«Трагедия камердинера и другие очерки»

Soles occidere et redire possunt; Nobis, cum semel occidit brevis lux, Nox est perpetuo una dormienda.

Где параллель? Она получена переводом Катулла так:—

ОГНИ небес гаснут и возвращаются; Когда однажды наша КОРОТКАЯ СВЕЧА гаснет, Одна ночь должна быть вечно проспана.

Но soles — это не «огни», а brevis lux — не «короткая свеча». Если бы они были, отрывки не имеют сходства. «Быть или не быть» «взято почти дословно из Платона». Мистер Доннелли говорит, что мистер Фоллетт говорит, что господа Лэнгхорн говорят так. Но где отрывок у Платона?

Таковы доказательства, которыми люди, невежественные в классике, доказывают, что автор поэм, приписываемых Шекспиру, был классическим ученым. На самом деле, он, вероятно, имел «практическое» знание латыни, такое, которое человек его способностей мог подобрать в школе и увеличить случайным изучением: пункты, к которым мы вернемся. В остальном, классические знания просочились в современную литературу и переводы, такие как «Плутарх» Норта.

Что касается современных языков, мистер Доннелли решает, что Шекспир знал датский, потому что он должен был читать Саксона Грамматика «на языке оригинала» — который, конечно, НЕ датский! Саксон был переведен с латыни на французский. Таким образом, Шекспир не совсем доказан как датский ученый. Нет никакой трудности в предположении, что «умный человек», живущий среди остроумцев, мог подобрать французский и итальянский, достаточные для его нужд. Но чрезвычайно глупые люди естественно поражаются даже таким обыденным приобретениям. Когда делается шаг от ума к гению, тогда тупые не верят или кричат о чуде. Теперь, так как «чудеса не случаются», человек образования Шекспира не мог написать пьесы, приписываемые ему его критиками, товарищами, друзьями и знакомыми. Шекспир, ex hypothesi, был грубым неграмотным парнем. Такого человека, предполагают бэконианцы, Бэкон естественно выбрал бы своей маской и выдвинул как автора произведений Бэкона. Бэкон выбрал бы печально известного невежду как правдоподобного автора произведений, которые, по теории, богаты знанием классики, и никто не был бы удивлен. Никто не сказал бы: «Шекспир так же невежествен, как мальчик мясника, и не может быть человеком, который перевел монолог Гамлета из Платона, “Гамлета” в целом из датского; который имитировал “Елену” Еврипида и заимствовал “Троила и Крессиду” из греческого Дарета Фригийского» — который, оказывается, не существует. Невежество не может зайти дальше, чем в этих аргументах. Таковы логика и знания американских любителей, которые иногда даже не знают названий книг, о которых говорят, или языков, на которых они написаны. Такие знания и такая логика выдаются «менее чем наполовину образованными» абсолютно необученным, которые отказываются слушать ученых.

Мы не можем, конечно, предоставить полное резюме всего, что бэконианцы сказали на своих бесчисленных страницах. Все эти страницы, почти, действительно проистекают из маленького тома мистера Смита. Мы обязаны взять пункты, которые бэконианцы считают своими сильными картами. Мы разобрались с пунктом классической эрудиции и показали, что американские сторонники Бэкона не являются учеными и не имеют locus standi. Мы возьмем далее по порядку утверждение, что Бэкон был поэтом; что его работы содержат параллельные отрывки с Шекспиром, которые могут быть только результатом общего авторства; что заметки Бэкона, называемые «Promus», являются заметками для пьес Шекспира; что по стилю Бэкон и Шекспир идентичны. Затем мы взглянем на мотивы Бэкона для написания пьес тайком и покраснения от того, что нашел это славой. Мы разоблачим откровенную глупость утверждения, что он выбрал своей маской человека, который (некоторые утверждают) не мог даже писать; и мы заключим, процитировав еще раз неопровержимое личное свидетельство гения и характера Шекспира.

Чтобы сделать бэконовскую теорию правдоподобной, необходимо показать, что Бэкон обладал не только знаниями, необходимыми для «авторства Шекспира», но что он дает некоторое доказательство поэтических качеств Шекспира; что у него были причины для написания пьес, и причины для сокрытия своего пера, и для упущения сделать какое-либо заявление о своих собственных литературных триумфах после смерти Шекспира. Теперь, что касается эрудиции, знания, показанные в пьесах, не являются знаниями ученого, не превышают знаний человека гения, оснащенного тем, что для Бена Джонсона казалось «мало латыни и меньше греческого», и обилием переводов, и книг вроде «Эвфуэса», упакованных классическими знаниями, чтобы помочь ему. С тщетными попытками доказать эрудицию мы разобрались. Юридические и медицинские знания никоим образом не выходят за рамки «общих сведений», которые гений неизбежно накапливает из чтения, разговоров, размышлений и опыта.

Писатель сегодняшнего дня, мистер Киплинг, любит показывать, как легко человек его редких способностей подбирает терминологию многих сокровенных ремесел и профессий. Опять же, показания, данные под присягой, доказывают, что Жанна д’Арк, девушка семнадцати лет, развила великое военное мастерство, особенно в артиллерии и тактике, что она проявила политическое ясновидение и что она держалась на равных, и более, среди самых тонких и враждебных теологов. На обычной гипотезе, что Шекспир был человеком гения, нет, значит, ничего невозможного в его знаниях, в то время как его дико дерзкие анахронизмы не могли представить никакого искушения для хорошо отрегулированного научного интеллекта, подобного интеллекту Бэкона. Бэконовская гипотеза покоится на недоверчивости, с которой тупость смотрит на гений. Мы видим этот феномен каждый день, когда глупые люди говорят о людях обычного ума и «удивляются с глупым лицом похвалы». Как замечает доктор Брандес, когда архиепископ Кентерберийский хвалит Генриха V и его универсальные достижения, он говорит:—

Что является чудом, как его милость могла собрать это, Поскольку его пристрастие было к суетным курсам, Его компании неграмотны, грубы и поверхностны, Его часы заполнены бунтами, банкетами, спортом И НИКОГДА НЕ ЗАМЕЧАЛОСЬ В НЕМ НИКАКОГО ИЗУЧЕНИЯ, Никакого уединения, никакого секвестра, От открытых мест и популярности.

Тем не менее, как замечает архиепископ (с сомнительной ортодоксальностью), «чудеса прекратились».

Шекспир в этих строках описывает, как только он мог описать это, мировое чудо, которым он сам был. Или, если Бэкон написал эти строки, тогда Бэкон, в отличие от своих адвокатов, был готов признать возможное существование такой вещи, как гений. Недоверчивость в этом отношении могла возникнуть только в эпоху и у народов, где посредственность почти универсальна. Это демократическая форма неверия.

