«Пути людей»

Именно неоднородный характер зданий в деловой части делает наши улицы столь отвратительными. Далекие от стремления к гармонии, строители, кажется, пытаются «переплюнуть» друг друга «на один этаж»; если при этом можно принизить соседа — это чистая выгода и отличная реклама. Некоторые кварталы на нижнем Бродвее — жемчужины в этом смысле! Любой, кто хоть раз взглянул на полки аукциониста, когда распродается «сборная партия» книг, несомненно, заметил их сходство с тротуарами наших улиц в деловом центре. Изящные маленькие здания-двенадцатки втиснуты между возвышающимися ин-фолио, а богато переплетенные и украшенные тиснением восьмерки соседствуют с дешевыми изданиями. Наши небрежные отцы города даже не удосужились подтолкнуть свои каменные и кирпичные тома в одну линию, а позволяют им разбредаться вдоль полки — прошу прощения, тротуара — по их собственному желанию.

Сходство большинства новых деловых зданий с кричащими книгами усиливается, чем больше их изучаешь; они имеют пропорции школьных атласов и, подобно им, украшены только на корешках (читай: фасадах). Современный строитель, подобно бережливому переплетчику, оставляет боковые стороны своих творений без украшений и тратит всю изобретательность на декорирование узкой полоски, которую он наивно считает единственной видимой частью, спокойно игнорируя тот факт, что при взгляде вверх или вниз по улице мы в первую очередь видим бока домов. Почти невозможно оказаться математически напротив здания, но это единственная точка, с которой эти новые конструкции не выглядят гротескно.

Кажется, что зачатки здравого смысла подсказали бы, что в существующих обстоятельствах чем меньше декора на фасаде, тем больше была бы гармония целого. Но такие мелочи, как гармония и уместность, великолепно игнорируются современными архитекторами, которые, заметим мимоходом, впали в еще одну любопытную привычку, для которой я очень хотел бы увидеть объяснение. Пока первые этажи и верхушки их творений сложны, проектировщик, очевидно, считает, что промежуточные двенадцать или пятнадцать этажей могут позаботиться о себе сами. Одна неуклюжая масса на Боулинг-Грин — отличный пример этой слабости. Ее первый этаж — игривая репродукция египетских гробниц. Примерно на втором этаже архитектор, должно быть, пал духом — или, возможно, у владельца кончились средства, — ибо следующие дюжина этажей обработаны в строжайшей манере «доходного дома»; затем, поскольку здание заканчивается высоко в небе, последний этаж или два, без всякой видимой причины, богато украшены. Действительно, это стремление к блестящему финалу пронизывает весь район. Здание Джонсона на Брод-стрит (выберем одно из многих) сдержанно и скромно в дизайне на протяжении дюжины этажей, но на вершине взрывается византийской колоннадой. Почему? — спрашиваешь с изумлением.

Другой новичок, на углу Уолл-стрит и Нассау-стрит, — заурядное сооружение с довольно хорошим карнизом, поверх которого — вероятно, как запоздалая мысль — добавили миниатюрный Капитолий штата с куполом и колоннадой в придачу. Результат напоминает дорогую, рассеянную мисс Мэтти (из очаровательного рассказа миссис Гаскелл), когда она надела свой лучший чепец поверх старого и сидела, улыбаясь посетителям из-под двойного головного убора!

Нигде в мире — даже в Москве, этом городе куполов, — нельзя увидеть такой коллекции пагод, куполов, киосков и башенок, которые украшают крыши наших офисных зданий! Архитекторы, очевидно, смотрят на такие украшения как на компенсацию! Чем уродливее структура, тем изящнее ее купол! Совершив преступление против города, вопиющее до небес в своей чудовищности, раскаявшийся владелец добавляет пагоду или две, несомненно, в том же духе, что побуждает итальянского крестьянина повесить обетное сердце на какой-нибудь дружелюбной святыне, когда преступление тяжким грузом лежит на его совести.

Что подумали бы о коллекционере книг, который начал бы ставить чернильницы или перечницы на верхушки своих самых высоких томов в качестве украшения? И все же купола на деловых зданиях ничуть не более уместны. Отборная коллекция этих чудовищ украшает Парк-Роу, причем один позолоченный нарушитель разнообразит монотонность тем, что выглядит как желтая пробка в бутылке с высокими плечиками! Как современные архитекторы, имея перед глазами изысканную Ратушу, могли забрести так далеко в поисках оригинального, всегда останется загадкой.

Когда высокое тонкое здание оказывается на углу, сходство с атласом заменяется гротескным сходством с вафельницей, линии которой искусно воспроизводит одно только что законченное сооружение на Ректор-стрит. Ряды маленьких окон были, очевидно, расположены так, чтобы имитировать углубления на этой скромной утвари, а надземная дорога сзади, кажется, в данном случае выполняет роль ручки. Миссис Ван Ренсселер говорит нам в своей восхитительной книге «Goede Vrouw of Mana-ha-ta», что вафельницы были излюбленным свадебным подарком среди голландских поселенцев этого острова и украшались монограммами и другими знаками, так что, возможно, это атавизм заставляет нас так любить эту форму в строительстве! Поскольку, однако, ни одна заботливая хозяйка не поставила бы свою вафельницу на ребро, архитекторам следовало бы воздержаться от придания своим зданиям такого положения, так как впечатление неустойчивости в обоих случаях одинаково.

После того как покидаешь окрестности Ратуши, высокие плиты, которые, подобно увеличенным верстовым столбам, отмечают прогресс архитектуры вверх по Бродвею, становятся чуть менее неприятными, хотя по пути встречаешь странные причуды в так называемом декоре. Почему, например, эти титанические колонны сгруппированы вокруг входа в здание компании «Американ Сьюрети»? Они ничего не поддерживают (а это «дело» колонн в архитектуре), кроме довольно слабых статуй, и серьезно загораживают вход. Были ли они добавлены с идеей уместности? Вряд ли, ибо портик так же неуместен для такого здания, как для вагона-салона, и почти так же неудобен.

Дальше в городе наше внимание привлекает еще одно неуместное украшение. Какую цель может служить та гробница с оградой вокруг нее на крыше здания «Нью-Йорк Лайф Иншуранс»? Она выглядит как памятник на кладбище Гринвуд, увенчанный крысоловкой, но там никто не похоронен, а грызуны вряд ли могут быть проблемой на такой высоте.

Как возникло это повальное увлечение декором? Жители Флоренции и Афин не считали его необходимым. Должна быть, я уверен, причина его использования в этом городе; американские домовладельцы редко тратят деньги без цели; возможно, они обнаружили, что детали в стиле рококо привлекают бизнес и внушают доверие!

