«Ношение зеленого, или Преследуемая похоронная процессия»

Чиновники правительства ликовали. Следующим к суду был привлечен мистер Пиготт, который после исключительно искусной защиты, осуществленной мистером Хероном, был точно так же признан виновным.

Теперь всеобще сходились на том, что правительство удовлетворится этими обвинительными приговорами и не станет продолжать дела о похоронной процессии. Во всяком случае, всеобщей уверенностью считалось то, что мистер Салливан не будет привлечен к суду по второму обвинительному акту — в связи с похоронной процессией, — поскольку он теперь уже числился осужденным по другому делу — за прессу. Но суждено было быть иначе. Окрыленные своим успехом, чиновники короны сочли, что могут даже отбросить свои сомнения насчет городских присяжных; и в четверг утром, 20 февраля 1868 года, Джон Мартин, Александр М. Салливан, Томас Бракен и Дж. Дж. Лалор [A] были официально привлечены к суду по городской подсудности.

[A] Доктор Уотерс в промежутке между своим преданием суду по этому обвинению был арестован и находился в тюрьме согласно Акту о приостановлении действия Habeas Corpus. Он не привлекался к суду по обвинению, связанному с процессией.

То зрелище, которое предстало в здании суда на Грин-стрит тем утром четверга, запомнилось надолго. Упрямая мстительность чиновников короны, упорствовавших в продолжении этого второго судебного преследования, казалось, вызвала сильнейшие чувства по всему городу, и задолго до начала заседаний суд был переполнен во всех частях встревоженными зрителями. Когда вошел мистер Мартин в сопровождении своего зятя доктора Симпсона и мистера Росса Тодда и занял свое место на скамье подсудимых, по зданию пробежал тихий ром уважительного сочувствия, переходящего в аплодисменты. И поистине это было зрелище, способное тронуть сердце — видеть этого патриота, этого человека чистой и незапятнанной жизни, этого человека возвышенного характера, благородной души и славных принципов, стоящего вновь на том самом месте, где двадцать лет назад он стоял, противостоя тому же врагу в том же праведном и святом деле, — стоящего вновь на той скамье подсудимых, откуда двадцать лет назад его увели в кандалах навстречу судьбе каторжника за преступление любви к Ирландии! Много изменений произошло в промежутке, но суровая честность его души не претерпела никаких изменений во времени. Сам он, казалось, вспоминал в этот момент сцену своего последнего «суда» на этом месте, и, когда он обводил взглядом окрестности, на его спокойном, задумчивом лице можно было заметить нечто от грусти и в то же время гордости, поскольку память, несомненно, воссоздавала картину двадцатилетней давности.

Мистер Салливан, мистер Бракен и мистер Лалор прибыли вскоре после этого, и едва судьи появились на судейской скамье, как начались слушания.

По занятии их светлостями судьей Фицджеральдом и бароном Дизи мест на судейской скамье,

мистер Смартт (заместитель секретаря суда) призвал Джона Мартина, Александра М. Салливана, Джона Дж. Лалора и Томаса Бракена явиться и предстать перед судом, как они были обязаны сделать во исполнение своих личных поручительств.

Все подсудимые отозвались.

Затем мистер Смартт приступил к предъявлению обвинения подсудимым по обвинительному акту, в первом пункте которого заявлялось: «Что Джон Мартин, Джон К. Уотерс, Джон Дж. Лалор, Александр М. Салливан и Томас Бракен, являясь злонамеренными, мятежными и неблагонамеренными лицами и замышляя нарушить мир и спокойствие королевства, а также возбудить недовольство и смуту и побудить подданных нашей Государыни Королевы в Ирландии к ненависти и неприязни к правительству, законам и отправлению законов сего королевства, 8-го дня декабря в году от Рождества Христова 1867-м незаконно собрались и встретились вместе с разными другими лицами в большом количестве — а именно пятнадцатью тысячами человек — с целью возбуждения недовольства и смуты, а также с целью побуждения подданных ее Величества в Ирландии к ненависти к ее правительству и законам сего королевства, в презрение к нашей Государыни Королевы, в открытое нарушение законов сего королевства и против мира нашей Государыни Королевы, ее короны и достоинства». Второй пункт обвинял в том, что ответчики намеревались «дать повод полагать, что три человека, которые были должным образом преданы суду, признаны виновными и приговорены по закону за убийство в Манчестере, в Англии, были казнены незаконно и несправедливо; а также возбудить ненависть, неприязнь и смуту против отправления правосудия и законов сего королевства в связи и по поводу казни указанных трех человек». Третий пункт обвинял в публикации на незаконном собрании, указанном в первом и втором пунктах, ложных и мятежных слов, содержавшихся в речи мистера Джона Мартина. Четвертый и последний пункт был составлен на основании Закона о процессиях на религиозной почве (Party Processions Act) и обвинял в том, что ответчики «незаконно встретились, собрались и прошли шествием вместе с разными другими лицами, присутствовали на процессии, присоединились к ней и несли, носили и имели при себе в упомянутой процессии определенные эмблемы и символы, демонстрация которых была рассчитана на то и вела к тому, чтобы вызвать вражду между различными классами подданных ее Величества, против формы статута в таком случае изданного и предусмотренного, а также против мира нашей Государыни Королевы, ее короны и достоинства».

Подсудимые каждый по отдельности не признали себя виновными.

Генеральный атторней, генеральный солиситор, доктор Болл, королевский адвокат; мистер Чарльз Шо, королевский адвокат; мистер Джеймс Мерфи, королевский адвокат; мистер Р. Х. Оуэн, королевский адвокат; и мистер Эдвард Бейтаг по поручению коронного солиситора мистера Андерсона выступили в качестве обвинителей.

Мистер Мартин, мистер Салливан и мистер Бракен защищались без профессиональной юридической помощи.

Мистер Майкл Т. Крин по поручению мистера Джона Т. Скаллана представлял интересы мистера Лалора.

И вот наступил критический момент судебного процесса. Пойдет ли корона на манипуляции с составом присяжных? Клерк суда начал зачитывать список присяжных, когда—

Был вызван Джон Киган, которому со стороны короны было велено отвести присяжного.

Мистер Салливан: — Милорд, имею ли я право заявить отвод?

Судья Фицджеральд: — Имеете, мистер Салливан, по уважительной причине.

Мистер Салливан: — И может ли корона приказать отвести присяжного без указания причины?

Судья Фицджеральд: — Корона имеет право пользоваться этой привилегией.

Мистер Салливан: — Что ж, я не буду заявлять отвод ни по уважительной причине, ни без таковой. Пусть теперь корона подбирает жюри присяжных так, как ей угодно.

Впоследствии был вызван Джордж Маккартни, которому также было приказано отвести присяжного.

Патрику Райану тоже было велено отвести присяжного.

Мистер Мартин: — Я протестую против такого способа формирования жюри присяжных. Я делаю это публично.

Дж. Дж. Лалор: — Я также протестую против этого.

Томас Бракен: — И я тоже.