Для гипотезы, как мы сказали, необходимо показать, что Бэкон обладал поэтическим гением. Доказательство невозможно найти в его прозаических работах. В прозе мистера Рескина есть обильные примеры того, что многие уважаемые умы считают поэтическими качествами. Но если бы возник вопрос: «Был ли мистер Рескин автором поэм Теннисона?», ответ мог бы быть решен, раз и навсегда, внутренними доказательствами. Нам нужно только посмотреть на опубликованные стихи мистера Рескина. Они доказывают, что великий писатель «поэтической прозы» может быть на противоположном полюсе от поэта. Таким же образом мы спрашиваем, каковы признанные сочинения Бэкона в стихах? Мистер Холмс — их поклонник. В 1599 году Бэкон написал в письме: «Хотя я не претендую на то, чтобы быть поэтом, я подготовил сонет» королеве Елизавете. Он ПОДГОТОВИЛ сонет! «Подготовил» — это хорошо. Он также перевел некоторые из Псалмов в стихи, поле, в котором успех не может быть достигнут. Мистер Холмс отмечает, в Псалме xc, шекспировскую параллель. «Мы проводим наши годы как рассказ, который рассказан». Бэкон передает:—

Как рассказанная история, которую иногда люди слушают, А иногда нет, наша жизнь крадется к концу.

В «Короле Джоне», III, 4, мы читаем:—

Жизнь так же утомительна, как дважды рассказанная история, Раздражающая тупое ухо сонного человека.

Теперь, если мы должны обнаружить связь, Бэкон мог прочитать «Короля Джона» в Фолио, ибо он версифицировал Псалмы в 1625 году. Но нет необходимости предполагать реминисценцию. Опять же, в Псалме civ Бэкон имеет:—

Большие флоты выглядят как ходячие леса.

Они не выглядели ни на что подобное; но Бэкон мог помнить Бирнамский лес, либо из Боэция, либо из Холиншеда, либо из самой пьесы. Одно можно сказать наверняка: Шекспир не писал Псалмы Бэкона и не сравнивал флоты с «ходячими лесами»! Мистер Холмс добавляет: «Многие из сонетов [Шекспира] показывают сильнейшие внутренние доказательства того, что они были адресованы [Бэконом] королеве, как, без сомнения, они и были». То есть Бэкон писал сонеты королеве Елизавете и позволял им переходить из рук в руки, среди «частных друзей» Шекспира, как сонеты Шекспира (1598). Это был странный способ ухаживания за королевой Елизаветой. Чалмерс уже предполагал, что Шекспир (не Бэкон) в сонетах обращался к Королеве-девственнице, которой он рекомендовал выйти замуж и оставить потомство — довольно поздно в жизни. Очевидные аллюзии Шекспира на свою профессию—

Я бродил повсюду и выставлял себя на посмешище,

и

«Общественные средства, порождаемые общественными нравами»,

несомненно, отсылают к разностороннему ПОЛИТИЧЕСКОМУ поведению Бэкона. До сих пор считалось, что 57-й сонет был адресован другу Шекспира, мужчине, а не какой-либо женщине. Но мистер Холмс доказывает, что имеется в виду Королева. Разве это не очевидно?

Я, МОЯ ГОСУДАРЫНЯ, слежу за часами ради вас.

У Бэкона явно было свидание с Ее Величеством — вот вам и «скандал вокруг королевы Елизаветы». Мистер Холмс с удовольствием отмечает, что Туикенем находится «в пределах видимости дворца Ее Величества Уайтхолл». Она предоставила Бэкону право на владение парком Туикенем, несомненно, для того, чтобы из окон Уайтхолла она могла наблюдать за своим возлюбленным. И Бэкон написал маску для Королевы; в этом произведении он искусно изменил свой стиль по сравнению с тем, который использовал под именем Шекспира. Вместе с рядом других джентльменов, некоторые из которых названы, а некоторые нет, Бэкон однажды, в неопределенную дату, принял участие в маске в Грейс-Инн, в то время как он и его друзья «частично разработали немые сцены и дополнительные реплики» в 1588 году.

Из этого вовсе не следует, что Бэкон был способен сочинить пьесы Шекспира. Фрагментарная маска, которая может быть, а может и не быть написана Бэконом, выдвигается в качестве основы того, что Бэкон написал об Елизавете в «Сне в летнюю ночь». Индийский СКИТАЛЕЦ из Вест-Индии, возле фонтана АМАЗОНКИ, доставлен к Елизавете, чтобы исцелиться от слепоты. Теперь фея в «Сне в летнюю ночь» говорит, выделено заглавными буквами мистером Холмсом:

Я СКИТАЮСЬ ПОВСЮДУ.

Итак, вот два скитальца — а еще есть река в Монмуте и река в Македонии. Пак также является «тем веселым НОЧНЫМ СКИТАЛЬЦЕМ». Затем в «Сне в летнюю ночь» упоминается «ПРЫГАЮЩАЯ АМАЗОНКА», а в фрагменте маски есть намек на «фонтан великой реки Амазонок». Купидон также встречается в пьесе, а в маске скиталец СЛЕП; теперь Купидон слеп, иногда, но вряд ли тогда, когда «он прицелился». Индеец в маске преподносит Елизавете «свой дар И СВОЙСТВО БЫТЬ ВЕЧНО ЮНОЙ», а трава в пьесе обладает «ЦЕЛЕБНЫМ СВОЙСТВОМ».

По таким изысканным причинам маска и «Сон в летнюю ночь» принадлежат одной руке, и маска написана Бэконом. По какой-то неизвестной причине пьеса полна поэзии, которая полностью отсутствует в маске. Мистер Холмс был судьей; заседал на скамье американской Фемиды — и таковы его представления о доказательствах и свидетельствах. Параллельные отрывки, которые он выбирает, находятся на одном уровне с другими параллелями между Бэконом и Шекспиром. Одно можно сказать наверняка: автор маски не проявляет никаких признаков того, что он поэт, а Бэкон прямо «не претендовал на то, чтобы быть поэтом». Одно стихотворение, приписываемое Бэкону, вольный пересказ греческой эпиграммы, проложило себе путь в «Золотую сокровищницу». Помимо этого единственного произведения, стихи, которые Бэкон «подготовил», были под силу почти любому образованному елизаветинцу. Они на уровне рифм мистера Рёскина. Только когда он писал как Шекспир, Бэкон писал как поэт.

Мы довольно сурово отозвались о мистере Холмсе как о классическом ученом и как о судье того, что в литературных делах является доказательством. Мы спешим добавить, что его можно было убедить в ошибке. Он расценил предложение Бэкона как завуалированное признание в том, что Бэкон написал «Ричарда II», «который, хотя и вырос из меня, ходил под чужими именами». Мистер Спеддинг утверждал, что мнение мистера Холмса основано на грамматическом неверном толковании, и мистер Холмс принял это исправление. Но «ничто, кроме чуда», не могло поколебать веру мистера Холмса в общее авторство маски (возможно, Бэкона) и «Сна в летнюю ночь» — так он сказал мистеру Спеддингу. Нас самих ничто, кроме чуда или посещения Божьего в виде идиотизма, не могло бы убедить в том, что человек, написавший маску, мог написать пьесу. Читатель может сравнить весь отрывок в работе мистера Холмса (стр. 228-238). Мы уже изложили некоторые из тех основ его веры, которые могло поколебать только чудо. Слабый ветер, который едва заставляет дрожать осину, мог бы сдуть их все.