Я хотел бы задать архитекторам Нью-Йорка один вопрос: разве их не учили, что в их искусстве, как и в любом другом, притворство вульгарно, что вещи должны быть тем, чем они кажутся? Тогда почему они продолжают прятать стальные и огнеупорные каркасы под облицовкой из гранита толщиной в шесть дюймов, заставляя их притворяться солидными каменными зданиями? Если есть спрос на высокие, легкие конструкции, почему бы не строить их просто (как строят мосты), а не добавлять припарку из фальшивых колонн и цинковых карнизов, которые не служат никакой цели и никого не обманывают?

Юнион-сквер обладает кварталами, из которых здания Джексона и Декера вырастают с благородным пренебрежением ко всем правилам и восхитительной нелепостью, напоминающей отряд плохо обученных солдат Фальстафа. Мэдисон-сквер, однако, — facile princeps, с пристройкой к отелю «Хоффман Хаус», зданием, которое составило бы состояние любому музею диковинок, который смог бы огородить его и показывать за плату! Долгое созерцание этого сооружения из окна моего кабинета запечатлело каждую комическую деталь в моем мозгу. На уровне земли оно начинает быть имитацией Дворца дожей (аккуратная и уместная идея сама по себе для магазина на Бродвее). На втором этаже, следуя обычному нью-йоркскому методу, оно возвращается к дизайну, напоминающему окружную тюрьму (Дворец и Тюрьма), с развешанным тут и там балконом, символизирующим, несомненно, белье и постельные принадлежности обитателей. На девятом этаже раскаявшийся архитектор добавляет еще два этажа в память о резиденции дожа. Вы когда-нибудь видели аккордеон (концертину, кажется, это правильное название), висящий в витрине магазина? Дворец дожей на Двадцать пятой улице напоминает мне этот скромный инструмент. Деревянная часть, где находятся клавиши и круглые отверстия, стоит на тротуаре. Затем идет неопределенное количество складок, и, наконец, другой деревянный конец — высоко в облаках. Настолько поразительно это сходство, что порой ожидаешь услышать протяжные стоны, свойственные концертине, исходящие из тех порталов. Увы! Даже самые оригинальные проекты имеют свои недостатки! После того как владелец венецианского аккордеона хорошо растянул свой инструмент и сбалансировал его на торце, он заметил, что тот затмевает соседние здания, поэтому стал искать схему, чтобы добавить высоты и достоинства остальной части квартала. Однажды изумленные соседи увидели то, что казалось «просторной пригородной виллой» из железа, поднимающейся на крыше старого «Хоффман Хауса». Результат напоминает маленького человека, который, будучи вынужденным идти рядом с великаном, надел шляпу в несколько раз больше, чтобы уравнять их рост!

Как были бы удивлены Перикл и его круг архитекторов и скульпторов, если бы могли стоять на углу Бродвея и Двадцать восьмой улицы и увидеть миниатюрный Парфенон, украшающий крышу здания, невинного от других греческих орнаментов? Они также узнали бы своих старых друзей, дам Эрехтейона, выполняющих работу на здании Ревейон через дорогу, притворяясь, что поддерживают карниз, который, будучи пропорциональным зданию, в несколько сотен раз слишком велик для них, чтобы его нести. Их не видно с тротуара — улица слишком узка для этого, — но такие мелочи не останавливают строителей от украшательства, когда на них находит приступ. Возможно, этот получил своих кариатид по дешевке и должен был куда-то их пристроить; так что не стоит быть к нему слишком строгим.

Если мы когда-нибудь займемся воздухоплаванием, все эти сложные верхушки могут существенно добавить нам удовольствия. В настоящий момент птицы, и ангелы, будем надеяться, ценят эти усилия. Я, пожалуй, единственный из жителей города, видел этих дам лицом к лицу, когда поднимался с полумесячным визитом на свою крышу в поисках протечек!

«Очень легко критиковать и придираться, — скажут многие читатели, — но «Бездельник» забывает, что нашим современным архитекторам приходилось сталкиваться с трудностями, с которыми никогда не встречались проектировщики других эпох, — требования пространства и света заставляют строителей девятнадцатого века создавать сооружения, которые, как они знают, не являются ни изящными, ни пропорциональными!»

Если мои читатели дадут себе труд взглянуть на несколько офисных зданий в городе, они поймут, что проблема не лишена решения. Почти в каждом случае, когда архитектор воздерживался от бесполезного декора и придерживался простых линий, результат, если и не был прекрасным, то, по крайней мере, не вызывал нареканий. Именно там, где добавляется неуместная вычурность, оскорбляется вкус. Такие сооружения, как здание «Зингер» на углу Либерти-стрит и Бродвея и дом журнала «Лайф» на Тридцать первой улице, доказывают, что красота и изящество фасада могут быть адаптированы к современным деловым потребностям.

Чувствуя то же, что и многие нью-йоркцы по поводу этого обезображивания того, что могло бы стать самым красивым из современных городов, мучительно быть призванным восхищаться там, где уже требуется усилие, чтобы терпеть.

Бодрый джентльмен, пишущий недавно в научном еженедельнике, приходит в экстаз от преимуществ и красоты стального мастодонта на Парк-Роу, здания, имеющего пропорции столярного рубанка, поставленного на торец, украшенного кое-где балконами и колоннадой, примостившейся на кронштейнах где-то у пятнадцатого этажа. Он самодовольно приводит нам его вес и высоту в сравнении с пирамидами и многочисленные другие детали относительно площади этажей и вентиляции, и в заключение намекает, что только старые ворчуны и тупицы, неспособные идти в ногу со временем, не могут оценить прелесть таких сооружений в городе. Один из «аргументов», который приводит этот автор, — качество воздуха, которым наслаждаются арендаторы, забавно не замечая того факта, что по крайней мере три фасада каждого высокого здания будут видеть свет лишь до тех пор, пока владельцы соседних участков слишком бедны или слишком заняты, чтобы построить аналогичных колоссов!

Когда все здания в квартале одной высоты, семь восьмых комнат в каждом будут без света и вентиляции. Довольно дурной вкус — хвастаться преимуществами, которыми наслаждаешься только благодаря щедрости своих соседей.

Деловые потребности могут заставить нас склониться перед необходимостью этих ужасов, но требовать наших аплодисментов — это определенно «соль на рану». Когда строилась Эйфелева башня, художники и литературные светила Парижа подняли бурю протеста. Удивляешься, почему так мало подобного было сделано здесь. Возможно, уже поздновато предлагать реформы, но если бы больше нью-йоркцев заинтересовались этой работой, многое еще можно было бы сделать, чтобы изменить и улучшить наш мегаполис.

С удовлетворением слышишь, что группа архитекторов недавно встретилась и обсудила планы по украшению нашего запущенного города. Есть некая поэтическая справедливость в том, что предложение исходит от тех, кто причинил так много вреда. Раскаяние, как известно, и раньше приводило к хорошим результатам. Казначейство Соединенных Штатов ежегодно получает крупные суммы «денег совести».