Шокирующий эффект, произведенный этой сценой, немало смутил представителей короны. Она вывела на чистую воду истинный характер их действий. В конце концов корона позволила войти в скамью присяжных в качестве «жюри» следующим двенадцати джентльменам — [Сноска: В скамью присяжных не допустили ни единого католика. Каждому католику, подходившему к скамье, приказывали: «Отвести присяжного»].

САМУЭЛЬ ИКИНС, старшина присяжных. УИЛЬЯМ ДАУНС ГРИФФИТ. ЭДВАРД ГАТЧЕЛЛ. ТОМАС МАКСВЕЛЛ ХАТТОН. МОРИС КЕРР. УИЛЬЯМ ЛОНГФИЛД. ДЖОЗЕФ ПУРСЕР. ТОМАС ПОЛ. ДЖЕЙМС РЕЙЛИ. ДЖОН ДЖОРДЖ ШИЛС. УИЛЬЯМ О'БРАЙЕН СМИЛ. ДЖОРДЖ УОЛШ.

Генеральный солиситор мистер Харрисон изложил суть обвинения. Затем полиция повторила свои показания — свое описание процессии, данное перед магистратами, а правительственный стенографист зачитал речь мистера Мартина. Единственными вызванными теперь свидетелями, которые не давали показаний на предварительном этапе, были манчестерский полицейский по имени Сет Бромли, входивший в число охраны фургона в день спасения, и разложившийся мерзкий коронный шпион Корридон. Первый — жадный добытчик, подобный гончей на след, стремящийся затравить стоявшую перед ним жертву — покинул свидетельский стол под ропот насмешек и негодования, вызванный его излишним рвением при прямом допросе и его «увертками» и уклонением от ответов при перекрестном допросе. Шпион Корридон был вызван «для доказательства существования фенианского заговора». На него почти не обратили внимания. Мистер Крин задал ему едва ли пару тривиальных вопросов. Мистер Мартин и мистер Салливан, когда их спросили, желают ли они подвергнуть его перекрестному допросу, молча ответили жестами отвращения; и мерзавец покинул свидетельский стол — выполз из него — словно увечный убийца с места своего преступления.

На этом со стороны обвинения дело было закрыто, и адвокат мистера Лалора мистер Крин поднялся, чтобы обратиться к присяжным от имени своего клиента. Его речь была аргументированной, лаконичной, убедительной и красноречивой; она, казалось, порадовала и удивила не только слушателей, но и самих судей, которые явно не ожидали стольких способностей и энергии от сидевшего перед ними молодого адвоката. Хотя речи профессиональных адвокатов не входят в задачи данного издания, оправдание мистером Крином национального цвета Ирландии — вероятно, самый выразительный пассаж в его речи — имеет значение, которое оправдывает его цитирование здесь:

Джентльмены, в данном деле предпринимается попытка привлечь подсудимых к ответственности на основании Закона о партийных шествиях, поскольку участники процессии были облачены в зеленые ленты. Джентльмены, это первый случай в истории ирландских государственных судебных процессов, которые знаменуют собой периоды мрака и опасности в этой стране, когда ношение зеленой ленты официально предается суду; и я смею сказать, что это не добрый знак времени, когда преступление, доселе неизвестное закону, всплывает теперь впервые в этот благодатный год тысяча восемьсот шестьдесят восьмой. Даже в худшие дни злополучного режима лорда Каслрея не предпринималось стольких попыток превратить зеленый цвет Ирландии в партийный и сделать то, что издавна считалось национальным символом, эмблемой фракции. Джентльмены, нет ни одного здравомыслящего или чистосердечного человека, который бы, оглядываясь назад на разрушительные распри и ожесточенные конфликты, бывшие проклятием и ядом этой страны, не осудил любые попытки возобновить и увековечить их. Нет в обществе благонамеренного человека, который бы не осудил и не сокрушил тех лиц — на чьей бы стороне они ни стояли — которые делают религию, должную быть истоком и матерью всякого мира и благословения, причиной злобы и вражды. К несчастью, джентльмены, мы видели этого слишком много в Ирландии. Мы слишком долго были жертвами изменчивой судьбы, о которой поэт писал, когда произнес:

"Whilst our tyrants join in hate,

We never joined in love."

Но, джентльмены, я спрошу вас, слыхали ли вы когда-нибудь прежде до сей поры, будто зеленый цвет Ирландии являлся особым цветом какой-то конкретной секты, вероисповедания или фракции, или же кто-либо из жителей нашей страны носил его как особую эмблему своей партии с целью причинить неудовольствие и нанести оскорбление какой-то другой части своих соотечественников. Должен сказать, что мне никогда ранее не доводилось слышать, чтобы католик или протестант, квакер или моравский брат претендовали на этот цвет как на символ партии. Я полагал, что все ирландцы, перед каким бы алтарем они ни преклоняли колени, почитают зеленый цвет как национальный цвет Ирландии. Если носить зеленое противозаконно, все, что я могу сказать — это то, что полиция совершает постоянное и длящееся нарушение закона. Лорд-лейтенант и леди-лейтенант, вероятно, появятся в следующий День святого Патрика, украшенные большими букетами зеленого трилистника. Многие высшие должностные лица правительства поступят так же; и неужели можно хотя бы на мгновение подумать, что они, нося эту зеленую эмблему Ирландии и ирландской национальной принадлежности, нарушают закон страны? Джентльмены, думать так совершенно нелепо. Я надеюсь, эта страна еще не пала настолько, чтобы ношение зеленого цвета стало преступлением. Верю, мы еще не дошли до такого предела национального унижения, когда можно найти жюри ирландцев, столь забывших о достоинстве своей страны и о своем собственном, чтобы заклеймить позорным клеймом цвет, который ассоциируется со столькими воспоминаниями не о партийных триумфах, а о национальных славных деяниях — не с какой-либо сектой, вероисповеданием или партией, но с нацией и расой, чьи сыны, будь то изгнанные солдаты чужеземного государства или солдаты Великобритании — будь то при Фонтенуа, на равнинах Ватерлоо или на высотах Фредериксберга, благородно отстояли рыцарский дух и славу Ирландии! Именно для них зеленый цвет обретает свой истинный смысл. Именно ирландцу на чужбине эта эмблема так дорога, ибо она сплетена в его памяти не с какой-то жалкой фракцией, а с отчим домом и страной, породившей его. Я искренне надеюсь, что ирландцам никогда не будет стыдно носить зеленое в этой стране, и я надеюсь, что в ирландском суде больше никогда не предпримут попытку наказать ирландцев за ношение того, что является национальным цветом и чем должен гордиться каждый человек, дорожащий своей страной.

Когда мистер Крин вернулся на свое место — что он сделал под бурные проявления аплодисментов — было уже за три часа пополудни. Никто не ожидал, что судебный процесс к этому часу зайдет так далеко, и мистер Мартин с мистером Салливаном, собиравшиеся выступать каждый от своего имени, не рассчитывали подняться для этого раньше следующего дня, когда было договорено, что сначала выступит мистер Мартин, а следом за ним — мистер Салливан. Теперь же, однако, кому-то из них необходимо было встать на свою защиту, и мистер Мартин настаивал, чтобы начал мистер Салливан.