Бэконианцы отводят огромное место «параллельным отрывкам» у Бэкона и Шекспира. Мы привели несколько в случае с маской и «Сном в летнюю ночь». Остальные имеют такой же вес. Они на уровне доказательств «Панча» того, что Александр Смит был плагиатором. Так, Смит:

Никакого ХАРАКТЕРА, о котором просила та служанка;

Поуп пишет:

У большинства ЖЕНЩИН вообще нет ХАРАКТЕРА.

Утомительно копировать ребячества таких параллелизмов. Так, Бэкон:

Если мы просто посмотрим на ткань мира;

Шекспир:

И, подобно бесплотной ткани видения.

Бэкон:

Интеллектуальный свет в вершине и завершении твоего мастерства;

Шекспир:

Как птенцы, которые кричат на вершине вопроса.

Мириады страниц такого материала не содержали бы никаких доказательств. Вероятно, самая огромная коллекция таких «параллелей» — это та, что сохранена миссис Потт в «Promus» Бэкона, книге из 628 страниц. «Единственной целью» миссис Потт при публикации «было подтвердить растущую веру в авторство Бэкона в пьесах». Приобретя это мнение, она трудилась, чтобы укрепить себя и других в этой вере. Так называемый «Promus» — это рукописный набор заметок, цитат, формул и пословиц. Как говорит мистер Спеддинг, там есть «формы комплимента, обращения, извинения, острого ответа и т. д.». «Коллекция составлена из книг, которые тогда были в руках у каждого ученого». «Пословицы все, или почти все, можно найти в обычных сборниках». Миссис Потт отмечает, что в «Promus» есть «несколько сотен заметок, следов которых не обнаружено в признанных трудах Бэкона или любого другого современного писателя, кроме Шекспира». Она добавляет, что теория о «тесном общении» между этими двумя людьми «противоречит всем доказательствам». Затем она делает вывод, что «Бэкон в одиночку написал все пьесы и сонеты, которые приписываются Шекспиру». Итак, Бэкон доверил свои пьесы и страшную тайну своего авторства грубому актеришке, с которым у него не было «тесного общения»! Это женская логика, противоречие в терминах. Теория о том, что Бэкон написал пьесы и сонеты, неизбежно подразумевает теснейшее общение между ним и Шекспиром. Они должны были находиться в постоянной связи. Но, как справедливо говорит миссис Потт, это «противоречит всем доказательствам».

Пожалуй, лучший способ разобраться с миссис Потт — это процитировать автора ее предисловия, доктора Эбботта. Он не убежден, но его очень поразил один весьма изысканный аргумент леди. Бэкон в «Promus» записывает «Формулярии и Элегантности», способы приветствия. Он начинает с «Доброго утра!» (Good morrow!). Это оригинальное замечание, считает миссис Потт, «встречается в пьесах почти сто раз. В списке из более чем шести тысяч слов в Приложении E, “Good morrow” было отмечено тридцать один раз.... “Good morrow” могло стать привычным просто благодаря “Ромео и Джульетте”». Доктор Эбботт настолько поражен этим ценным утверждением, что пишет: «Остается вопрос: почему Бэкон счел нужным записать в записную книжку фразу “Good morrow”, если она в то время была в общем употреблении?»

Бэкон записал «Good morrow» именно потому, что она БЫЛА в общем употреблении. Все формулы были в общем употреблении; вероятно, «Золотой сон» (Golden sleepe) был обычным пожеланием, как «Доброго отдыха». Бэкон составляет список банальностей о начале дня, о вставании с постели, о сне. Некоторые на английском, некоторые на других языках. Он не делает, согласно остроумной теории миссис Потт, заметок о новинках, которые нужно внедрить через свои пьесы. Он каталогизирует банальности. Это поразительное утверждение миссис Потт, как мы видели, что Бэкон, вероятно, ввел фразу «Good morrow!». Мистер Бак, следуя за ней в журнальной статье, говорит: «Эти формы приветствия не были в употреблении в Англии до времен Бэкона, и именно его запись их в “Promus” и использование в пьесах делает их ходовой монетой изо дня в день у нас в девятнадцатом веке». Это невежественная чепуха. «Good morrow» и «Good night» были так же знакомы до того, как Бэкон или Шекспир начали писать, как «Good morning» и «Good night» сегодня. Это мы можем продемонстрировать. Самый первый елизаветинский справочник фраз, который мы открываем, показывает, что «Good morrow» была стандартной фразой, находившейся в регулярном употреблении в 1583 году. Книга называется «Французский Литтлтон, самый легкий, совершенный и абсолютный способ изучения французского языка. Изложено Клавдием Холибандом. Напечатано в Лондоне Томасом Вотролье, проживающим в Блэкфрайерс. 1583 год». (Есть издание 1566 года.)

На странице 10 мы читаем:—

«О школярах и школе.

«Бог даст вам доброго утра (good morrow), сэр! Доброго утра, кум: доброго утра, моя кума: Бог даст вам доброго утра и доброго года».

Таким образом, привычное приветствие не было введено Бэконом; напротив, это была самая первая формула, которую автор англо-французского разговорника перевел на французский язык за десять лет до того, как Бэкон сделал свои заметки. Вскоре он переходит к «Добрый вечер, доброй ночи, доброго отдыха» и так далее.

Этот факт уничтожает утверждение миссис Потт о том, что Бэкон ввел «Good morrow» через пьесы, ложно приписываемые Шекспиру. Далее в «Promus» идет череда пословиц, приветствий и цитат о сне и бодрствовании. Среди них встречаются «Золотой сон» (№ 1207) и (№ 1215) «Пробуждение. Ты встал» (Uprouse. You are up). Теперь монах Лоренцо говорит Ромео:—

Но где нетронутая юность с незабитой головой Приклоняет свои члены, там царит ЗОЛОТОЙ СОН: Поэтому твоя рань меня уверяет, Что ты ПРОБУЖДЕН каким-то недомоганием.

Доктор Эбботт пишет: «Миссис Потт верит, что пьеса обязана этими выражениями “Promus”; я же считаю, что “Promus” заимствован из пьесы». И почему кто-то из них должен быть чем-то обязан другому? Фраза «Uprouse» или «Uprose» знакома по Чосеру, из одной из его самых известных строк. «Золотой» — это естественный поэтический эпитет превосходства, от Гомера до Теннисона. Тем не менее, по мнению доктора Эбботта, «ДВЕ из этих записей составляют совпадение, граничащее почти с демонстрацией» того, что либо Шекспир, либо Бэкон заимствовали друг у друга. И это потому, что каждый писатель, один при составлении заметок о банальностях о сне, другой в речи о сне, использует обычное выражение «Uprouse» и поэтическую банальность «Золотой сон» для «Доброго отдыха». В этом деле не было никакой оригинальности.

Мы выбрали примеры триумфов миссис Потт, отобранные доктором Эбботтом. Вот еще одна из ее параллелей. Бэкон дает формулу: «Молю Бога, чтобы твой ранний подъем не причинил тебе вреда». Шекспир пишет:—

Иди, ты, бабник, иди, Иди в постель; верой клянусь, ты заболеешь завтра Из-за этого ночного бдения.

Здесь Бэкон отмечает утреннее приветствие: «Надеюсь, тебе не стало хуже от раннего подъема», в то время как Шекспир говорит кому-то не засиживаться допоздна. Следовательно, и по схожим причинам, Бэкон — это Шекспир.