ГЛАВА 7 — Светская цветовая слепота

Мириады людей не имеют слуха к музыке и получают мало удовольствия от приятных звуков. Как ни странно, многие одаренные и чувствительные смертные не могли отличить одну ноту от другой, и гармоничное искусство Аполлона оставалось для них, как и для старшего Дюма, лишь «дорогим шумом».

Другой большой класс людей считает невозможным различать цвета. Люди, страдающие этим, становились даже известными художниками. Я знал одного из них, который, когда друг сделал ему комплимент за то, что он уловил точный оттенок розового туалета в одном из своих портретов, ответил: «Это платье кажется тебе розовым? Я думал, оно зеленое!» — и все же он скопировал то, что видел, правильно.

Оба эти класса достойны жалости, но не причиняют больших страданий другим. Раздражает, признаюсь, быть разорванным на куски в столкновении, потому что красные и зеленые огни на стрелках слились в приятную гармонию перед глазами тормозного кондуктора. Джентльмен, лишенный музыкального слуха, который настаивает на насвистывании популярной мелодии, почти так же утомителен, как дама, страдающая от той же слабости, которая выкрикивает: «Ninon, Ninon, que fais-tu de la vie!», пока вы не почувствуете побуждение крикнуть: «Que faites-vous, madame, с тональностью?»

Экзамены теперь не допускают дальтоников к управлению локомотивами, а дамы, потерявшие свои «тональности», склонны обнаруживать, что пианино их друзей закрыты. От чего мы не можем защититься, так это от разновидности рода человеческого, страдающей «социальной цветовой слепотой». Эти благонамеренные смертные — одно из самых тяжелых испытаний, доставшихся обществу; ибо болезнь неизлечима, и, поскольку от них почти невозможно сбежать, они продолжают сеять смятение и путаницу на своем пути до самого горького конца.

Этот недуг, который, насколько мне известно, не был диагностирован, проникает во все круги и, как ни странно, свирепствует среди знатных и, по-видимому, хорошо воспитанных людей.

Почему развлечения в одних домах всегда скучны и неудачны, в то время как через дорогу наслаждаешься такими приятными вечерами? Оба хозяина — джентльмены, пользующиеся примерно одинаковым количеством «незаработанного прироста», однако атмосфера их домов радикально различается. Этот контраст нельзя объяснить скучностью или блеском хозяина и его жены. Его также нельзя списать на счет неопытности, ибо худшие нарушители часто — старые руки в этом деле.

Единственное возможное объяснение заключается в том, что владельцы домов, где вам скучно, социально цветослепы, столь же весело не осознающие свою слабость, как дама без слуха и свистящее чудовище.

Поскольку растущее богатство сделало развлечения общими и роскошными, этот недуг стал все более заметным, пока не возникает искушение перефразировать предсмертное восклицание мадам Ролан и воскликнуть: «Гостеприимство! Гостеприимство! Какие преступления совершаются во имя твое!»

Развлечения для многих людей — лишь предлог для хвастовства. Для других — средство достижения цели; в то время как третья разновидность, по-видимому, ведет дебетно-кредитный счет со своими знакомыми — в книгах двойной записи, чтобы не возникало ошибок, — и рассылает приглашения как квитанции, только в обмен на полученную ценность.

Мы редко можем сказать, что происходит в умах окружающих нас людей. Некоторые из упомянутых выше могут испытывать смутное удовольствие, когда их комнаты заполнены болтливой толпой более или менее хорошо подобранных гостей; если им в этом отказано, могут найти утешение для затрат в неопределенном ощущении выполнения долга — какой долг или перед кем, они, однако, затруднились бы определить.

Пусть новичок бежит от соблазнов такого хозяина. Старые руки знают его и внесли в свой список, ускользая, когда побег возможен; ибо он соединит зеленого юнца с красной фурией или, подобно преждевременному тысячелетию, заставит льва и ягненка лечь вместе и вообразит, что доставил чистое удовольствие обоим.

Можно было бы ожидать, что великие светские светила могли бы на опыте узнать, насколько фатальными могут быть испорченные развлечения, но это не так. Многие благонамеренные люди продолжают приносить своих друзей в жертву на алтарь гостеприимства год за годом, не испытывая ни угрызений совести, ни жалости к своим жертвам. Одна практичная дама из моих знакомых приглашает своих гостей в алфавитном порядке, начиная сезон и первую страницу своего списка визитов одновременно и неуклонно работая через оба до «finis». Если вы — «А», вы встретите за ее столом только «А», возможно, с одним или двумя «Б», добавленными для заполнения; вы можете сидеть рядом со своей тещей, хозяйке до этого нет дела. Она, вероятно, никогда не слышала, что количество гостей за столом не должно превышать число муз; или если случайно слышала, то не заботится об этом и считает такое правило старомодным и не подходящим к нашим улучшенным современным методам развлечения.

Удивляешься, какое удовлетворение может получить хозяин от предоставления пятидесяти людям нездоровой еды и питья в фиксированную дату. Для него физически невозможно перекинуться более чем парой слов со своими гостями, и десять к одному, что непривычное количество нарушило внутреннее устройство его хозяйства, так что обед, как следствие, будет плохим, а обслуживание — дефектным.

Взгляд на этот вопрос с другой стороны открылся мне недавно, когда чрезвычайно откровенный муж доверительно рассказал кругу своих друзей в клубе о схеме, которую приняла его жена, которая, хотя и была склонна к удовольствиям, обладала бережливым умом, чтобы сбалансировать свою социальную бухгалтерскую книгу.

«Поскольку мы постоянно обедаем вне дома в течение года, — заметил Бенедикт, — необходима какая-то отдача. Поэтому мы ждем разгара зимнего сезона, когда все заняты на две недели вперед, а затем рассылаем приглашения с довольно коротким уведомлением на два или три обеда подряд. Вы удивитесь, — заметил он с сияющей улыбкой, — какое количество отказывается; прошлой зимой мы выполнили все наши обязательства двумя обедами, причем цветы и антре были такими же свежими на второй вечер, как и на первый! Это чудесно! — заключил он, — как просто становится развлекать, когда знаешь как!» Что напомнило мне об изобретательном юноше, которого я однажды слышал, рассказывающим друзьям, как легко ему было написать книгу, которую он только что опубликовал. После его ухода мы согласились, что если ему было так легко, то нам не стоит тратить время на чтение его тома.

Сердобольные люди обычно становятся плохими хозяевами. У них есть манера собирать морально хромых, больных и слепых в своих гостиных, что придает этим помещениям вид дома для выздоравливающих. Как только пара оказывается вне социального круга, эти близорукие хозяева проникаются к ним привязанностью и осыпают гостеприимством. Если такому хозяину посчастливилось собрать круг здоровых людей, вы можете быть уверены, что в последний момент будет представлен прокаженный. Этот класс развлекателей не видит, что общество не может управляться на филантропической основе, и поэтому настаивает на превращении своих салонов в больницы.