К этому времени присутствие в зале суда, сильно уменьшившееся во время речи генерального солиситора и представления доказательств обвинения, вновь разрослось настолько, что перестало вмещаться в здании. Внутри была давка, а снаружи толпился народ. Когда заметили, что мистер Салливан поднимается после минутного спешного совещания с сидевшим рядом с ним мистером Мартином, пронесся гул, сменившийся тревожным молчанием. Обвиняемый на мгновение замер, почти сломленный (как он вполне мог быть) чувством ответственности этого нового и опасного шага. Но он быстро обратился к критической задаче, за которую взялся, и произнес следующее: [Сноска: Поскольку мистер Салливан произнес эту речь даже без обычной помощи письменных заметок или памяток, приводимый здесь отчет — это тот текст, который был опубликован в газетах того времени. Некоторые небольшие неточности, которые он тогда не имел возможности исправить (будучи заключенным в момент первой публикации этой речи), были исправлены для данного издания].

Милорды и джентльмены присяжные! Я поднимаюсь, чтобы обратиться к вам в условиях затруднения, которые, надеюсь, обеспечат мне некоторую снисходительность и великодушие с вашей стороны. Прежде всего я должен попросить вас отбросить любую предвзятость, которая может возникнуть в ваших умах против человека, идущего на столь необычный шаг — берущего на себя серьезную ответственность — защиты самого себя. Подобное разбирательство могут счесть продиктованным либо пренебрежением к обычному юридическому представительству, либо каким-то жалким проявлением личного тщеславия, либо выпадом против трибунала, перед которым осуществляется защита. Мое поведение не продиктовано ни одним из этих соображений или влияний. Меньше всего на свете стану я бросать тень на способность, усердие и верность коллегии адвокатов Ирландии, представленной в моем лице за последние два дня человеком, чье сердце и гений, слава Богу, до сих пор служат нашей стране, и представленной здесь сегодня тем одаренным молодым адвокатом, отзвуки красноречия которого все еще звучат в этом суде и ставят меня в невыгодное положение из-за того, что я выступаю следом за ним. И уж конечно, я не замышляю никакого неуважения к этому суду — ни к трибуналу как таковому, ни к заседающим судьям; от одного из которых два дня назад я слышал произнесенное по моему делу напутствие, о котором скажу — хотя за ним последовал вердикт, уже обрекающий меня на тюрьму — что, судя о нем в целом, оно было самым справедливым, самым ясным, наиболее честным и беспристрастным из всех известных мне в политическом деле такого рода в Ирландии между подданным и короной. Нет; я стою здесь в свою защиту сегодня потому, что давным-Февральски сформировал мнение, будто на многих основаниях в столь суровом преследовании подобный путь окажется наиболее честным и последовательным для такого человека, как я. От этого решения ради других меня уговорили отступить в минувшую субботу, во время первого судебного преследования против меня. Когда выяснилось, что я стал первым из двух преследуемых в судебном порядке журналистов, кого судят, меня настоятельно убеждали в том, что моя линия поведения и исход моего процесса могут в значительной мере повлиять на дело другого журналиста, которого будут судить после меня; и что я должен поступиться своими личными взглядами и чувствами, а также добиться того, чтобы в интересах национальной прессы на первом рубеже противостояния были задействованы самые высокие юридические возможности. Я так и поступил. Меня защищала коллегия адвокатов, не уступающая никому в королевстве по способностям и искреннему усердию; однако результат оказался именно таким, какого я ожидал. Ибо я знал, как и утверждал все это время, что в подобном деле, где закон и факты отдаются на откуп присяжным, юридическое мастерство не имеет никакой силы, если корона является со своей деспотической властью формирования состава присяжных. В том деле, как и в этом, я открыто, публично и недвусмысленно заявлял, что со своей стороны не буду заявлять отвод никому — ни по уважительной причине, ни без таковой. И все же корона — вопреки этому факту и в деле, где они знали, что обвиняемый по меньшей мере не располагает равным правом на немотивированный отвод — не рискнула встретиться со мной на равных; не рискнула отказаться от своей практики абсолютного отводов; в конце концов, не осмелилась доверить свое дело двенадцати мужам, «непредвзято избранным», каковым, по замыслу конституции, должно быть жюри. Теперь, джентльмены, прежде чем вдаваться дальше в этот вопрос о присяжных, позвольте мне сказать, что для меня это не жалоба исключительно на «тори». Как по этому, так и по многим другим вопросам хорошо известно, что мне выпала несчастная доля подвергать критики как вигов, так и тори. Заявляю далее, что мне абсолютно плевать, окажутся ли двенадцать человек, отобранных или допущенных короной судить меня — вернее, осуждать меня, — двенадцатью моими единоверцами и политическими соотечественниками или двенадцатью протестантами, консерваторами, тори или «оранжистами». Поймите меня правильно. Мое возражение направлено не против отдельных лиц, составляющих жюри. Вы все можете быть католиками или все можете быть протестантами, насколько это затрагивает мой протест, который направлен против самого способа вашего отбора — отбора короной — ее выбора в собственных целях, а не «непредвзятого выбора» между короной и обвиняемым. Вы можете обмануть или можете оправдать расчеты коронного чиновника, который выудил вас из списка присяжных по негативному или позитивному принципу (при моем молчании и бесправии) — вы можете или не можете быть всем тем, что он предполагает, — надругательство над духом конституции от этого не меняется. Я утверждаю, что при столь извращенной системе отбора присяжных короной я не предстаю перед судом моих сограждан. Джентльмены, с первой минуты возбуждения против меня этого процесса, полагаю, будет признано, что я старался отвечать на них честно и прямо, оперативно и напрямую. Я ни разу не свернул ни вправо, ни влево, а шел прямиком к существу дела. С самого начала я заявлял о своей абсолютной готовности встретить обвинения короны. Мне было все равно, когда и где меня будут судить. Я говорил, что не воспользуюсь никакой формальностью — что не стану возражать против ни единого присяжного: католика, протестанта или диссентера. Все, о чем я просил — все, чего я требовал, — это предстать «перед судом