Мы не удивлены, обнаружив, что мистер Бак принимает теорию миссис Потт о новизне «Good morrow». Он пишет в рождественском номере иллюстрированного шестипенсового журнала, и его статья, поистине мастерский компендиум всего бэконианского бреда, обращается к своей естественной публике. Но мы поражены, обнаружив, что доктор Эбботт не слишком недоброжелательно смотрит на такие слабоумия и марширует, по крайней мере, в направлении Ковентри с таким полком. Он «в одном пункте новообращенный» к миссис Потт, и этот пункт — дело с «Good morrow», «Uprouse» и «Golden sleepe». Едва ли стоит добавлять, что бесстрашный мистер Доннелли также является твердым приверженцем миссис Потт.

«Некоторое представление», — говорит он, — «можно составить о чудесном трудолюбии этой замечательной леди, когда я заявляю, что, чтобы доказать, что мы обязаны Бэкону тем, что он обогатил английский язык через пьесы этими прекрасными любезностями речи, “Good morrow”, “Good day” и т. д., она тщательно изучила ШЕСТЬ ТЫСЯЧ РАБОТ, ПРЕДШЕСТВУЮЩИХ БЭКОНУ ИЛИ СОВРЕМЕННЫХ ЕМУ».

Доктор Эбботт счел благоразумным «подстраховаться» насчет этих шести тысяч работ и дождаться «всезнающего словаря» доктора Мюррея и издательства Кларендон. Мы сочли более простым обратиться к первому елизаветинскому разговорнику на наших полках, и этот крошечный томик, в своей самой первой фразе, разрушает «кобылье гнездо» миссис Потт, мистера Доннелли и мистера Бака.

Но почему, будучи великим поэтом, Бэкон должен скрывать этот факт и выбирать в качестве маски человека, которого, исходя из гипотезы о его невежестве, каждый, кто его знал, должен был разоблачить как самозванца? Теперь, один великий автор действительно решил скрыть свою личность, хотя он никогда не перекладывал бремя «Уэверли» на актера Терри. Бэкон, возможно, мог испытывать удовольствие Скотта от секретности, но Бэкон выбрал маску гораздо более невозможную (по теории), чем Терри был бы для Скотта. Опять же, сэр Вальтер Скотт приложил усилия, чтобы сделать свою личность достоверной, по договоренности с Констеблем и путем сохранения своих рукописей, и в конце концов он признался. Бэкон никогда не признавался, и никаких документальных следов его авторства не сохранилось. Скотт, писавший анонимно, цитировал свои собственные стихи в романах, очевидная «завеса». Бэкон, менее хитрый, никогда (насколько нам известно) не упоминает Шекспира.

Конечно, можно утверждать, что написание пьес могло показаться опасным для профессионального и социального положения Бэкона. Причины, которые могли заставить юриста держать свои драматические произведения в секрете, не могли применяться к «Лукреции». Юрист благородного происхождения, если бы он вообще писал пьесы, конечно, не стал бы переделывать старые ходовые пьесы. Это была работа «Иоганна Фактотума», «Шейкспина» (Shakescene), как говорит Грин, человека, который занимал в своей театральной труппе то же положение, что Николас Никльби в труппе мистера Крамлса. Николасу приходилось вводить вульгарного пони, Феномен, ведра и так далее. Так, в ранние годы, автор пьес (Бэкон, согласно теории) должен был перерабатывать старые пьесы. Все это работа поденщика театральной труппы; это не работа, на которую мог опуститься человек в положении Бэкона. Зачем ему это? Что он мог выиграть, латая и переделывая? Конечно, не деньги, если богатство Шекспира — темная тайна для бэконианских теоретиков. Нас просят поверить, что Бэкон ради каких-то пяти или шести фунтов трудился над переделкой старых пьес и передавал чистовые рукописи Шекспиру, который выдавал их среди актеров, знавших его близко, за свои собственные. ОНИ не обнаружили никакого несоответствия между актером, который был их Иоганном Фактотумом, и пьесами, которые он сдавал менеджеру. Они казались именно тем типом работы, которую Шекспир, вероятно, написал бы. ВЕРОЯТНО НАПИСАЛ БЫ, но «отец остальных», мистер Смит, считал, что Шекспир ВООБЩЕ НЕ МОГ ПИСАТЬ.

Мы живем в Века Веры, веры в чепуху. Мистер Смит был уверен, а мистер Бак склонен подозревать, что, когда Бэкону нужна была маска, он выбрал в качестве правдоподобного автора пьес человека, который не умел писать. Мистер Смит был уверен, а мистер Бак должен считать возможным, что враг Шекспира, Грин, его друзья, Джонсон, Бербедж, Хеминг и другие актеры, а также его критики и поклонники, Фрэнсис Мерес и другие, приняли за автора пьес, в которых они играли или которым аплодировали, человека, который не мог написать ничего, кроме своего имени. Таков был инструмент, который Бэкон нашел подходящим, и настолько легко был одурачен литературный мир Элизы и нашего Якова. И Бэкон взял на себя все эти хлопоты по какой причине? Чтобы получить пять или шесть фунтов, или столько из этой суммы, сколько Шекспир позволил бы ему оставить. Если бы Бэконом владела амбиция писать пьесы, он всегда писал бы оригинальные драмы, он не взял бы на себя роль Николаса Никльби.

В этой бессмыслице нет человеческой природы. Амбициозный юрист проводит свои ночи в ретушировании ходовых пьес, от которых он не может получить ни славы, ни прибыли. Он отдает свою работу второсортному неграмотному актеру, который присваивает ее как свою собственную. Бэкон настолько влюблен в этот метод, что публикует «Венеру и Адониса» и «Лукрецию» под именем своего друга-актера. Наконец, он доверяет заботам актера все свои сонеты Королеве, Глориане, и годами эти рукописные стихи передаются Шекспиром как свои собственные среди актеров, поденщиков-писак и веселых молодых дворян из его окружения. Они «подшучивают» над Шекспиром по поводу его привязанности к своей «государыне»; похвалы великой Глориане запятнаны элем в тавернах и надушены индийской травой. А Бэкон, старательный труженик в погоне за милостью Двора, «считает, что все это очень здорово», по словам мистера Уэллера-старшего. Более того, никто, кто слышит, как Шекспир говорит, и видит, как он улыбается, не сомневается, что он автор пьес и любовных фантазий Бэкона.

