеты с небесами и Компанией, ковыляя между ним и Чешантом, а затем, в какое-нибудь прекрасное утро в духе Айзека Уолтона, отправляясь в Ходдсдон или Амуэлл, беззаботный, как нищий, но идя, идя вечно, пока я не выходил окончательно свои ноги, умирая на ходу».

И снова, написав Саути после освобождения, он говорит (август 1825 года): «Мэри проходит по двенадцать миль в день в некоторые дни, а я по двадцать в другие. Знаете, у меня теперь сплошной праздник».

Страница 224, строка 9. Ч——. Джон Чемберс, сын преподобного Томаса Чемберса, викария Рэдвей-Эджхилла в Уорикшире, старый воспитанник Госпиталя Христа, которому Лэм написал знаменитое письмо об обществе Ост-Индской компании, напечатанное в «Письмах» в редакции каноника Эйнгера за декабрь 1818 года. Джон Чемберс дожил до 1872 года и знал много историй о Лэме.

Страница 224, строка 9. До——. Вероятно, Генри Додуэлл, которому Лэм написал письма в июле 1816 года из Кална и 7 октября 1827 года, благодаря его за подарок — молочного поросенка. Но, по-видимому (см. письмо к Чемберсу, упомянутое выше), был также клерк по фамилии Доули. Именно Додуэлл раздражал Лэма тем, что читал «Таймс» каждое утро до двенадцати часов.

Страница 224, строка 10. Пл——. Согласно заметкам покойного Г. Дж. Бона к письму Чемберса, это был У. Д. Пламли.

Страница 224, строка 18. Мои «труды». См. примечание к предисловию к «Последним эссе Элии». Старые бухгалтерские книги Ост-Индской компании времен Лэма больше не существуют, но сохранился экземпляр «Таблиц процентов» Бута с несколькими шуточными заметками из прессы на форзацах, написанными рукой Лэма. Портрет Лэма работы Мейера был куплен для Индийского офиса в 1902 году.

Страница 224, строка 12 снизу. Сам себе хозяин. На самом деле Лэму время от времени было довольно скучно, и он искал убежище в поисках красот в пьесах Гаррика в Британском музее. Элгинские мраморы были перевезены туда в 1816 году.

Страница 225, строка 16 снизу. И ради чего все это? После этих слов в «Лондонском журнале» следовал отрывок:—

«Я читаю те стихи Коули, которые так сильно соответствуют моему складу.

“Дела! легкомысленная причуда человеческих страстей, чтобы стряхнуть невинность: Дела! серьезная дерзость: Дела! вещь, которую я ненавижу больше всего: Дела! противоречие моей судьбы”.

«Или я повторяю свои собственные строки, написанные в бытность мою клерком:—

“Кто первым выдумал работу — и сковал свободный и праздничный дух вечно преследующей назойливостью дел, в зеленых полях и в городе — плугом, станком, наковальней, лопатой — и, о, печальней всего, этой сухой каторгой мертвого дерева стола? Кто, как не Существо проклятое, чуждое добра, Сатана, не знающий субботы! Он, кто свою безрадостную задачу вечно выполняет среди вращающихся огней, что кружатся и кружатся неисчислимо — ибо божественный гнев сделал его подобным колесу — в том красном царстве, откуда нет возврата; где, трудясь и суетясь, вечно и всегда он и его мысли хранят тоскливый рабочий день!”

«О, этот божественный досуг! — Читатель, если у тебя есть старая серия “Лондонского журнала”, немедленно обратись к третьему тому (страница 367), и ты увидишь мое нынешнее состояние, затронутое там в “Желании” более изящным пером, чем я могу претендовать. Я подписываюсь под этим сонетом всей душой».

Упомянутый сонет, начинающийся со слов —

Они говорят о времени и о гнетущем ярме времени,

будет найден процитированным выше, в примечаниях к «Кануну Нового года». Он был, конечно, написан самим Лэмом. Другому сонету он дал название «Работа» (см. том IV). Строки Коули взяты из «Жалобы».

Страница 225, строка 14 снизу. НЕЧЕГО-ДЕЛАТЬ. Лэм писал Бартону в 1827 году: «Положительно, лучшее, что человек может делать, — это ничего не делать, а после этого, пожалуй, — добрые дела».

* * * * *

Страница 226. ИЗЯЩНЫЙ СТИЛЬ В ПИСЬМЕ.

«Нью Мансли Мэгэзин», март 1826 года, где это было одним из «Популярных заблуждений» под заголовком: «Что лорд Шефтсбери и сэр Уильям Темпл являются образцами изящного стиля в письме. — Мы предпочли бы сказать — лордского и джентльменского. Ничто» и т. д.

Страница 226, начало. Лорд Шефтсбери, Энтони Эшли Купер, третий граф Шефтсбери (1671-1713), внук великого государственного деятеля и автор «Характеристик людей, нравов, мнений и времен» (1711) и других менее известных работ. В эссе «Отдельные мысли о книгах и чтении» Лэм говорит: «Шефтсбери для меня не слишком изящен».

Страница 226, начало. Сэр Уильям Темпл. Сэр Уильям Темпл (1628-1699), дипломат и литератор, покровитель Свифта и муж Дороти Осборн, писавшей письма. Его первая дипломатическая миссия была в 1665 году к Кристоферу Бернарду фон Галену, князю-епископу Мюнстера, который выращивал северную вишню (см. стр. 228). Впоследствии он был аккредитован в Брюсселе и Гааге, а затем стал английским послом в Гааге. Он был отозван в 1670 году и провел время до 1674 года, когда вернулся, расширяя свой сад в Шине, недалеко от Ричмонда, и занимаясь литературными трудами. Он вернулся к активной политической жизни в 1674 году, но снова ушел в отставку в 1680 году и переехал в поместье недалеко от Фарнема, которое назвал Мур-Парк, разбил его в голландском стиле и прославил своими фруктами, выращенными на стенах. Сюда в 1689 году пришел Свифт в качестве секретаря, и он был там, с перерывами, в 1699 году, когда Темпл умер, «и с ним», писал Свифт в своем дневнике, «все, что было доброго и милого среди людей». Он был похоронен в Вестминстерском аббатстве, но его сердце, по его особому желанию, было помещено в серебряный ларец под солнечными часами в Мур-Парке, рядом с его любимым сиденьем у окна.