моих сограждан» в подлинном, справедливом и полном смысле и духе конституции. Все, о чем я просил — это чтобы корона держала руки прочь от списка присяжных, точно так же как я держал бы свои. Я прожил в этом городе пятнадцать лет; и прожил бы зря, если бы среди людей, знавших меня за это время, какими бы ни были их политические или религиозные убеждения, я боялся подвергнуть суду свои поступки, свое поведение или принципы. Первое и самое изначальное условие общества заключается в том, что человек подчиняет свои общественные деяния благополучию общины или по крайней мере признает право тех, среди кого выпала его доля, судить его в таком вопросе. Я свободно признаю это право. Я с готовностью откликнулся на призыв подчинить суду моей страны вопрос о том, не зашел ли я слишком далеко, проявляя скорбь и сочувствие к несчастью, восхищение стойкостью, яростное негодование против того, что я счел несправедливостью, и не посягнул ли тем самым на права общины. Джентльмены, я стремлюсь во всем, что мне предстоит сказать, оставаться в рамках того, что подобает и прилично, и прежде всего не произносить ничего лишенного уважения к суду; но я заявляю и протестую, что не получил суда присяжных в соответствии с духом и смыслом конституции. Конституция предполагает, что вы заседаете в этой скамье как представители широкой общественности, а не как представители коронных чиновников. Если вы не представляете общество справедливо и не отобраны беспристрастно в этом смысле, вы не являетесь жюри в духе конституции. Мне все равно, как судебная практика короны соотносится с технической буквой закона, она нарушает замысел и смысл конституции, и это не «суд присяжных». Давайте представим, что сцена перенесена, скажем, во Францию. Государственный чиновник вносит в так называемый список имена ста человек для суда над журналистом, обвиняемым в мятеже. Обвиняемый бессилен убрать из списка любое имя, кроме случаев преклонного возраста или отсутствия по месту жительства. Но императорский обвинитель обладает деспотическим правом приказывать скольким угодно «отойти в сторону». Тем самым он сажает или допускает в жюри исключительно тех, кто ему угоден. Он может заранее отобрать двенадцать человек и, вычеркнув, если ему так удобнее, остальные восемьдесят восемь имен, посадить в скамью двенадцать человек по своему выбору. Разве это можно назвать судом присяжных? Не проще ли было бы, действую коронный солиситор более прямолинейно, отправить полицейского собрать двенадцать благонадежных персон его собственных убеждений и взглядов? Со своей стороны, я предпочел бы такую прямоту и счел бы куда более предпочтительной более грубую, но честную враждебность военно-полевого суда (аплодисменты в зале). Повторяю еще раз, поймите меня верно: я возражаю против принципа, системы, практики, а не против двенадцати джентльменов, сидящих передо мной как частных лиц. Лично я уверен, что, будучи жителями Дублина, каковы бы ни были ваши взгляды и мнения, вы — честные и совестливые люди. У вас могут быть сильные предрассудки против меня или моих принципов в общественной жизни — весьма вероятно, что они есть; но я не сомневаюсь, что хотя они и могут бессознательно окрашивать ваше суждение и влиять на ваш вердикт, вы сознательно не нарушите обязательств своей присяги. И мне все равно, скольких еще людей — трех, тринадцати или тридцати — корона приказала «отойти в сторону», позволив вам стать теми самыми двенадцатью, — и были ли эти произвольно отведенные лица католиками или протестантами, либералами, консерваторами или националистами: в ту самую минуту, когда корона вообще приложила руку к списку присяжных в деле, где у обвиняемого не было равного права, сущностный характер жюри изменился, и дух конституции был попран. И теперь, в чем же заключается обвинение против моих сотоварищей по процессу и меня самого? Генеральный солиситор очень метко выразился недавно, сказав, что наше преступление заключается в «прославлении дела убийства». История короны — весьма ужасная, весьма ошеломляющая вещь. Она утверждает положение дел, которое едва ли можно вообразить среди индийских душителей-тогги. Она описывает население, до такой степени чудовищно развращенное, что тридцать тысяч из них в одном месте и десятки тысяч в самых разных других местах публично выстроились в процессию, чтобы чествовать и прославлять убийство — сочувствовать убийцам как убийцам. Да, джентльмены, такова позиция обвинения, иначе у них вообще нет никакой позиции — что похоронная процессия в Дублине 8 декабря прошлого года была демонстрацией сочувствия к убийству как таковому. Ибо вы заметили, что за все время своего ловкого изложения версии короны мистер Харрисон не позволил промелькнуть даже малейшему проблеску какой-либо иной возможной окраски или трактовки нашего поведения. Полноте, я легко мог бы представить, что для него не составило бы труда не просто изложить собственную позицию, но и представить нашу тоже, показав, где оступились мы, а где восторжествовала его собственная сторона. Я легко могу вообразить, как мистер Харрисон излагает наш взгляд на этот предмет — и опровергает его. Но он ни разу не осмелился даже упомянуть нашу позицию. Вся его цель заключалась в том, чтобы скрыть ее от вас и запечатлеть в ваших умах — насколько такие его старания были на то способны — этот единственный жалкий рефрен: «Они прославляли дело убийства и покушения». Но это не новая уловка. Это старая сказка о тех, кто клевещет на наш народ. Они называют ирландцев мятежной, бунтарской, любящей преступления, ненавидящей законы расой. Они вечно тычут пальцем в прискорбный факт — ибо, джентльмены, это факт — что между ирландским народом и законами, при которых им теперь приходится жить, нет почти никакого сочувствия, а царит горькое отчуждение и враждебность чувств или действий. Снизойдите к моему рассмотрению этого обвинения, поскольку понимание его необходимо для оценки нашего поведения 8 декабря прошлого года. К столь масштабной защите меня поднуждает своеобразное поведение генерального солиситора, который с безрассудством, о котором он еще пожалеет, фактически приоткрыл страницу ирландской истории, возвращаясь к ней ровно настолько, насколько это служило его собственным целям, и ни шагу далее. О, роковой час для моих обвинителей, когда они взывают к истории! Ибо этот трибунал несомненно оправдает ирландский народ и посрамит тех, кто клевещет на него как на сочувствующих убийцам и прославляющих убийство—