Нет нужды останавливаться на шумихе, поднятой вокруг отсутствующих рукописей Шекспира. «Оригинальные рукописи, конечно, Бэкон позаботился бы уничтожить», — говорит мистер Холмс, — «если был полон решимости, чтобы тайна умерла вместе с ним». Если он был так полон решимости, по какой земной причине он тратил свое драгоценное время на переделку старых пьес и написание новых? «В этом не было денег», и не было никакой причины. Но если он не был полон решимости, чтобы тайна умерла вместе с ним, почему он, подобно Скотту, не сохранил рукописи? Рукописи там, где рукописи Марло и Мольера, в силу подобного пренебрежения. Где рукописи кого-либо из великих елизаветинцев? Мы действительно не можем тратить время на теорию мистера Доннелли о Великой Криптограмме, вставленной Бэконом в качестве доказательства его притязаний в многочисленные ошибки Фолио. У мистера Бака тоже есть своя Анаграмма, бессмертное открытие доктора Платта из Лейквуда, Нью-Джерси. Манипулируя обрывками латыни в «Бесплодных усилиях любви», он извлекает «Hi Ludi tuiti sibi Fr. Bacono nati»: «Эти пьесы, доверенные самим себе, произошли от Фр. Бэкона». Это великолепно, но это не латынь. Если бы Бэкон прислал такую латынь в школе, он никогда бы не дожил до написания «Нового Органона» и своих сонетов королеве Елизавете. В ту суровую эпоху его бы «убили — забив до смерти». То, что Бэкон был передельщиком и драматургом без ощутимой прибыли, то, что, создав свои бессмертные произведения, он не подал никакого знака, на самом деле ошеломило даже великую доверчивость бэконианцев. Он ДОЛЖЕН, думают они, подать знак шифром. Из массы пьес анаграммы и криптограммы можно составить a plaisir, и мир слышал слишком много о миссис Гэллап, в то время как охота за намеками на современных фронтисписах привела к тому, что дикобраза с герба Сидни приняли за «повешенного кабана» (Бэкон).

Теория бэконовского авторства пьес и поэм Шекспира имеет своего самого заметного и недавнего британского защитника в лице Его Чести судьи Уэбба, в прошлом члена Тринити-колледжа в Дублине, королевского профессора права и публичного оратора Дублинского университета. Судья Уэбб, как ученый и человек, привыкший взвешивать доказательства, излагает дело с самой сильной стороны. Его работа «Тайна Уильяма Шекспира» (1902) во многом опирается на старый аргумент о предполагаемом невежестве Шекспира и предполагаемой образованности автора пьес. Судья Уэбб, как и его предшественники, не принимает во внимание широкое распространение своего рода классических и псевдонаучных знаний среди всех елизаветинских писателей и основывает теории на явных заблуждениях относительно шекспировских и других текстов. Его книга, однако, повлияла на мнения некоторых читателей, которые не проверяют его ссылки и не изучают массу елизаветинской литературы самостоятельно.

Судья Уэбб в своем «Вступлении» называет мистера Холмса и мистера Доннелли «выдающимися писателями», которые «получили лишь скудное внимание от аккредитованных органов мнений по эту сторону Атлантики». Их теории не были более благосклонно рассмотрены шекспироведами по ту сторону Атлантики, и мы попытались показать, какого внимания они заслуживают. Ирландский судья начинает свое дело с того, что отмечает существенное различие между «Шакспером» (Shakspere), актером, и «Шекспиром» (Shakespeare), драматургом. Имя, относящееся к человеку, который был и актером, и автором, пишется и как «Shakspeare», и как «Shakespeare» в «Возвращении с Парнаса» (1602)*. «Школа критиков», которая делит субстанцию Шекспира на основании написания имени собственного в случайные времена великой Елизаветы, не должна задерживать исследователя.

*«Возвращение с Парнаса», стр. 56, 57, 138. Оксфорд, 1886.

Что касается образования Шекспира, судья Уэбб признает, что «в том месте была грамматическая школа». Поскольку ее списки учеников не сохранились, мы не можем доказать, что Шекспир ходил в эту школу. Мистер Коллинз показывает, что директор был членом колледжа Корпус-Кристи в Оксфорде, и описывает характер образования, в основном на латыни, как, согласно стандартам того периода, оно должно было быть*. Нет сомнений, что если Шекспир посещал школу (возраст поступления был восемь лет), прилежно учился и имел «хорошую цепкую память», он мог выучить латынь. Мистер Коллинз хвалит латынь двух стратфордских современников и друзей Шекспира, Стерли и Куини, которые, вероятно, получили образование в Грамматической школе. Судья Уэбб пренебрежительно отзывается об их знаниях и, основываясь на свидетельствах посланий, говорит, что Стерли и Куини «не были образованными людьми». Если бы судья Уэбб сравнил оригиналы писем выдающихся елизаветинских чиновников и дипломатов — скажем, сэра Уильяма Друри, коменданта Бервика, — он бы обнаружил, что Стерли и Куини были по крайней мере на обычном уровне образования в высших классах. Но весь метод бэконианцев основан на пренебрежении такими сравнениями.

*«Фортнайтли Ревью», апрель 1903 г.

В письме Стерли слово eximiae написано как eximie, без диграфа, что тогда было весьма обычным делом и не является опровержением латыни Стерли*. Шекспировская гипотеза состоит в том, что Шекспир был довольно более умным человеком, чем Куини и Стерли, и, следовательно, что, если он ходил в школу, он, вероятно, выучил гораздо больше, чем они. Не было никаких причин, почему он не мог приобрести достаточно латыни, чтобы удивить современных рецензентов, у которых ее часто нет вовсе.

*Уэбб, стр. 14. «Очерки жизни Шекспира» Филлипса, т. i, стр. 150, т. ii, стр. 57.

Затем судья Уэбб обсуждает образованность Шекспира и легко показывает, что он был полон мифологических знаний. Такова была вся елизаветинская литература. Каждый английский писака тогда знал то, что большинство людей забыли сейчас. Никто не был вынужден обращаться к первоисточникам — скажем, Платону, Геродоту и Плутарху — за тем, что было доступно в переводах или давно было обильно перелито в английскую прозу и поэзию. Шекспир мог узнать о Родопе не из Плиния, а из живого перевода (1584) первых двух книг Геродота, сделанного Б. Р. «Даже Ланселот Гоббо говорит о Сцилле и Харибде», — говорит судья Уэбб. Кто не говорил? Если бы Гоббо не знали о Сцилле и Харибде, Шекспир не наделил бы их этим знанием.

Мифологические легенды «витали в воздухе», были знакомы всему елизаветинскому миру. Эти аллюзии, безусловно, не являются доказательством «обученной учености или научного образования». За пять лет контакта со сценой, с остроумцами, с писателями для сцены, со старыми пьесами, с покровителями сцены, с тамплиерами и так далее, талантливый человек мог легко набраться «общих знаний» — ныне икры для толпы, — которые гений вроде Шекспира неизбежно впитывал.

Мы естественным образом подходим к намеку Грина на «Шейкспина» (1592), о котором школьник сказал на экзамене: «Мы до смерти устали слышать об этом». Грин демонстративно оскорбляет «Шейкспина» как писателя и как актера. Судья Уэбб говорит: «Как справедливо замечает мистер Филлипс, это» (одна из аллюзий Грина) «лишь передает, что Шакспер был тем, кто играл в пьесах, авторами которых были Грин и трое его друзей (ii. 269)».

Необходимо проверить ссылку судьи. Мистер Филлипс пишет: «Принимая слова Грина в их контекстуальном и естественном смысле, он сначала намекает на Шекспира как на актера, того, кто “украшен нашими перьями”, то есть того, кто играет в их пьесах; ЗАТЕМ НА ПОЭТА как на писателя, только начинающего пробовать свои силы в белом стихе, и, наконец, на него как на занятого не только в обоих этих качествах, но и в любом другом, в котором он мог быть полезен труппе». Мистер Филлипс добавляет, что цитирование Грином строки «ТИГРИНОЕ СЕРДЦЕ, ЗАВЕРНУТОЕ В ШКУРУ АКТЕРА» «является решающим доказательством авторства Шекспира этой строки»*.