Потребовалось бы слишком много времени, чтобы перечислить тысячу идиосинкразий цветослепых; немногие, однако, более забавны, чем у импульсивных джентльменов, которые приглашают людей в свои дома без разбора, потому что им случилось быть в хорошем настроении или довелось сидеть рядом с ними в другом доме, — приглашения, о которых хозяин жалеет полчаса спустя и охотно отозвал бы. «Не могу понять, зачем я пригласил этих Со-и-Со!» — доверительно скажет он вам. «Терпеть их не могу; они скучны, как водянка!» Много лет назад в Париже мы называли приглашения одной гостеприимной дамы «талонами на суп», настолько мало индивидуальности они имели.

Тонкие законы морального старшинства — трудное чтение для самых умных, а потому остаются запечатанными книгами для упомянутых здесь пораженных смертных. Деликатный такт, который без видимых усилий объединяет подходящие элементы в восхитительное целое, отсутствует в их составе. Тонкая проницательность, которая царит в некоторых семьях, заменяется веселым безразличием к чувствам и предрассудкам других людей.

Идея посадить хорошенькую мисс Дебютантку рядом с молодым Стронгбоем, вместо того чтобы отдать ее в когти старого мистера Боремора, никогда не придет в головы этим тупым развлекателям, так же как и идея попытаться удержать бедную беззащитную миссис Маус от когтей молодого Тома Кэта.

Бесполезно перечислять примеры; люди слишком сильно пострадали от рук небрежных и некомпетентных хозяев, чтобы не знать довольно хорошо, что означает название этой статьи. Так многие из нас уходили с бесплодных вечеров, скрежеща зубами и клянясь никогда не входить в эти двери, пока длится жизнь, что время кажется созревшим для протеста.

Если бы цветослепые только воздерживались от рисования, а лишенные слуха не настаивали на приглашении на свои концерты, мир был бы гораздо более приятным местом. Если бы люди только научились тому, что они могут и чего не могут делать, и оставили бы последние подвиги в покое, огромное количество ненужного раздражения было бы избегнуто, а утомительный старый точильный камень закрутился бы под более веселую мелодию.

ГЛАВА 8 — Безделье посреди океана

Для тех счастливых смертных, с которых Посейдон не взимает дань при пересечении своих широких владений, трансатлантическое путешествие должно каждый год приносить все новое наслаждение. Заботы и тревоги существования увядают и исчезают вместе с землей, погребенные в глубоком лоне океана. Больше не чувствуешь себя скучающим смертным, который всю зиму крутил жернов работы и удовольствий, а кажется, что переселился в новое тело, наделенное волчьим аппетитом и совершенно свежими ощущениями.

Возможно, это только новизна окружения; но пока я лежу в полудреме в своем кресле, забившись в угол белой палубы, наблюдая, как нефритовая вода проносится мимо, а чайки весело кружат над головой, кажется, достигнут summum bonum земного довольствия. Книга, выбранная с осторожностью, остается неразрезанной; чувство физического и ментального покоя слишком изысканно, чтобы быть нарушенным любым усилием, даже чтением любимого автора.

Сонные провалы в бессознательное затуманивают чувства, подобно прозрачным облакам, которые время от времени затмевают солнечный свет. Далекий колокол в рулевой рубке отбивает ленивые получасы. Группы людей приходят и уходят, как фигуры на слайде фонаря. Любопытное отстраненное покачивание делает сцену и актеров в ней такими же нереальными, как нарисованный корабль, управляемый призрачным экипажем. Неизбежный ребенок падает лицом вниз и подбирается с визгом нежными родителями; энергичные юноши организуют игры на ловкость или обнаруживают китов на горизонте, не нарушая моего философского спокойствия.

Я поздравляю себя с тем, что выбрал иностранную линию. По крайней мере неделю не будет произнесено ни одного знакомого имени, не появится ни одного привычного лица. Мучительная упряжь рутины ослаблена; снова дышишь свободно, осознавая перспективу незанятых часов.

Долгожданный призыв к обеду приходит как приятный шок. Неужели утро прошло? Кажется, оно только началось. Я поднимаюсь и спускаюсь в каюту. Ближе к концу трапезы румяный француз напротив делает поразительное предложение: если я хочу отправить сообщение домой, он возьмет на себя его доставку. Только когда я замечаю маленький квадратик промасленной бумаги, который он протягивает мне, я понимаю эту отсылку к «голубиной почте», с которой экспериментирует Compagnie Transatlantique. По приглашению этого нового знакомого я поднимаюсь на верхнюю палубу и наблюдаю, как улетают его птицы.

Крошечные кусочки бумаги, на которых мы написали (почтовым способом) сообщение и адрес, свернуты по два или три вместе и вставлены в кусочек пера длиной менее двух дюймов, который, однако, они не заполняют полностью. Пока голубь удерживается одним человеком, другой проталкивает одно из хвостовых перьев птицы через перо, которое затем закрепляется на месте двумя крошечными деревянными клиньями. Мгновение спустя голубь подбрасывается в воздух, и мы становимся свидетелями работы того таинственного инстинкта, который вся наша современная наука оставляет необъяснимым. После пары кругов высоко в чистом небе птица ориентируется и устремляется в свой пятисотмильный путь через неизвестные моря к невидимой земле — путешествие, которое никакое отклонение или праздность не удлинят, и только усталость или несчастный случай прервут, пока он не опустится в свою голубятню.

Пять этих добровольных гонцов были отправлены в первый день пути, и еще пять отправятся завтра, бедные маленькие воздушные почтальоны, почти обреченные на гибель (в последнем случае), ибо мы будем тогда так далеко от земли, что их единственный шанс на жизнь и дом должен зависеть от поиска какой-нибудь дружелюбной мачты, где можно отдохнуть час, прежде чем птица снова начнет свой путь.

Через два или три дня, в зависимости от погоды, мы начнем отправлять французских голубей вперед, в сторону Гавра. Джентльмен, отвечающий за них, говорит мне, что его жена получила все сообщения, которые он отправлял ей во время своего западного рейса, птицы появлялись каждое утро у ее окна (где она имела обыкновение их кормить) с вестями из середины океана. Он также говорит мне, что французский флот в Средиземном море недавно получил сообщения от своих товарищей на Балтике на третий день с помощью этих пернатых посланников.

Есть надежда, что в будущем океанские пароходы смогут поддерживать связь с землей по крайней мере четыре из семи дней своих рейсов, так что в случае задержки или аварии их точное положение и обстоятельства могут быть известны в штаб-квартире. Жаль, заметил инициатор схемы, что чайки — такие безнадежные бродяги, ибо они могут летать на гораздо большие расстояния, чем голуби, и на них не влияет сырость, которая серьезно калечит нынешних посланников.