Генеральный солиситор: — Милорд, я просто обязан призвать вас к порядку — я отрицаю, что когда-либо...

Судья Фицджеральд: — Продолжайте, мистер Салливан.

Мистер Салливан: — Милорд, я записал слова генерального солиситора. Я цитирую их точно так, как он их произнес, и теперь ему от них не отвертеться. «Прославители дела убийства» — так он назвал моих товарищей по процессу, меня самого и пятьдесят тысяч наших соскоррбящих в похоронной процессии; и прежде чем я сяду, я заставлю его пожалеть об этом высказывании. Джентльмены присяжные, если британский закон находит «неуважение» — как выражаются коронные обвинители — здесь, в Ирландии, то этому факту есть иное объяснение, помимо того, что было подано генеральным солиситором; а именно: злодеяния мятежных личностей, подобных мне, и преступные симпатии народа, вечно готового «прославлять дело убийства». Печальна, горчайшим образом печальна доля той земли, где законы не уважаемы — нет, не почитаемы народом. Никакое большее проклятие не может постигнуть страну, чем иметь законы, отчужденные от всеобщего уважения или находящиеся в антагонизме с национальным чувством. Все идет прахом при таком положении дел. Плющ будет цепляться за дуб, а усики виноградной лозы тянутся к надежной опоре. Но еще тревожнее и естественнее человеческое сердце инстинктивно ищет объект почитания и любви, равно как защиты и поддержки, в законе, власти, суверенитете. По меньшей мере среди такого добродетельного народа, как наш, всегда живет стремление к тем отношениям, которые являются и должны быть столь же естественными между народом и его правительством, сколь между детьми и родителями. Я говорю за себя и твердо верю, что выражаю настроения большинства ирландцев, когда заявляю, что мы, вместо того чтобы испытывать удовлетворение, испытываем боль в наших нынешних отношениях с законом и правящей властью; и мы тоскуем по тому дню, когда между законами и национальным чувством в Ирландии восстановятся более счастливые отношения. Мы, ирландцы, — никакая не раса убийц или «прославителей убийства». С самых отдаленных времен, во все века про наш народ говорили, что он является преимущественно народом, любящим справедливость. Двести пятьдесят лет назад предшественник генерального солиситора — английский генеральный атторней (возможно, ученому джентльмену необходимо сообщить, что его звали сэр Джон Дэвис, поскольку исторические, равно как и географические знания [B] у нынешних юрисконсультов короны, судя по всему, внове дефицитны) (смех), — придерживался совсем иного мнения о них, нежели то, что было высказано сегодня генеральным солиситором. Сэр Джон Дэвис говорил, что ни один народ в мире не любит равную справедливость больше ирландцев, даже когда решение выносилось против них. Эту репутацию ирландцы носили всегда и носят поныне. Но если вы хотите получить объяснение этого «неуважения» и враждебности к британскому закону, вы должны проследить следствие до причины. Нельзя просто стоять на берегу реки у самого ее впадения в море и удивляться, почему вода продолжает течь мимо. Ни я, ни мои товарищи по процессу, ни мои соотечественники не несут ответственности за антагонизм между законом и народными настроениями в этой стране. Берите печальную историю с любого места — вчера, в прошлом месяце, в прошлом году, в прошлом столетии — два века назад, три века, пять веков, шесть веков — и что вы обнаружите? Английский закон предстает перед ирландским народом в обличье, исключающем сочувствие или уважение и вызывающем страх и негодование. Возьмите его у истоков в этой стране. Освободите свой разум от юридических теорий и юридических фикций и оперируйте фактами. Этот суд, где я сейчас стою, является законным и политическим наследником, потомком и представителем первого судилища Пейла шести или семивековой давности. Внутри этого Пейла находилось несколько тысяч английских поселенцев, и закон признавал лишь их одних. Ирландская нация — миллионы людей за пределами Пейла — были известны лишь как «ирландские враги короля». Закон причислял их к диким зверям природы, убивать которых дозволялось законом. Позже в нашей истории мы видим, как ирландцы у Пейла порой просили допустить их к благам английского закона, поскольку им запрещалось иметь какие-либо собственные; но их петиции отвергали. Джентльмены, таков был английский закон в его отношении к ирландскому народу на протяжении веков; так удивители ли вы, если ирландский народ питает к нему «неуважение»:

[B] Во время первого судебного процесса над мистером Салливаном генеральный солиситор, пока его не остановил и не поправил суд, внушал присяжным, будто такого места, как Нокрочери, не существует, а фенианская прокламация, опубликованная в Weekly News как расклеенная в этом месте, на самом деле была составлена в офисе мистера Салливана. Судья Дейзи, однако, не преминул исправить и отчитать эту оплошность со стороны мистера Харрисона.

«Ирландцам было отказано в праве возбуждать иски в любом из английских судов в Ирландии по поводу потравы их земель или по поводу нападений и побоев в отношении их личностей. Соответственно, достаточным ответом на иск в подобном случае было заявить, что истец — ирландец, если только он не мог предъявить специальную грамоту, дающую ему права англичанина. Если он добивался возмещения ущерба с англичанина за изгнание со своей земли, за соблазнение своей дочери Норы, за избиение своей жены Деворгилы или за угон своего скота, хорошей защитой было сказать, что он — всего лишь ирландец. И если англичанин предавался суду за непредумышленное убийство, в случае если убитый был ирландцем, он заявлял в свое оправдание, что погибший принадлежал к ирландской нации и что убивать ирландца не является уголовным преступлением. За это, правда, полагался штраф в размере пяти марок, выплачиваемый в пользу короля; но по большей части они убивали нас просто так. Если случалось так, что убитый был слугой англичанина, он добавлял к заявлению о том, что погибший был ирландцем, следующее: если хозяин когда-либо потребует возмещения убытков, он будет готов удовлетворить его требования».

Таким было зарождение английского закона в Ирландии. Таково было семя — таково было растение — удивляетесь ли вы, что это дерево ныне не почитают и не любят? Если отравить ручей у истока, станете ли вы дивиться, что на всем его протяжении присутствует смертоносный элемент? Теперь проследите отсюда, от его рождения, английский закон в Ирландии — проследите вплоть до этого часа — и исследуйте, когда и где он хоть раз замышлял примирение с ирландским народом. Заметьте очевидную релевантность этого к моему делу. Меня и таких, как я, привлекают к ответственности за то, что мы делаем закон предметом ненависти и презрения в Ирландии; и, выдвигая это обвинение против меня, генеральный солиситор взывал к истории. Я переадресую обвинение своим обвинителям; и прослежу вплоть до наших дней те отношения враждебности, которые английский закон установил между собой и народом Ирландии. Джентльмены, на протяжении четырехсот лет — вплоть до 1607 года — ирландский народ не существовал в глазах закона; или, что еще много хуже, рассматривался им как «ирландские враги короля». Но даже внутри Пейла как он рекомендовал себя народному почитанию и любви? О, джентльмены, я покажу, что в те дни, точно так же как и в наши собственные, происходили казни и сцены на эшафоте, вызывавшие у народа ужас и негодование — хотя все они вершились «согласно закону» и не подлежали сомнению, если только не со стороны «мятежников». Эшафот сочился кровью тех, кого народ любил и почитал — как могли они любить и почитать эшафот? И все же всё было «согласно закону». Святилище оскверняли и грабили; священника убивали или изгоняли — несомненно, всё «согласно закону», а питать к закону «неуважение» есть «мятеж». Людей осуждали и казнили «согласно закону»; однако народ выказывал сочувствие к ним и негодование по отношению к их палачам — крайне извращенным образом, как сказал бы, вне всякого сомнения, генеральный солиситор. И поистине, государственные архивы содержат описания этих демонстраций, написанные коронными чиновниками, которые звучат очень похоже на сегодняшнюю речь генерального солиситора. Возьмите, к примеру, казнь — «согласно закону» — «папистского епископа» О'Херли. Вот письмо государственного чиновника по этому поводу:

«Я не мог прежде до сего дня сообщить ее Величеству так, чтобы узнать ее мнение на сей счет для указаний вашему лордству. А потому она, наконец приняв решение, велела мне соответственно довести до вашего сведения волю ее Величества касательно Херли, которая такова: поскольку этот человек является столь одиозным и дурным подданным, каковым он и предстает по всем обстоятельствам своего дела, вам надлежит приступить, если возможно, к его казни посредством обычного судебного разбирательства над ним за оное. Тем не менее в случае, если исход этого дела покажется вам СОМНИТЕЛЬНЫМ по причине пристрастности тех, кто окажется в его жюри, и по причине допущения, вообразимого юристами той страны, будто он с трудом может быть признан виновным в своей измене, совершенной в чужих краях против ее Величества. Тогда ее воля состоит в том, чтобы вы ПОШЛИ С НИМ КОРОТКИМ ПУТЕМ, по закону военному. Таким образом, как вы можете видеть, на ваше усмотрение возлагается, какой из этих двух путей ваше лордство изберет в отношении него, и поскольку человек столь непреклонен и не желает открывать никаких иных обстоятельств, считается лучшим не подвергать его НОВЫМ ПЫТКАМ, но приступить НЕМЕДЛЕННО К ЕГО КАЗНИ вышеозначенным образом. Что до благосклонного принятия ее Величеством вашого усердного труда в этом деле Херли, вам ни в чем не следует сомневаться, и для пущей уверенности в том она приказала мне дать понять вашему лордству, что как во всех прочих подобных случаях, так и в деле Херли, она не может не одобрять и не хвалить ВАШИ ДЕЯНИЯ».

Ну что ж, они надели ему на ноги оловянные сапоги, наполненные маслом, а затем поставили в огонь. В конце концов они отрубили ему голову, вырвали внутренности и отсекли конечности от тела. Джентльмены, все это было «согласно закону»; а проявление сочувствия к нему и «неуважения» к этому закону было «мятежом». Но сильно ли вы удивляетесь, что закон подобного толка не сумел заручиться народным сочувствием и уважением? Еще одна иллюстрация, джентльмены, взятая из несколько более позднего периода. Это казнь — «согласно закону», джентльмены; всецело «согласно закону» — другого папистского епископа по имени О'Девани. Этот рассказ принадлежит коронному чиновнику того времени — какому-то весьма достойному предшественнику генерального солиситора. Я читаю его из недавно изданного труда преподобного К. П. Михана. «28 января епископ и священник, будучи преданы суду в Скамейке короля, каждый были осуждены за измену и приговорены к казни в следующую субботу; когда этот день настал, священник или два отродья папы со святой водой и прочей святой утварью» (никакой насмешки в этом вовсе не было, джентльмены; никакой насмешки над католическими обрядами, ибо коронный чиновник никогда не смеется над католическими обрядами) — «были посланы освятить виселицу, на которой им предстояло умереть. Около двух часов пополудни изменников передали шерифам Дублина, которые посадили их в небольшую повозку, за которой следовала огромная толпа. По мере того как повозка продвигалась, зрители опускались на колени; епископ же, сидя неподвижно, как чурбан, не удостоил их ни словом, ни поворотом головы. Толпа же, следовавшая за повозкой, поднимала по нем такой плач и стенания, что сами небеса отзывались эхом их криков». (Воистину мятежная похоронная процессия, состоявшая из предков тех тридцати тысяч мужчин, женщин и детей, которые, по словам генерального солиситора, прославляли дело убийства 8 декабря прошлого года.) «Подойдя к виселице, куда за ними следовали толпы горожан, мужчин и женщин всех сословий, причем присутствовало большинство лучших из них, последние поднимали такой визг, такой вой и такой гик, будто сам святой Патрик отправился на виселицу, — нельзя было выказать больших знаков скорби; но когда они увидели, как его столкнули с виселицы, они подняли шум с таким мощным криком, словно мятежники пришли грабить город. Когда он был готов взобраться на лестницу, и стоявшие рядом принялись упрашивать его заговорить, он часто повторял Sine me quæso. Палач успел лишь отрубить голову епископа, как горожане Дублина стали сбегаться вокруг него: одни подбирали голову с жалостливым выражением лица, сопровождаемым всхлипываниями и вздохами; другие целовали ее с таким религиозным рвением, с каким они никогда не целовали поцелуй мира; третьи срезали все волосы с головы, которые сохранили как реликвию; кое-кто пытался украсть голову, но палач предупредил шерифов. Когда же он начал четвертовать тело, женщины обступили его толпой, и счастлива была та, которой удалось обмакнуть лишь свой носовой платок в кровь предателя; а когда тело было рассечено на четыре части, они не оставили ни пальца руки, ни пальца ноги, но срезали их все и унесли с собой; иные же, не сумев раздобыть никаких святых реликвий, принадлежавших его особе, ножами состругивали щепки с освященной виселицы; не могли они оставить и веревку, на которой его повесили, но спасли ее для святых целей. В ту же ночь после казни большая толпа столпилась вокруг виселицы и провела там первую половину ночи в языческом вое и совершении многих папистских обрядов; а после полуночи, наступившее тогда утро Сретения, имея наготове своих священников, они служили мессу за мессой, пока с наступлением дневного света не разошлись по собственным домам». Вот вам и «сочувствие мятежу», джентльмены. Неудивительно, что коронный чиновник, рассказывающий эту историю — тот же достойный предшественник мистера Харрисона — пришел в ужас от подобной демонстрации. Я не буду опечаливать вас дальнейшими иллюстрациями английского закона, но думаю, будет признано, что после столетий такого закона никому не приходится удивляться, если народ питает к нему «ненависть и презрение». Однако с началом семнадцатого века настала золотая и славная возможность покончить с этим меланхоличным, этим ужасным положением дел. В царствование Якова I английский закон впервые распространился на каждый уголок этого королевства. Ирландцы вошли в новый порядок вещей франко и по доброй воле; и если бы среди наших правителей тогда возобладали мудрые советы, о, какое благословенное завершение могло бы постигнуть кровавую распрю веков! Ирландцы покорились гэльскому королю, к которому перешла английская корона. В их глазах он принадлежал к дружественной, более того — к родственной расе. Он происходил из линии гэльских королей, которые часто выказывали Ирландии дружелюбие. Покорение ему не было уступкой жестоким Тюдорам. Да, то был час, благословенная возможность заложить основы подлинного союза между тремя королевствами; союза равных национальных прав под единой короной. Именно этого ожидали ирландцы; и в этом смысле они в тот час приняли новую династию. И примечательно, что с того дня и по сей день, хотя Англия видела кровавые революции и насильственные смены правителей, Ирландия всегда хранила верность — слишком верность — принятому таким образом суверенитету. Но как их приняли? Как отнеслись к их ожиданиям? Преследованиями, изгнанием и тотальным грабежом, даже со стороны этого жалкого Стюарта. Его сын взошел на трон. В Англии и Шотландии вспыхнуло недовольство. Шотландские протестантские фенианы, прозванные «ковенантерами», выступили против него из-за попытки сделать епископальный протестантизм государственной церковью. Путем вооруженного мятежа против своего законного короля, с сожалением должен это признать, они завоевали права, которые ныне в наибольшей степени способствуют тому, чтобы Шотландия была довольна и лояльна. Я говорю, что можно лишь сожалеть о том, что эти права были завоеваны таким путем; ибо я утверждаю, что даже в лучшем случае это благо, в огромной степени смешанное со злом, когда права завоевываются посредством насилия или революции. Его уступки кальвинистским фенианам в Шотландии не спасли Карла. Английские фенианы под предводительством своего Верховного центра Кромвеля изгнали его с трона и убили на эшафоте в Лондоне. Как вели себя тем временем ирландцы? Они остались верны своей присяге. Они выступили в поле за короля. Каков был результат? Их предали на заклание и грабеж жестоким солдатам английских фенианов. Их знать и джентри были разорены и изгнаны; их детей продавали как белых рабов на плантациях Вест-Индии; а их доблестную борьбу за короля, их сочувствие роялистскому делу английские фенианы заклеймили как «мятеж», «бунт», «беззаконие», «сочувствие преступлению». Ах, джентльмены, золы, посеянные таким образом среди нас, не умрут и принесут свои плоды; однако некоторые люди удивляются, что английский закон пользуется «неуважением» в Ирландии. Шло время, джентльмены; шло время. Другой Яков воссел на трон; и снова английский протестантский феианизм замышлял заговор с целью свержения своего суверена. Они пригласили «иностранных эмиссаров» переправиться из Голландии и Швеции, чтобы начать для них революцию. Они изгнали своего законного короля с трона — без надежды на возвращение. Как повели себя ирландцы в тот час? Увы! Всегда слишком лояльные — всегда лишь слишком готовые поддерживать трон и законы, если с ними обходятся с правосудием или добротой, — они выступили в поле за короля, а не против него. Он высадился на наших берегах; и если бы английские фенианы ограничились собственным мятежом и позволили нам оставаться лояльными, как мы того желали, мы могли бы теперь быть соседним, но дружественным и независимым королевством под древней линией Стюартов. Король Яков прибыл сюда и лично открыл свой ирландский парламент. О, кто скажет, что в тот краткий час ирландская нация по крайней мере не примирилась с троном и законами? Король, парламент и народ слились воедино в стихии энтузиазма, радости и надежды — впервые за долгое время Ирландия ведала такую радость. Да—