Эссе Темпла под названием «Разное» были опубликованы в 1680 и 1692 годах; его сочинения — в нескольких томах между 1700 и 1709 годами. Самым известным эссе является «О древнем и современном обучении», но Лэм также ссылается на эссе «О здоровье и долголетии», «О лечении подагры», «О садоводстве». Цитата на странице 228 не совсем завершает эссе Темпла о саде, как говорит Лэм. Лэм слегка изменил пунктуацию Темпла.

* * * * *

Страница 230. БАРБАРА С——.

«Лондонский журнал», апрель 1825 года.

Этот маленький рассказ демонстрирует, пожалуй, лучше, чем что-либо другое, написанное Лэмом, его удивительный дар смешивать факты и вымысел, строить на фундаменте реальности структуру причудливости и изобретательности. В издании сочинений Лэма, подготовленном покойным Чарльзом Кентом, напечатано письмо от актрисы мисс Келли, подруги Лэмов, в котором рассказывается правдивая история; ибо именно она, как Лэм признался Вордсворту в письме 1825 года, рассказала ему этот случай — «прекрасно», как он говорит в другом месте.

Мисс Келли писала в 1875 году:—

«Я прекрасно помню, как рассказывала случай из своего детства Чарльзу Лэму и его дорогой сестре, и у меня нет ни малейшего сомнения, что глубокий интерес, который он, казалось, проявил к этому рассказу, побудил его сделать его главной чертой своего прекрасного рассказа “Барбара С——”. Однако, как бы я ни чтила удивительные способности Чарльза Лэма как писателя — как бы я ни была благодарна за то, что так много лет наслаждалась дружбой с ним и его дорогой сестрой, и как бы я ни гордилась двумя изысканными сонетами, которые он подарил миру как дань моему скромному таланту, — я никогда не могла полностью оценить то необычайное мастерство, с которым он в построении своего рассказа пожелал и сумел так запутать и охарактеризовать события, чтобы скрыть меня из виду и сделать совершенно невозможным для кого-либо догадаться, что я и есть та самая героиня…»

«В 1799 году мисс Джексон, одна из дочерей моей матери от первого мужа, была помещена под особую опеку дорогого старого Тейта Уилкинсона, владельца Йоркского театра, чтобы практиковаться, как и положено, в том, чему она научилась в драматическом искусстве, будучи хористкой в Королевском театре Друри-Лейн, вернувшись, как она это сделала через несколько лет, в качестве жены покойного знаменитого, неподражаемого Чарльза Мэтьюза, в театр Хеймаркет. В 1799 году, благодаря влиянию моего дяди Майкла Келли, знаменитого певца и композитора того времени, мне было позволено стать миниатюрной хористкой на ее месте…»

«Однажды в субботу, в течение ограниченного девятимесячного сезона в году, мистер Пик (дорогой, добрый старый джентльмен!), выглядевший, как я помню, всегда — тревожно озадаченным — несомненно, тем, как он может лучше всего распределить слишком часто недостаточную сумму, предоставленную для плохо оплачиваемой труппы, молча посмотрел мне в лицо, пока он осторожно складывал очень грязную, рваную банкноту — вложил ее мне в руку, похлопал по щеке и, слегка нажав на плечо, намекнув, что нет времени для наших обычных сплетен, — как бы сказал: “Иди, дорогая”, и я поспешила вниз по длинной галерее, выстланной с обеих сторон исполнителями всех степеней, более одного из которых прошептали, когда я проходила мимо: “Это полная оплата, дорогая?” Я кивнула: “Да”, — и направилась к своему месту на окне лестничной площадки».

«В те дни было большим утешением иметь банкноту, на которую можно посмотреть; но не всегда было легко ее развернуть. Моя была разрезана и отремонтирована полоской гуммированной бумаги, примерно в двадцать раз толще самой банкноты, что грозило полным разрушением тонкой части».

«Теперь заметьте, в каких мелочах Фанни и Барбара были в значительной степени разными персонажами. Барбара в 11 лет некоторое время не чувствовала разницы в размере гинеи и полгинеи, крепко сжатых в руке. Я в девять лет не была такой необученной или невинной. Я была женщиной мира. Я ничего не принимала на веру. Я глубоко уважала мистера Пика, но шов мог обезобразить банкноту — уничтожить ее платежеспособность; и моим делом было убедиться, что все в порядке. Поэтому я осторожно развернула ее. Двухфунтовая банкнота вместо одной! Кровь прилила к моему лицу, слезы — к глазам, и на мгновение нечто вроде экстаза радости пронеслось в моем уме. “О! какое благословение для моей дорогой матери!” — “Для кого?” — в одно мгновение сказало мое бешено бьющееся сердце, — “Моя мать?” Да она бы отвергла меня за такое желание. Как я когда-нибудь признаюсь ей в своей греховной мысли? Я сильно дрожала — я пошатнулась на пути в казначейство, но никто не хотел меня пропускать, пока я не сказала: “Но мистер Пик дал мне слишком много”. “Слишком много, дал?” — сказал кто-то, и за этим последовал грубый, холодный, насмешливый общий смех. О! как это отозвалось в моем сердце; но я пошла дальше».