Позже в тот же день соотечественник, вдохновленный, несомненно, утренним экспериментом, доверительно сообщил мне, что придумал «великую схему», которую намерен развивать по прибытии. Его идея — одомашнить семьи морских свиней в Гавре и Нью-Йорке, так как эта рыба слывет обладающей (как и голубь) инстинктом возвращения домой. Корабли, снабженные родительской рыбой, могут выпускать одну каждые двадцать четыре часа, нагруженную утренней почтой. Изобретатель этой светлой идеи уже спроектировал почтовые ящики, которые должны быть пристегнуты к спинам рыб, и решил насчет аккуратной униформы для своих почтальонов.

В первые дни «выхода в свет» забавно наблюдать за людьми, которых случай свел в столь тесных обстоятельствах. Оккультная сила, побуждающая голубя искать себе подобных, слаба по сравнению с той способностью, которую путешественники развивают в таких условиях, чтобы отыскивать родственные души. Не проходит и двенадцати часов, как симпатии сближают их; то, что было, по-видимому, однородной массой, к тому времени уже разбивается и организуется в три или четыре обособленных кружка.

«Спортивные» джентльмены в кричащих нарядах объединились узами дружбы с коммивояжерами и выбрали курительную комнату своей штаб-квартирой. Ни мягкий закат, ни безмятежный лунный свет не заставят этих товарищей отвлечься от тонкостей покера; тотализатор на скорость хода судна — главное событие их дня.

Центром другого кружка является дородная примадонна. Ее шали, ее собаки, ее поклонники и ее новоиспеченный муж (красивый молодой венгр с голосом, подобным реву двух бачийских быков) заполняют гостиную, где пианино почти не знает покоя. Ни солнце, ни ласковый ветер не могут выманить их на палубу. Хотя они слишком больны для обычных приемов пищи, эта группа ест и пьет пятнадцать из двадцати четырех часов в сутки.

Палуба, однако, не пустует; там веселятся две модные портнихи. Эти общительные дамы в самом начале попросили комиссара «представить им всех молодых неженатых мужчин», так как хотели повеселиться. Вокруг них собралась целая свита, и шампанское, как и беседа, льется рекой. Эти дамы уже стали экспертами в шаффлборде, но их «морская качка» не так хороша, как можно было ожидать, и дамам приходится постоянно ловить и поддерживать своих поклонников, чтобы те не оступились — огромная шутка, судя по взрывам смеха, которые за этим следуют.

Американская жена французского посла сидит по правую руку от капитана. Поворот дипломатического колеса везет даму в Мадрид, где ее положение потребует высшей степени такта и самообладания. Испытываешь трепет национальной гордости, глядя на ее благородное юное лицо и слушая, как она болтает по-французски и по-испански, и вновь удивляешься удивительной способности наших женщин так грациозно и естественно приспосабливаться к трудным положениям, которые женщины других наций редко заполняют хорошо, если только не родились в пурпуре. Именно мое высокое мнение о соотечественницах заставляло меня и раньше ворчать, видя, как они превращаются в пышно одетые пустышки стараниями глупых и слишком обожающих их мужей.

Путешествие подходит к концу. Солнечные дни сменяются серыми утрами, по-своему изысканными, когда можно почувствовать, как корабль борется с встречным ветром и волнами, содрогаясь под ударами в схватке, которая бросает соленые брызги высоко над палубами. В воздухе тогда чувствуется аромат, который вдыхает новую жизнь в утомленные нервы и пробуждает каплю старой норманнской крови, дремлющей в большинстве американских жил, доводя ее до дрожащего экстаза. Мечтаешь сбросить оковы цивилизованного существования и вернуться к свободной жизни былых времен.

Но вот Гавр сверкает вдали на фоне меловых скаф. Люди выходят на палубу в странно консервативных одеждах и с чопорным городским видом. Пассажиры, о существовании которых вы даже не подозревали, внезапно появляются. Двое друзей встречаются рядом со мной впервые. «Привет, Джонс! — говорит один из них. — Ты тоже переправляешься?»

«Да, — отвечает Джонс, — а ты?»

К этому времени подошел буксир компании, доставив пачку писем и телеграмм. Короткий отпуск окончен. Со вздохом возвращаешься к позитивному и настоящему и терпеливо снова надеваешь жизненную упряжь.

ГЛАВА 9 — «Альпинисты» в Англии

Выражение «Маленький англичанин», часто используемое в последнее время для обозначения жителя Острова-Матери в отличие от других подданных Ее Величества, точно выражает чувство наших островных кузенов не только по отношению к нам, но и позицию, занимаемую ими по отношению к своим колониальным братьям и сестрам.

Вы когда-нибудь замечали, что в каждом кругу есть человек, который берется делать все лучше своих товарищей — больше знать, лучше одеваться, быстрее бегать, правильнее произносить слова? Тот, кто, если его не пресечь немедленно, превратит беседу в монолог о своих собственных подвигах и мнениях. Не согласиться с ним — значит навлечь его презрение на свою голову! Спорить — пустая трата времени!

Человеческая природа, однако, устроена так, что человек такого типа чаще всего преуспевает в том, чтобы загипнотизировать слушателей, заставив их разделить его оценку самого себя и внушить им убеждение, что он редкое существо, а не заурядный смертный. В глубине души он не такой уж плохой человек и готов сделать доброе дело, если это не влечет за собой слишком больших неудобств. Короче говоря, славный малый, чей главный недостаток — глубокое убеждение, что он родился выше остального человечества.

То, чем этот человек является для своего окружения, англичане являются для мира в целом. Это несчастье, а не вина остального человечества, что они не родились на его острове; факт, кстати, о котором посторонним редко позволяют забыть, поскольку это требует от них подобающей скромности.

Мало какие идиосинкразии больше действуют на американские нервы или дальше от нашего сердечного отношения к незнакомцам. Поскольку мы далеки от того, чтобы смотреть на странствующих англичан с подозрением, нам требуется время, чтобы осознать, что американцы, которые порывают со своими соотечественниками и селятся вдали от дома, воспринимаются с недоверием и принимаются неохотно. Когда семья такого рода готовится жить по соседству, у британцев есть формула из трех вопросов, которые они задают себе о новоприбывших: «Кого они знают? Сколько они стоят?» и «Какое развлечение (или выгоду) мы, вероятно, получим от них?» Если ответ на все или любой из трех вопросов удовлетворительный, милорд делает необходимые шаги и становится приятным, если не остроумным или оригинальным, компаньоном.

Учитывая это и ряд других особенностей, кажется странным, что определенный класс американцев так стремится жить в Англии. Что их искушает? Это не может быть климат, ибо он отвратителен; ни город Лондон, ибо он один из самых уродливых на свете; ни их «кухня» — ибо, хотя мы сами не являемся хорошими поварами, мы знаем, что такое хорошая еда, и могли бы дать британцам фору. Также это не может быть искусство или опера — и то, и другое дома или на Континенте можно найти лучше, чем в Англии. Значит, это должно быть общество, и здесь удивление только усиливается!