*Уэбб, стр. 57. Филлипс, ii, стр. 269.

Судье Уэббу явно удалось не оценить простой английский язык мистера Филлипса. Он говорит, с очевидной правдой, что Грин нападает на Шекспира и как на актера, и как на поэта, но судья Уэбб излагает дело так: «Язык Грина... как справедливо замечает мистер Филлипс, лишь передает, что Шакспер был тем, кто играл в пьесах, авторами которых были Грин и трое его друзей».

Язык Грина В ОДНОЙ ЧАСТИ ЕГО ТИРАДЫ, «выскочка-ворона, украшенная нашими перьями», вероятно, относится к Шекспиру только как к актеру, но Грин продолжает оскорблять его как писателя. Судья Уэбб не хочет признавать его писателем и опускает эту часть мнения мистера Филлипса.

За этим последовало известное извинение Четтла (1592), как редактора выпада Грина, перед Шекспиром. Четтл говорит о его превосходстве «в качестве, которое он исповедует», и о его «остроумной грации в письме, которая подтверждает его искусство», это на основании «отчета разных почтенных людей».

Это доказывает, конечно, что Шекспир был писателем, а не только актером, и судья Уэбб может только пробормотать, что «нам “остается гадать”, кто были эти “разные почтенные люди”» и «какой мотив» у них был для восхваления его «остроумной грации в письме». Очевидным мотивом было одобрение работы, ибо работа БЫЛА, а что касается того, кто были эти «разные», никто не знает.

Доказательство того, что, ПО МНЕНИЮ ГРИНА, ЧЕТТЛА И «РАЗНЫХ ПОЧТЕННЫХ ЛЮДЕЙ», Шекспир был писателем, а не только актером, абсолютно неопровержимо. Если бы Шекспир был невежественным олухом бэконианских теоретиков, эти люди не приписали бы ему, например, его первое подписанное и напечатанное произведение, «Венеру и Адониса». Оно появилось в начале 1593 года, а Грин и Четтл писали в 1592 году. «Разные почтенные люди», согласно обычаю того времени, могли видеть «Венеру и Адониса» в рукописи. Оно было напечатано Ричардом Филдом, человеком из Стратфорда-на-Эйвоне, как и было естественно, поскольку автором был человек из Стратфорда-на-Эйвоне*. Оно было посвящено, в величественной, но не раболепной любезности, графу Саутгемптону «Уильямом Шекспиром».

*Филлипс, i, стр. 101.

Судья Уэбб спрашивает: «Был ли это псевдоним, или это было настоящее имя автора поэмы?» Что ж, Шекспир подписывается «Шакспер» (Shakspere) в двух документах, в которых составитель повсюду называет его «Шекспиром» (Shakespeare): очевидно, не видя никакой разницы*. Люди не были придирчивы, Шекспир позволял им писать свое имя так, как им больше нравилось.

*Филлипс, ii, стр. 34, 36.

Судья Уэбб утверждает, что Саутгемптон «не обратил внимания» на посвящение. Как он может знать? Бен Джонсон посвящал леди Рот и многим другим. Знает ли судья Уэбб, какое «внимание» они обратили? Он говорит, что в различных случаях «Саутгемптон не признавал существования Актера». Как он может знать? Я посвящал книги десяткам людей. Вероятно, они «обратили внимание», но никаких записей об этом не существует. Использование аргументов такого рода демонстрирует слабость дела.

То, что Саутгемптон, однако, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО «обратил внимание», можно с уверенностью вывести из того факта, что Шекспир в 1594 году посвятил ему «Поругание Лукреции». Если бы граф был неблагодарным покровителем, если бы он не обратил внимания, у Шекспира хватило бы латыни, чтобы действовать по девизу Invenies alium si te hic fastidit Alexin. Он говорит о «гарантии, которую я имею в вашем благородном расположении», что делает поэму «уверенной в принятии». Это никогда не было бы написано, если бы посвящение «Венеры и Адониса» было отвергнуто. «Клиент никогда не признавал своего обязательства перед покровителем», — говорит судья Уэбб. Посвящение «Лукреции» — достаточное признание. Судья должен так думать, ибо он говорит, с излишней энергией, о «протестациях, теплых и бьющих ключом, “Лукреции”». В посвящении «Лукреции» нет ничего «теплого» и ничего «бьющего ключом» (признавая стиль эпохи), но если бы это было так, как говорит судья, здесь, действительно, было бы «признание» клиента, которое, по словам судьи, никогда не было сделано*. Аргументировать против такой логики кажется ненужным и даже жестоким, но судебные доводы, по-видимому, заслуживают ответа.

Уэбб, стр. 67.

Мы теперь подходим к свидетельству преподобного Фрэнсиса Мереса в «Palladis Tamia» (1598). Мерес делает «Шекспира среди англичан» соперником в комедии и трагедии Плавта и Сенеки «среди латинян». Он называет двенадцать пьес, из которых «Бесплодные усилия любви» (Love’s Labour’s Won) неизвестны. «Душа Овидия» живет в его «Венере и Адонисе», его «Лукреции» и его «сахарных сонетах среди его частных друзей». Мерес также упоминает Сидни, Спенсера, Дэниела, Дрейтона и так далее, длинную череду английских поэтических имен, заканчивающуюся «Сэмюэлем Пейджем, в прошлом членом C.C.C. в Оксфорде, Черчьярдом, Бреттоном»*.

*Филлипс, ii, стр. 149, 150.

Несомненно, Мерес в 1598 году признает Шекспира и драматургом, и поэтом. Поэтому судья Уэбб может только ответить: «Но кто этот медоточивый и медоязычный Шекспир, он не говорит, И ОН НЕ ПРЕТЕНДУЕТ НА ТО, ЧТОБЫ ЗНАТЬ»*. Он не «претендует на то, чтобы знать», «кто» был любой из поэтов — кроме Сэмюэля Пейджа, а он был членом Корпуса. Он говорит о Шекспире так же, как о Марло, Киде, Чепмене и других, которых он упоминает. Он «не претендует на то, чтобы знать, кто» они были. Каждый читатель знал, кто они все были. Если я пишу о мистере Суинберне или мистере Пинеро, о мистере Браунинге или о мистере Генри Джонсе, я не говорю, «кто они были», я не «претендую на то, чтобы знать». В литературном мире Лондона не было другого Шекспира, кроме того самого Шекспира, «заслуживающего человека Бербеджа».

*Уэбб, стр. 71.

Следующая трудность заключается в том, что труппа Шекспира по просьбе заговорщиков Эссекса (которые заплатили 2 фунта) сыграла «Ричарда II» как раз перед их глупой попыткой (7 февраля 1601 г.). «Если бы Кок», — говорит судья, — «имел малейшее представление, что актер» (Шекспир) «был автором “Ричарда II”, он бы ни на минуту не замедлил упечь его за решетку». Почему, факт авторства Шекспира был объявлен в печати Мересом в 1598 году. Кок знал, если бы хотел знать. Судья Уэбб продолжает: «И то, что Актер» (Шекспир) «не рассматривался как автор Королевой, доказано тем фактом, что со своей труппой он выступал перед Двором в Ричмонде вечером накануне казни графа»*.