Был и у нас свой день — он был краток, он миновал, — / Когда среди нас жил Король — не чужой Король, а НАШ. / Когда глас освобожденного народа взвился / И всколыхнул зеленый стяг, реющий на тех башнях! / Мы видели, как он трепетал, словно листья в разгар лета, / Мы читали золотую вязь, украшавшую его: / «Ныне — теперь или никогда; ныне и во веки веков!» / О Боже! видали ли мы его, чтобы не видеть больше никогда!

(Аплодисменты в зале). И снова ирландский народ проливал кровь и шел на жертвы за свою верность трону и законам. И снова конфискация опустошила землю, и кровь преданных и верных лилась рекой. Английские фенианы и иностранные эмиссары восторжествовали при поддержке храбрых протестантских мятежников Ольстера. Король Вильгельм взошел на трон — принц, чей характер в Ирландии понят совершенно неверно: храбрый, отважный солдат и веротерпимый человек, если бы ему дали действовать по-своему. Ирландцы, которые сражались и проиграли, подчинились на определенных условиях, и если бы закон даже теперь был справедлив или терпим, у революционного режима оставалась возможность сделать из ирландцев хороших подданных. Но что произошло? Уголовный кодекс пришел во всем своем ужасе, чтобы наполнить ирландское сердце ненавистью и сопротивлением. Я зачитаю вам то, что написал об этом кодексе протестантский историк — человек ученый и способный, слушающий меня сейчас в этом зале. Я цитирую «Историю Годкина», изданную лондонским издательством Cassell:

«Восемнадцатый век, — говорит мистер Годкин, — был эпохой преследований, в которую закон выполнял работу меча более эффективно и надежно. Тогда был установлен кодекс, составленный с почти дьявольской изобретательностью, чтобы искоренить естественные привязанности, поощрить вероломство и лицемерие, ожесточить совесть, увековечить дикое невежество, облегчить дело тирании путем превращения пороков рабства в неотъемлемые и природные свойства ирландского характера, и сделать протестантизм почти безнадежно отвратительным воплощением всех моральных извращений».