Когда я слышу, как друзья, только что вернувшиеся оттуда, распространяются о прелестях «сельской жизни» или лондонского «сезона», я внимательно смотрю, искренни ли они, настолько невыносимо скучными я всегда находил английские домашние вечеринки или городские развлечения. По крайней мере, ту сторону общества, которую чаще всего затрагивает «альпинист»-чужак. Другие круги очаровательны, пусть и немного медлительны, а лондонская «богема» и полубогема имеют свой тонкий аромат.

Светское общество графств, та идеальная жизнь, столь привлекательная для американских читателей британских романов, в целом является самым пресным существованием, которое только можно вообразить. Женщинам не хватает блеска и очарования наших; мужчины, которые весь день стреляют или охотятся в зависимости от сезона, возвращаются настолько измотанными, что если они не засыпают прямо за обеденным столом, то дремлют сразу после, оживляясь только тогда, когда дамы удаляются, и, сменив вечерний наряд на удобные костюмы для курения, охотники собираются в бильярдной за сигарами и бренди с сельтерской.

Одна особенно приятная американка, чей муж настаивает на том, чтобы каждую зиму ездить в Мелтон-Моубрей на охоту, описывала на днях тамошнюю жизнь среди женщин и выражала свое удивление тем, что те, кто не охотится, могут удержаться от того, чтобы не пустить себе пулю в лоб, настолько ужасны были скука и однообразие! Она в конце концов перестала обедать вне дома, обнаружив, что разговор никогда ни при каких обстоятельствах не отклонялся далеко от колен лошадей и высоты изгородей!

Что напоминает о Теккерее, рассказывавшем, как он жаждал узнать, о чем говорят женщины, когда остаются одни после обеда, воображая, что это таинственные и захватывающие темы, пока однажды вечером он не подслушал такой разговор и не обнаружил, что он вращается исключительно вокруг детей и недугов! Что касается остроумия, англичане похожи на восточного властителя, который на балу в Европе выразил свое удивление тем, что гости берут на себя труд танцевать, потеть и растрепываться, объяснив, что на Востоке он платит людям, чтобы они делали это за него. В Англии «развлекателей» приглашают специально для того, чтобы они были смешными; все, что произносит один из этих восхитительных людей, обязательно будет встречено громким смехом. Это так просто! Человек готов и знает, когда смеяться. В то время как любительское остроумие сбивает с толку. Когда один мой знакомый американец, перелистывая книги на столе в гостиной и обнаружив «Прогулки по Лондону» Хэра в двух томах, сказал: «Так вы здесь пробор посередине носите», замечание было встречено молчанием и взглядами вежливого удивления.

Однако нет необходимости накапливать доказательства того, что это столь описанное общество менее интеллектуально, чем наше собственное. Их авторы признали это, и поделом. Ибо от Скотта и Диккенса до Холла Кейна американское признание во многом способствовало созданию репутации английских писателей у них на родине.

Несмотря на отсутствие юмора и тысячу других недостатков, которые должны были бы сделать английский высший свет антагонистичным нашим соотечественникам, остается фактом, что «шикарный» Лондон искушает определенное число американцев и стал обетованной землей, на которую они обращают свои тоскующие взоры. Вы всегда найдете несколько таких поклонников там в «сезон», храбро карабкающихся вверх по социальной лестнице, заводящих знакомства, тратящих деньги на благотворительных распродажах, устраивающих обеды и праздники, снимающих дома в Аскоте и заполняющих их друзьями своих новых друзей. С большим или меньшим успехом, в зависимости от того, смогли ли новоприбывшие дать удовлетворительные ответы на три основных вопроса.

Что это за американцы, которые заставляют нас краснеть за них бесконечно больше, чем за неграмотных туристов, добросовестно рыщущих по стране, осматривающих достопримечательности и требующих содовую и гречневые блины в отелях!

Любой, кто наблюдал за родом «альпинистов» на родине и удивлялся их манерам и смелости, узнает этих амбициозных душ за границей; пяти минут разговора достаточно. Они никогда не говорят о месте, а только о людях, которых знают. Лондон для них — не город Диккенса. Это место, где можно встретить принца Уэльского и, возможно, получить доступ в его круг.

Одно описание подойдет для большинства альпинистов. Как правило, это люди, которые начинают скромно в каком-нибудь маленьком городке, затем, когда приходит удача, пробиваются в Нью-Йорк и Ньюпорт, где они сметают все на своем пути и делают свои дома центрами, а себя — силами. Затем приходит открытие, что круг, в который они пробились, далеко не так привлекателен, как казался издалека. Следовательно, возникает то смутное разочарование, которое большинство из нас испытывает при достижении давно желанной цели — неудовлетворенность успехом! Почти такое же ощущение, которое заставило беднягу Дюморье ответить, когда его незадолго до смерти спросили, почему он выглядит таким угрюмым: «Я отравлен успехом!»

Это настолько верно для всей человеческой природы, что для достижения полного счастья можно дать следующий рецепт: «Начните с самых низов в любой сфере жизни. Поднимайтесь своими усилиями выше с каждым годом, а затем постарайтесь умереть до того, как обнаружите, что на вершине ничего нет. Возбуждение борьбы — «восторг погони» — это большие радости, чем достижение».

Наши амбициозные друзья, естественно, игнорируют эту крупицу философии. Когда обнаруживается, что «свет» на родине дал лишь неудовлетворительную отдачу за наличные и интриги, им приходит в голову, что вина лежит в самом круге, и они полагают, что их особые таланты требуют большего поля деятельности. Покорив все, что было в поле зрения, эти социальные Александры тоскуют по новому миру, который обычно оказывается «Старым», поэтому совершается переезд, и «Завоевание Англии» начинается со всем энтузиазмом и напором, которые применялись при старте из маленького родного города двадцать лет назад.

Именно в царстве Виктории завоевателей ждут враги, достойные их стали. Домашнее общество было слишком легкой добычей, открывая свои двери и складывая оружие по первому требованию. В Англии новоприбывшие обнаруживают, что их маленькая игра уже была сыграна до них; и, ну, то, что они вообразили открытием, оказывается давно изученной наукой с «donnant, donnant!» в качестве фундаментального закона. Хитрые противники с козырями в руках и глубоким знанием «Хойла» с улыбкой предлагают им места. Приобретя в домашней игре знание «блефа», наши друзья с восторгом бросаются в бой, только чтобы обнаружить, что английское общество устроено так, что, как бы мудро они ни карабкались, вершины никогда не достичь. Как бы усердно они ни трудились, преуспевая даже сверх своих самых смелых надежд, всегда останутся круги выше, к которым стоит стремиться — люди, которые откажутся их знать, дома, куда их никогда не пригласят. Подумайте о прелести, о притягательности, которую такая цивилизация должна иметь для настоящего прирожденного альпиниста, и вы, мой читатель, поймете, почему некоторые из наших соотечественников любят жить в Англии и почему, как только этот опьяняющий напиток (поставляемый амбициозным на той стороне) был испробован, все домашние смеси кажутся пресными.