*Уэбб, стр. 72, 73.

Ничего подобного не доказано. Вина, если она была, заключалась не в написании драмы — к 1601 году «старой и изношенной» — а в ее исполнении накануне задуманной революции. Эту ошибку Елизавета упустила из виду, а вместе с ней и невинное авторство пьесы, «ныне старой и изношенной»*. По мнению мистера Филлипса, даже не является достоверным, что «старая и изношенная» пьеса была пьесой Шекспира. Совершенно достоверно, что, поскольку Елизавета упустила из виду вину актеров, она не стала бы нападать на автора пьесы, написанной за годы до заговора Эссекса, без каких-либо политических намерений.

*Филлипс, ii, стр. 359-362.

Мы теперь подходим к свидетельству, о котором судья Уэбб говорит очень мало, — к двум пьесам, сыгранным в колледже Сент-Джонс в Кембридже в 1600-1601 годах, известным как «Возвращение с Парнаса». Эти произведения доказывают, что Шекспир-поэт был идентифицирован с Шекспиром-актером. Они также доказывают, что образованность и искусство Шекспира очень дешево ценились университетскими остроумцами, которые, как всегда, были пренебрежительны к неуниверситетским людям. Его популярность бесспорна, но его поклонник в пьесе, Гуллио, — это хвастливый невежда, который притворяется, что был в Падуанском университете, но знает латыни не больше, чем многие современные критики. Гуллио разглагольствует так: «Прости, прекрасная леди, хотя больно мыслящий Гуллио стремится к тебе и КАК СМЕЛЫЙ УХАЖЕР НАЧИНАЕТ УХАЖИВАТЬ ЗА ТОБОЙ». Это, конечно, из «Венеры и Адониса». Ингениозо говорит в сторону: «У нас будет только чистый Шекспир и клочки поэзии, которые он собрал в театрах». Гуллио затем произносит воспоминание о «Ромео и Джульетте», и Ингениозо шепчет: «Заметь, Ромео и Джульетта, о чудовищная кража»; однако вслух он говорит: «Милый мистер Шакспер!» — написание варьируется. Гуллио продолжает восхвалять милого мистера Шакспера выше Спенсера и Чосера. «Дай мне услышать манеру мистера Шакспера». Судья Уэбб не цитирует эти отрывки, которые идентифицируют Шакспера (или Шекспира) с поэтом «Венеры и Адониса» и «Ромео и Джульетты».

Во втором «Возвращении» представлены Бербедж и Кемп, известный танцор морриса и клоун труппы Шекспира. «Мало кто из университетских людей хорошо пишет пьесы», — говорит Кемп; «они слишком сильно отдают тем писателем Овидием и тем писателем Метаморфозами, и слишком много говорят о Прозерпине и Юпитере. Почему вот наш товарищ Шекспир» (товарищ используется в смысле компаньон), «затмевает их всех, да, и Бена Джонсона тоже. О, этот Бен Джонсон — вредный малый; он вывел Горация, дающего поэтам пилюлю, но наш товарищ Шекспир дал ему слабительное, которое заставило его испачкать свой авторитет». По просьбе Бербеджа один из университетских людей затем декламирует две строки из «Ричарда III» поэта его труппы.

Бен, согласно судье Уэббу, «испачкал свой авторитет» в «Поэтастре» (1601-1602), где Панталабус «подразумевался как Шакспер»*. Если так, то Панталабус описан как тот, кто «пишет высоко, возвышенно и в новой напыщенной манере», и если Шекспир — это Поэт-Обезьяна из эпиграммы Джонсона, ну что ж, тогда Джонсон рассматривает его как писателя, а не просто как актера. Никакое количество зла, которое разгневанный Бен мог извергнуть по поводу пьес, пока Шекспир был жив и, возможно, некоторое время был с ним в ссоре, не может стереть похвалы, которые тот же Бен написал в своем более мягком настроении. Обвинение против Поэта-Обезьяны — это обвинение в плагиате, такое, какое непопулярные авторы обычно выдвигают против тех, кто популярен. Судье Уэббу приходится предполагать, что Джонсон, когда он бушует, неистовствует против каких-то «работ», в то время как-то связанных с Шекспиром; и что, когда он хвалит, он хвалит божественные шедевры Бэкона. Но мы знаем, какие пьесы действительно приписывались Шекспиру, тогда как сейчас, в то время как о других «работах» презренного характера, приписываемых Шекспиру, нигде не слышно. Судья Уэбб не претендует на то, чтобы знать, что это были за вещи, на которые ссылался разгневанный Джонсон**. Если он действительно направил свою глупую эпиграмму на Шекспира, он, очевидно, намекал на работы, которые тогда и сейчас признаны шекспировскими; но в своем гневе он осудил их. «Гончар ревнив к гончару, поэт к поэту» — это старая поговорка греков. Между Джонсоном и Шекспиром около 1601 года, возможно, была некоторая горечь; Бен написал злую эпиграмму, возможно, против Шекспира, и посчитал ее достаточно хорошей, чтобы появиться в его сборнике эпиграмм в 1616 году, в год смерти Шекспира. К тому времени применение к Шекспиру, если эпиграмма к нему и относилась, могло, по мнению Бена, возможно, быть забыто читателями. В любом случае, Бен, согласно Драммонду из Хоторндена, был тем, кто предпочитал свою шутку своему другу.

*Уэбб, стр. 114-116. **Уэбб, стр. 116-119.

Гипотеза судьи Уэбба состоит в том, что Бен при жизни Шекспира, особенно в 1600-1601 годах, говорил зло о его работах, хотя и допускал, что они могут просуществовать до «последующих времен»—

Последующие времена Могут судить, что это его, так же как и наши.

Но эти работы (полностью неизвестные) не были (по теории судьи) теми работами, которые после смерти Шекспира Бен хвалил как его в стихах; и, более критически, хвалил в прозе: работы, то есть, которые мир всегда считал шекспировскими. ЭТИ были бэконовскими, и Бен знал это по теории судьи Уэбба. Здесь судье Уэббу, конечно, приходится иметь дело с явными заявлениями Бена в Первом Фолио о том, что работы, которые он хвалит, принадлежат Шекспиру. Портрет, говорит Бен,

Был вырезан для благородного Шекспира.

Судья Уэбб затем уверяет нас, чтобы избежать этой дилеммы, что «в Сонетах “благородный Шекспир сам сообщает нам, что Шекспир было не его настоящее имя, а “известная одежда”, в которой он “хранил изобретение”»*. Автор Сонетов ничего подобного не делает. Судья Уэбб просто неверно истолковал свой текст. Отрывок, который он так причудливо интерпретирует, встречается в 76-м сонете:

Почему мой стих так беден новой гордостью? Так далек от вариаций или быстрой смены? Почему, со временем, я не брошу взгляд в сторону На новонайденные методы и странные соединения? ПОЧЕМУ Я ПИШУ ВСЕ ВРЕМЯ ОДНО И ТО ЖЕ, ВСЕГДА ОДНО И ТО ЖЕ, И ХРАНЯ ИЗОБРЕТЕНИЕ В ИЗВЕСТНОЙ ОДЕЖДЕ, ЧТО КАЖДОЕ СЛОВО ПОЧТИ ГОВОРИТ МОЕ ИМЯ, ПОКАЗЫВАЯ ИХ РОЖДЕНИЕ И ОТКУДА ОНИ ПРОИСХОДЯТ? О, знай, милая любовь, я всегда пишу о тебе, И ты и любовь — все еще мой аргумент; Так что все лучшее мое — это одевание старых слов в новое, Трата снова того, что уже потрачено: Ибо как солнце ежедневно ново и старо, Так и любовь моя все еще рассказывает то, что рассказано.