Господа, в этом зловещем духе английский закон обратился к страшной цели здесь, в Ирландии; и заметьте, этот кодекс господствовал вплоть до нашего времени, вплоть до самого этого поколения. «Закон» призывал сына предать отца; призывал паству предать пастыря. «Закон» запрещал нам просвещаться — запрещал нам поклоняться Богу в вере наших отцов. «Закон» делал нас изгоями — бичевал нас, попирал нас, гравил нас, — удивляетесь ли вы тому, что среди ирландского народа закон снискал дурную славу? Думаете ли вы, что это чувство проистекает из «сочувствия убийству или душегубству»? И всё же, если бы нас оставили в покое, я не сомневаюсь, что время объединило бы завоевателей и завоеванных здесь, в Ирландии, как и повсюду. Даже тогда, когда миллионы людей оставались вне конституции, дух национальной принадлежности стал проявляться; и под его благословенным влиянием веротерпимость коснулась сердца протестантов ирландского происхождения. Да — слава Богу, слава Богу ради нашей бедной страны, где сектантское озлобление принесло столько зла, — именно ирландский протестантский парламент оборвал первое звено карательной цепи. И вот! Снова, на один светлый краткий день, ирландские национальные настроения оказались в теплом сочувствии и сердечном согласии с законами. Наступил «Восемьдесят второй год». Ирландский протестантский патриотизм при искренней поддержке миллионов католиков поднял Ирландию на гордое и славное положение; поднял нашу страну с земли, где она лежала поверженной под мечом Англии — но что я говорю? Это «мятеж». На этой неделе было объявлено мятежом изображать Ирландию именно так. Что ж, тогда они спасли ее от того, что я назову любовными объятиями ее дорогой сестры Британнии, и возвели ее на ее законное место, королеву среди наций. Если бы яркость той эпохи продлилась — представьте себе, подумайте об этом, — какой страной была бы наша сейчас? Подумайте об этом! И сопоставьте то, чем мы являемся, с тем, чем мы могли бы быть! Сравните население, полное жгущих воспоминаний — недовольное, угрюмое, враждебное, мстительное, — с народом преданным, счастливым, довольным; и Англию тоже, куда более счастливую, более защищенную, более великую и свободную. Но печальна эта история. Наш независимый национальный законодательный орган был отнят у нас средствами, мерзость которых ныне провозглашается и проклинается даже среди английских писателей. Обманом и силой было завершено это надругательство над законом, правом и справедливостью. Говоря так, я говорю «мятеж». Ни один писатель или оратор не может описать факты ирландской истории, не совершив мятежа. И тем не менее каждый писатель и оратор скажет вам теперь, что свержение нашей национальной конституции шестьдесят семь лет назад было гнусным и отвратительным замыслом. Но удивляетесь ли вы после этого, что законы, навязанные нам властью, совершившей это деяние, не почитаются, не любимы и не уважаемы? Верите ли вы, что это отсутствие уважения проистекает из «мятежей» людей, подобных моим сотоварищам по подсудимости и мне самому? Удивительно ли видеть отчуждение между народом и законами, навязанными ему превосходящим влиянием другой нации? Посмотрите на те уроки — печальные уроки, — которые преподал нашему народу тот лондонский законодательный орган, где их собственная воля подавляется. Уступки отвергались и пресекались до тех пор, пока их осмеливались удерживать; а когда все же даровались, то даровались лишь после того, как страсти разгорались и вся нация исполнялась горечи. Ирландский народ добивался Эмансипации. Его великий лидер преследовался на каждом шагу враждебными правительственными прокламациями и коронными преследованиями. Акт о принуждении за актом сыпались на нас дождем; тем не менее О’Коннелл торжествовал. Но как и в каком духе была дарована Эмансипация? О, не было речи, более чреватой пагубой, мятежом, революционным учением, — никогда слова не стремились в большей степени вызвать презрение к закону и правительству, — чем слова английского премьер-министра, когда он заявил, что Эмансипация должна быть дарована, сурово против его воли, если Англия не хочет столкнуться с гражданской войной. Это был дурной урок для ирландцев. Еще худший был преподан им. О’Коннелл, великий конституционный лидер, человек, для которого преданность и уважение к законам были основополагающим принципом деятельности, вел народ к дальнейшему освобождению — освобождению не вероисповедания, а нации. Чего он добивался? Снова привести законы и национальную волю в согласие; примирить народ и законы путем восстановления конституции королевы, лордов и общин. Как встретило его правительство? Бряцанием оружия; обнаженной саблей и заряженным ружьем на рыночной площади и на большаке. «Закон» в конце концов схватил его как заговорщика, и подобранное жюри вынесло корону тогда, как и ныне, требуемый вердикт. Досточтимый апостол конституционных доктрин был отправлен в тюрьму, в то время как скорбящая — о, безумствующая от горя нация оплакивала его снаружи. Удивляетесь ли вы, что они держали в «неуважении» закон и правительство, поступившие так? Удивляетесь ли вы, что сегодня в Ирландии, как и в каждый век из тех, сквозь которые я проследил это положение дел, народ и закон смотрят друг на друга волком? Господа, не поймите неправильно смысл моего довода. Не с той целью — это было бы предосудительно — просто бередить раны прошлого я углубился в историю несколько дальше, чем генеральному солиситору показалось выгодным. Я сделал это, чтобы продемонстрировать: существует куда более истинная причина, чем та, что утверждается короной в данном деле, для состояния войны — ибо, к несчастью, это именно оно, — которое царит между народом Ирландии и законами, при которых он ныне живет. А теперь примените все это к настоящему делу и судите о моей вине — судите о вине тех, чье преступление действительно заключается в том, что они не любят и не уважают закон и правительство в том виде, в каком те ныне отправляются в Ирландия. Господа, настоящее судебное преследование проистекает непосредственно из того, что известно как Манчестерская трагедия. Генеральный солиситор изложил вам свою версию, свое фантастическое описание этого печального дела; но в мои обязанности войдет представить вам истинные факты, которые значительно отличаются от истории короны. Генеральный солиситор начал с того, что рассказал нам о «широком летнем солнце 18 сентября» (смех). Господа, представляется весьма очевидным, что лето затягивается далеко в год для тех, кто наслаждается благами должности; более того, я уверен, что для генерального солиситора лето «круглый год», пока нынешнее министерство остается у власти. Неплохой золотой урожай пожинают он и его коллеги в это лето судебных преследований; и они, судя по всему, весьма расположены устроить их в достаточном количестве (смех). Что ж, господа, я не жалуюсь на это, но я скажу вам, кто громко жалуется, — это «оппозиция», для которой сейчас средина зимы, в то время как генеральный солиситор и его друзья наслаждаются этим летом (возобновившийся смех). Что ж, господа, когда-то в сентябре прошлого года два видных лидера фенианского движения — во всяком случае, так утверждалось, — по фамилии Келли и Дизи, были арестованы в Манчестере. В Манчестере проживает значительное ирландское население, и среди него было известно, что у этих людей есть сочувствующие. Их доставили в полицейский суд — и теперь, господа, прошу вас внимательно это заметить. Ирландское исполнительное руководство тем утром телеграфировало манчестерским властям строгое предупреждение о попытке освобождения. Манчестерская полиция получила полное извещение — как отнеслись они к своевременному предупреждению, присланному из Дублина, предупреждению, которое, если бы к нему прислушались, предотвратило бы все это печальное и ужасное дело, последовавшее за тем днем? Господа, власти манчестерской полиции высмеяли предупреждение. Они издевались над ним как над «иррландской» тревогой. Что? Сама мысль о том, что низкие «иррландские» чернорабочие или носильщики будут отбивать у них пружинных арестантов, у них, доблестных и храбрых! Полноте, господа, Сет Бромли из «полиции» Манчестера веселились и глумились над этой идеей. Они бы не попросили даже дубинки, чтобы обратить в бегство хотя бы тысячу этих презираемых «иррландцев»; и потому, несмотря на конкретное предупреждение из Дублина, фургон, перевозивший двух лидеров фенианцев, охраняемый одиннадцатью полицейскими чинами, выехал из полицейского управления в тюрьму. И теперь, господа, я возлагаю на тупое тщеславие в первую очередь и презренную трусость во вторую очередь манчестерской полиции — доблестных Сетов Бромли — все последующее. На окраинах города фургон был атакован примерно восемьюнадцатью ирландскими юношами, у которых было три револьвера — три револьвера, господа, и не более того — среди них. Доблесть манчестерской одиннадцатки испарилась при виде этих трех револьверов — некоторые из них, судя по всему, были заряжены холостыми патронами! Сеты Бромли бросились наутек. Они оставили фургон. И теперь, господа, не поймите меня так, будто я называю этих полицейских трусами. Трудно винить невооруженного человека, который бежит от наставленного револьвера, который, будучи заряженным или незаряженным, служит мощным убеждением к тому, чтобы... удалиться. Но я действительно говорю, что в душе верю: если бы это произошло здесь, в Дублине, одиннадцать человек нашей столичной полиции отобрали бы эти три револьвера или погибли бы при попытке (аплодисменты). О, если бы одиннадцать ирландских полицейских сбежали вот так от нескольких бедных английских ребят, у которых едва набралось три револьвера, как завопила бы пресса Англии в яростном осуждении — да ведь они растоптали бы в прах саму фамилию ирландца — (аплодисменты в зале суда, которые должностные лица тщетно пытались заглушить).

За публикацию иллюстрации в Weekly News, изображающей политику принуждения Англии, мистер Салливан был признан виновным в подстрекательской клевете на предыдущем судебном процессе.

Судья Фицджеральд: — Если эти прерывания продолжатся, лица, совершающие их, должны быть удалены.