ГЛАВА 10 — Кальве в Кабрьере

В прошлом году, когда я проходил «лечение» в Ламалу, малоизвестном курорте в горах Севенны, мадам Кальве, которой я выразил желание увидеть ее живописный дом, прислала телеграммой приглашение провести с ней день, назвав поезд, который она могла встретить, что позволило бы совершить долгую поездку к ее шато до обеда. Излишне говорить, что приглашение было принято. Когда мой поезд подошел к маленькой станции, мадам Кальве в своей коляске была первым человеком, которого я увидел, и мы не теряя времени отправились в путь.

В течение часа, проведенного на обсаженной тополями дороге, которая ведет прямо и бело через всю страну, у меня было время оценить трансформацию женщины рядом со мной. Была ли эта одетая в серое, похожая на монахиню фигура страстной, чувственной Кармен из шедевра Бизе? Могло ли это спокойное, бледное лицо, пересеченное бесчисленными линиями страдания, как паутина на цветке, пылать и дышать преступной любовью Сапфо?

Что-то из этих мыслей, должно быть, отразилось на моем лице, ибо, повернувшись с улыбкой, она спросила: «Вы находите меня изменившейся? Это воздух моей деревни. Здесь я сама собой. Везде в другом месте я другая. На сцене я любая роль, которую играю, но никогда не бываю по-настоящему счастлива вдали от моего холма там». Пока она говорила, показалась выжженная солнцем деревушка, сгрудившаяся у основания двух высоких башен, которые казались прохладными и серыми в полуденном зное.

«Все это крыло, — добавила она, — устроено для выздоравливающих девушек, которых я присылаю к себе из парижских больниц для лечения свежим воздухом и простой пищей. Шесть лет назад, сразу после того, как я купила это место, потребовалась серия операций, которые оставили меня истощенной и анемичной. Никакие тоники не помогали. Я слабела день ото дня, пока врачи не начали отчаиваться за мою жизнь. Наконец, по совету одной старухи здесь, которая слывет кем-то вроде целительницы, я попробовала эксперимент — лежать пять или шесть часов в день неподвижно на солнечном свету. Прошло немного времени, прежде чем я почувствовала, как жизнь возвращается в мое бедное слабое тело. Горячее солнце нашего волшебного юга было более тонким тоником, чем любое лекарство. Когда лечение было завершено, я решила, что каждое лето такая же возможность должна предлагаться стольким моим страдающим сестрам, скольких это старое место может вместить».

Колокольчики на лохматых пони из Тарба, которыми она управляла вдоль дороги Лангедока, привлекли по мере приближения к ее резиденции множество крестьянских детей, прервавших свои игры.

Когда румяные сорванцы с криками бежали вокруг колес нашей кареты и копошились в пыли за су, которые мы им бросали, моя хозяйка, смеясь, указала на чумазую маленькую девочку с помидорными щеками и взлохмаченными темными волосами, заметив: «Я выглядела так двадцать лет назад и проделывала точно такие же штуки на этой самой дороге. Никакое наказание не могло удержать меня от шоссе. Эти гроши, если я не ошибаюсь, будут потрачены в деревенской кондитерской в течение часа».

Это было сказано с таким нежным взглядом на детей, что понимаешь: великая артистка здесь дома, в окружении людей, которых она любит и понимает. Верная «инстинкту возвращения домой» французского крестьянина, мадам Кальве, когда к ней пришло состояние, купила и частично отреставрировала разросшееся шато, которое на закате отбрасывает тень на деревню ее рождения. С того дня каждый момент свободы от профессиональной работы и каждый грош ее большого дохода тратятся в Кабрьере: на строительство, планирование, даже фермерство, когда позволяет здоровье.

«Я думаю, — продолжала она, когда мы приблизились к шато, — что самый счастливый день в моей жизни — а я, как вы знаете, провела несколько часов, стоящих того, чтобы жить, как на сцене, так и вне ее — был тогда, когда, после завершения того крыла, парижский поезд привез первых обитателей для моих двадцати маленьких спален; никакие слова не могут передать восторг, который я испытываю сейчас, видя, как краска возвращается на бледные губы моих пациенток, и слыша, как они смеются и поют по всему дому. Поскольку мне всегда не хватает средств, мысль о том, чтобы оставить эту работу, — единственный страх, который будущее таит для меня».

С живостью, присущей ее характеру, моя спутница затем стегнула своих лошадок и перевела разговор в более веселое русло. Пять минут спустя мы с грохотом проехали по подъемному мосту и остановились в просторном дворе, наполовину ослепленном солнечным светом и наполовину синей тенью, где два десятка девушек были заняты книгами и шитьем.

Обеденный колокол звонил, когда мы поднимались по ступеням террасы. После поспешных пяти минут на то, чтобы привести себя в порядок, мы заняли свои места за длинным столом, накрытым в прохладном каменном зале, гости, остановившиеся в шато, занимали один конец вокруг хозяйки, а выздоравливающие заполняли остальные места.

Те, кто видел капризную диву только на сцене или в парижских салонах, могут составить малое представление о владелице Кабрьера. Никакая тень кокетства не омрачает ясную картину ее домашней жизни. Крестьянские женщины в чепцах и сабо, которые прислуживали нам, не были более просты в своих манерах. Несколько раз во время еды она оставляла свое место, чтобы поинтересоваться комфортом какой-нибудь больной девушки или проверить готовку на соседней кухне. Эти перемещения, однако, не позволяли нарушить беседу, которая текла в мягкой французской манере, оживленная остроумием и веселой шутливостью. Один из анекдотов нашей хозяйки за ее собственный счет был особенно забавным.

«Когда я была в Венеции, — рассказывала она нам, — большинство примадонн носят в оперу и обратно в паланкинах, чтобы избежать риска простуды от сквозняков в гондолах. В последний вечер моего первого сезона там мне сообщили, когда упал занавес, что несколько венецианских дворян планируют с триумфом донести меня до отеля. Когда я спустилась из своей гримерной, двор театра был полон мужчин во фраках, несущих фонари, которые подхватили кресло, как только я села, и с шумом понесли его через весь город в отель. Глубоко тронутая этой необычной честью, я поднялась на балкон своей комнаты, с высоты которого поклонилась в знак благодарности и бросила все цветы, что были под рукой, своему эскорту».

«На следующее утро владелец отеля появился с моим кофе и, помедлив мгновение, заметил: «Ну, мы добились успеха прошлой ночью. Об этом телеграфировали во все столицы Европы! Надеюсь, вы не сочтете тысячу франков слишком большой суммой, учитывая рекламу!» В полном изумлении я спросила, что он имеет в виду. «Я имею в виду триумфальное шествие, — ответил он. — Я думал, вы понимаете! Мы всегда организуем одно для «звезд», которые посещают Венецию. Люди, которые несли ваше кресло прошлой ночью, были официантами из отелей. Мы нанимаем их из-за их фраков!» Подумайте о разочаровании, — добавила Кальве, смеясь, — и моем отвращении, когда я подумала о себе, наивно посылающей поцелуи и цветы группе швейцарских гарсонов по пятнадцать франков за голову. Однако ничего не оставалось, кроме как оплатить счет и проглотить свое огорчение!»