*Уэбб, стр. 125, 156, 235, 264. Судья Уэбб любит свое открытие.

Строки, выделенные заглавными буквами, объясняются судьей так: «Здесь автор определенно намекает, что Шекспир — не его настоящее имя, и что он боялся, как бы его настоящее имя не было обнаружено». Автор не говорит ничего о том, что Шекспир — не его настоящее имя, ни о своем страхе, как бы его настоящее имя не было обнаружено. Он даже «каламбурит на своем собственном христианском имени», УИЛЛ (WILL), как отмечали мистер Филлипс и все остальные. Что он имеет в виду: «Почему я так монотонен, что каждое слово почти говорит мое имя?» «Хранить изобретение в известной одежде» означает, конечно, представлять свой гений всегда в одном и том же хорошо известном облачении. В сонете нет ничего о маскировке имени или чего-либо еще*.

*Уэбб, стр. 64, 156.

Но судья Уэбб уверяет нас, что Шекспир сам сообщает нам в сонетах, что «Шекспир было не его настоящее имя, а известная одежда, в которой он хранил изобретение». Поскольку это, несомненно, не так, это не может помочь его попытке доказать, что в Фолио под именем Шекспира Бен Джонсон имеет в виду другого человека.

В стихах Фолио, «Памяти моего возлюбленного, мистера Уильяма Шекспира, и того, что он оставил нам», судья Уэбб находит много загадочных проблем.

Душа Века, Аплодисменты, восторг, чудо нашей сцены, Мой Шекспир, восстань!

С помощью каламбура Бен говорит о Шекспире как о

трясущем копьем (shaking a lance) Как размахивающем перед глазами Невежества.

Каламбур не подходит к имени — Бэкона! Обращение к «милому Лебедю Эйвона» тоже вряд ли применимо к Бэкону; он не был Лебедем Эйвона. Это было бы зрелище, говорит Бен, увидеть Лебедя, «еще появляющегося в наших водах», и судья Уэбб фактически утверждает, что Шекспир был мертв и не мог появиться, поэтому должен иметься в виду кто-то другой! «Ни один поэт, который когда-либо жил, не был бы настолько безумен, чтобы говорить о лебеде, ЕЩЕ появляющемся и возобновляющем свои полеты над рекой спустя семь или восемь лет после того, как он был мертв»*. Судья похож на шотландского джентльмена, который, когда Лэмб, приглашенный встретиться с сыновьями Бернса, сказал, что хотел бы, чтобы это был их отец, торжественно ответил, что это не может быть, ибо Бернс мертв. Вордсворт в сонете, подобно Гленгарри при Шерифмуире, вздыхал об «одном часе Данди!» Поэт и вождь, должно быть, были безумны, по мнению судьи Уэбба, ибо Данди пал давно, в объятиях победы. Теория, которая не только опирается на такие аргументы, как у судьи Уэбба, но и принимает как должное, что к Бэкону можно обращаться как к «милому Лебедю Эйвона», является явно невозможной.

*Уэбб, стр. 134.

Другой аргумент судьи покоится на заблуждении, которое разоблачалось снова и снова. В своих мемориальных стихах Бен отдает пальму первенства Шекспиру за ПОЭЗИЮ: Бэкону за КРАСНОРЕЧИЕ в «Открытиях». Оба могут выдержать сравнение с «наглой Грецией или гордым Римом». Шекспир не упоминается с Бэконом в «Scriptorum Catalogus» «Открытий»: но не упоминается и ни один драматический автор или любой поэт как поэт. Хукер, Эссекс, Эгертон, Сэндис, сэр Николас Бэкон выбраны, а не Спенсер, Марло или Шекспир. Все это не идет далеко к доказательству того, что, когда Бен хвалил «чудо нашей сцены», «милого Лебедя Эйвона», он имел в виду Бэкона, а не Шекспира.

Когда судья Уэбб утверждал, что в вопросах науки («ложно так называемой») Бэкон и Шекспир были идентичны, профессор Тиррелл из Тринити-колледжа в Дублине был потрясен и сказал об этом в «Пилоте». Профессор Дауден затем доказал в «Нэшнл Ревью», что и Шекспир, и Бэкон использовали широко распространенные псевдонаучные идеи своего времени (как это явно имеет место), и мистер Тиррелл признался, что сожалеет о сказанном. «Когда я прочитал статью профессора Даудена, я с радостью отозвал бы свою, но было слишком поздно». Мистер Тиррелл добавляет с почетной наивностью: «Я НЕ ЗНАКОМ С ЛИТЕРАТУРОЙ ШЕКСПИРОВСКОЙ ЭПОХИ, и я предположил, что бэконианцы, выдвигающие параллелизмы, убедились, что совпадения были присущи только писаниям философа и поэта. Профессор Дауден доказал, что это не так...» Профессор Дауден действительно доказал в обильных и мельчайших деталях то, что уже было очевидно каждому студенту, который знал даже такие обычные елизаветинские книги, как «Эвфуэс» Лили и «Плиний» Фила Холланда, а также спекуляции таких более ранних писателей, как Парацельс. Бэкон и Шекспир, как и другие елизаветинцы, принимали популярную науку своего периода и украшали свои страницы странными идеями о зверях, камнях и растениях; которые были просто фольклором. Мой разумный друг был ошеломлен, если не обращен, параллелизмами, приведенными в главе судьи Уэбба «О Бэконе как о человеке науки». Я сказал ему, что параллелизмы были елизаветинскими банальностями и не были присущи только Бэкону и Шекспиру. Профессор Дауден, из полноты своего чтения, подтвердил это obiter dictum, и его статья (в «Нэшнл Ревью», том xxxix., 1902) абсолютно опровергает аргумент судьи.

Мистер Тиррелл продолжал: «Свидетельство одного Бена Джонсона кажется решающим для вопроса; другой» (судья, например) «убеждает себя (как, я не могу понять), что это можно объяснить»*.

*«Пилот», 30 августа 1902 г., стр. 220.

Мы видели, как судья Уэбб «объясняет» свидетельство Бена. Но пока люди, «не знакомые с литературой шекспировской эпохи», предполагают, что бэконианцы изучили ее, чтобы обнаружить, являются ли шекспировско-бэконовские параллелизмы присущими этим двум писателям или нет, эти люди могут впасть в ошибку, в которой признался мистер Тиррелл.

Некоторое оправдание необходимо для споров о бэконовской доктрине. «Существует много сомнений и опасений по этому поводу среди серьезных людей», — говорит судья Уэбб, и если скромный автор может, по удаче, развеять сомнения хотя бы одного серьезного человека, он не должен жалеть о своем труде.