Как вы думаете, сколько красивых женщин рассказали бы такую шутку о себе? Другая история, которую она нам рассказала, характерна для ее крестьянских соседей.

«Когда я вернулась сюда после своего первого сезона в Санкт-Петербурге и Лондоне, кюре попросил меня спеть на нашем местном празднике. Я с радостью согласилась и, стоя рядом с ним на ступенях мэрии, исполнила великую арию из «Гугенотов» в своей лучшей манере. К моему изумлению, выступление было встречено полным молчанием. «Бедная Кальве, — услышала я, как пробормотала старая подруга моей матери. — Ее голос раньше был таким приятным, а теперь совсем пропал!» Сразу поняв ситуацию, я направила голос высоко в нос и начала известную провинциальную песню, визгливым фальцетом наших крестьянок. Эффект был мгновенным! Задолго до конца выступление было потоплено в громе аплодисментов. Что доказывает: чтобы быть популярной, певица должна приспосабливаться к своей аудитории».

После обеда мы отправились за сигаретами и кофе в верхнюю комнату, где Кальве позировала Даньяну-Бувре для портрета, и задержались там до четырех часов, когда наша хозяйка оставила нас для сиесты, а «брейк» повез тех, кто хотел совершить экскурсию через долину, чтобы осмотреть руины римских бань. Поздний ужин снова собрал нас в маленькой столовой, выздоравливающие съели свою простую трапезу и исчезли часом ранее. За это время в нашей изменчивой хозяйке произошла еще одна трансформация! Это была Кальве из Парижа, Кальве-ведьма, Кальве-очаровательная, которая председательствовала за изящным, украшенным цветами столом и вела смеющийся разговор.

Нескольких нот, взятых на гитаре одним из участников, когда мы сидели час спустя на залитой лунным светом террасе, было достаточно, чтобы завести разностороннюю артистку, которая была в своем самом веселом настроении. Она пела нам отрывки из опер, чередуя музыку со сценами-пародиями из недавних пьес. Никто не избежал ее неподражаемой мимики, даже «божественная Сара», Кальве показала нам неоплатную имитацию пожилой трагической актрисы в роли Лорензаччо, мальчика-героя драмы Альфреда де Мюссе. Пародирование привело к тому, что она станцевала несколько испанских па с таким самозабвением, какого никогда не пробовала на сцене! Что, в свою очередь, уступило место имитации американца, насвистывающего арию из «Кармен», и нескольким «песням кунов», которые она подхватила во время своего пребывания в Нью-Йорке. За ними, опять же, последовало великолепное исполнение проклятия из «Камиллы» Расина, которое заставило ее аудиторию осознать, что, обретя сопрано, мир потерял, возможно, свою величайшую трагическую актрису.

В одиннадцать часов цокот копыт во дворе предупредил нас, что приятный вечер подошел к концу. Журналист, направлявшийся в Париж, вскоре был устроен вместе со мной в маленьком омнибусе, который должен был отвезти нас на станцию, Кальве сама прикуривала наши сигары и предоставляла шали, которые должны были защитить от прохладного ночного воздуха.

Когда мы проезжали под низкой аркой входа среди шума «прощайте» и «до свидания», молодой француз рядом со мной указал на ряд закрытых окон наверху. «Разве это не урок, — сказал он, — для всех нас, думать об обитателях тех маленьких комнат, которых щедрость и забота этой грациозной артистки ведут приятными путями обратно к здоровью и мужеству для их трудной жизни?»

ГЛАВА 11 — Крик о свежем воздухе

«Жили-были», — гласит знакомая детская сказка, в то время как феи, приглашенные королем и королевой на крестины их дочери, осыпали дарами маленькую принцессу, недовольная старая ведьма, которую никто не подумал пригласить на церемонию, появилась незваной на сцене и отомстила, постановив, что подарки добрых фей, вместо того чтобы принести пользу, должны принести только беды и смущение королевскому младенцу.

Можно провести убедительную аналогию между той несчастной принцессой, о чьей судьбе было пролито столько юношеских слез, и состоянием нашей страны, перегруженной изобретениями; ибо мы каждый день видим, как добрые дары тех фей девятнадцатого века, Науки и Индустрии, вместо того чтобы стать благословением для человечества, превращаются невежеством и глупостью в настоящие бедствия.

Если бы какой-нибудь пророческий джентльмен сказал дрожащим придворным Людовика XIV — которых железный этикет заставлял зимними утрами в (соответствующим образом названной) Зеркальной галерее топать обутыми в шелк ногами и дуть на свои синие пальцы, пока не появится король, — что в течение полутора веков одно простое открытие позволит всем классам людей поддерживать в своих лавках и жилищах летнюю температуру в самые суровые зимы, полузамерзшие дворяне высмеяли бы это предложение как «радужную мечту», своего рода пророчество из разряда «слишком хорошо, чтобы быть правдой».

То, что для тех дворян было неслыханной роскошью, за последнее десятилетие стало одной из первостепенных необходимостей нашей жизни.

Возникает вопрос: выиграли ли мы от этой перемены? Принесло ли беспорядочное использование тепла пользу нации, умственно или физически?

Инкуб калорий, который сидит на нашей задыхающейся стране, особенно мучителен в это время года, когда природа берется за свое собственное отопление.

В других, менее облагодетельствованных землях первые весенние дни, изысканное пробуждение мира после долгой зимы приносят жителям ощущение радости и обновленной жизненной силы. Мы, однако, обесценили это наслаждение. Тонкие градации температуры теряются для людей, которые шесть месяцев варились в смеси пара и дважды вдыхаемого воздуха.

Какое удовольствие может доставить ранний апрельский день человеку, который спал в перегретой квартире и спешит в офис, где восемьдесят градусов — норма круглый год? Или бледной продавщице, которая жалуется, если глоток утреннего воздуха проникает в пригородный поезд, где она сидит?

Как люди, привычно использующие такие «приправы», как чатни и вустерширский соус, не способны оценить деликатно приготовленную пищу, так и «нежные» смертные, приучившие себя к вечному августу, нечувствительны к тонким оттенкам температуры.

На днях я пошел с другом осмотреть несколько комнат, которые он декорировал в одной из наших государственных школ. Утро было морозным, но к одиннадцати часам солнце неприятно нагрело воздух. При входе в школу нас встретил порыв нагретого воздуха, который был просто ошеломляющим. В учебных классах, где, как и во всех нью-йоркских школах, дети были упакованы, как домино в коробке, температура не могла быть ниже восьмидесяти пяти.