«Болтун, Том 4»

Совершенно очевидно, что ночь на этом острове была раньше гораздо длиннее, чем в настоящее время. Под ночью я подразумеваю ту часть времени, которую природа погрузила во тьму и которую мудрость человечества раньше посвящала отдыху и тишине. Обычно она начиналась в восемь часов вечера и заканчивалась в шесть часов утра. Комендантский час, или восьмичасовой колокол, был сигналом по всей стране гасить свечи и ложиться спать.

Наши бабушки, хотя они имели обыкновение ложиться спать последними в семье, все они крепко спали в те же часы, когда их дочери заняты кримпом и бассет-игрой. [245] Современные государственные деятели разрабатывают схемы и погружены в глубины политики в то время, когда их предки тихо ложились отдыхать и не имели в головах ничего, кроме снов. Поскольку мы таким образом перенесли дела и удовольствия в часы отдыха и тем самым сделали естественную ночь лишь наполовину такой длинной, какой она должна быть, мы вынуждены добирать ее значительной частью утра; так что почти две трети нации крепко спят несколько часов при дневном свете. Эта нерегулярность стала в настоящее время настолько модной, что вряд ли найдется леди из высшего общества в Великобритании, которая когда-либо видела восход солнца. И если эта причуда будет возрастать пропорционально тому, как это происходило в последние годы, то не исключено, что наши дети могут услышать ночного сторожа, ходящего по улицам в девять часов утра, и стражу, совершающую свои обходы до одиннадцати. Эта необъяснимая склонность человечества продолжать бодрствовать ночью и спать при солнечном свете заставила меня поинтересоваться, произошло ли такое же изменение склонностей у каких-либо других животных? По этой причине я попросил своего друга в деревне сообщить мне, встает ли жаворонок так же рано, как раньше? и начинает ли петух кукарекать в свой обычный час? Мой друг ответил мне, что его птицы так же регулярны, как и всегда, и что все птицы и звери в его округе соблюдают те же часы, которые они соблюдали на памяти человеческой; и те же, которые, по всей вероятности, они соблюдали в течение этих пяти тысяч лет.

Если вы хотите увидеть новшества, которые были сделаны среди нас в этом отношении, вы можете просто взглянуть на часы в колледжах, где они все еще обедают в одиннадцать, а ужинают в шесть, что, несомненно, было часами всей нации в то время, когда эти места были основаны. Но в настоящее время суды правосудия в Вестминстер-холле едва открываются в то время, когда Вильгельм Рыжий имел обыкновение обедать в нем. Все дела продвигаются вперед: ориентиры наших отцов (если я могу их так назвать) удалены и перенесены дальше в день; до такой степени, что я боюсь, что наше духовенство будет вынуждено (если они ожидают полных приходов) больше не смотреть на десять часов утра как на канонический час. На моей памяти обед постепенно сдвигался с двенадцати часов до трех, и где он остановится, никто не знает. [246]

Я порой подумывал составить меморандум в защиту ужина против обеда, изложив в нем, что сей обед совершил немало посягательств на владения упомянутого ужина и глубоко вторгся в его пределы; что он изгнал его из многих семей, а отовсюду вытеснил из его главной резиденции, вынудив отступить в часы полночные; и, короче говоря, что ныне ему грозит опасность быть вовсе поглощенным и утраченным в завтраке. Те, кто читал Лукиана и видел жалобы буквы «т» на «с» по поводу многих обид и узурпаций того же рода, не сочтут, полагаю, такой меморандум надуманным и неестественным. Если обед был таким образом отложен или (если угодно) задерживался время от времени, можете быть уверены, что это делалось в угоду прочим дневным делам, а ужин неизменно соблюдал соразмерную дистанцию. Есть почтенная пословица, которую все мы слышали в младенчестве: «детей укладывать спать, а гуся — к огню». Это была одна из шутливых присказок наших предков, но ныне ее можно уместно употребить в буквальном смысле. Кто не подивится извращенному вкусу тех, кто считается самой просвещенной частью человечества, кто предпочитает каменный уголь и свечи солнцу и меняет столько радостных утренних часов на удовольствия полуночных пиров и разгула? Если бы человек заботился только о своем здоровье, он предпочел бы проводить все свое время (по возможности) при дневном свете, а удаляться от мира в тишину и сон, пока сырые испарения и вредоносные миазмы бродят снаружи, не имея солнца, чтобы рассеять, смягчить или обуздать их. Что до меня, я ценю утренний час не меньше, чем обычные распутники ценят час полночный. Когда я чувствую, что пробуждаюсь к жизни, и ощущаю, как жизнь обновляется во мне, и в то же время вижу, как весь лик природы восстает из того мрачного, неуютного состояния, в котором пребывал несколько часов, сердце мое переполняется такими тайными чувствами радости и благодарности, которые суть своего рода безмолвная хвала великому Творцу природы. Разум в эти ранние часы дня настолько освежен во всех своих способностях и подкреплен таким притоком жизненных сил, что чувствует себя пребывающим в состоянии юности, особенно когда его услаждают дыхание цветов, мелодия птиц, роса, повисшая на растениях, и все те прочие прелести природы, что свойственны утру.

Невозможно человеку иметь такой вкус к бытию, такой изысканный вкус к жизни, если он не выходит в мир прежде, чем тот погрузится в шум и суету; если он упускает восход солнца, тихие часы дня и, едва встав, тотчас же окунается в обычные заботы или глупости мира.

Я завершу эту статью бесподобным описанием того, как Мильтон изобразил Адама, пробуждающего свою Еву в раю, который, впрочем, был бы столь же мало привлекателен, как бесплодная пустошь или пустыня для тех, кто в нем спал. Нежность позы, в которой представлен Адам, и мягкость его шепота — это отрывки из сей божественной поэмы, которые выше всяких похвал и достойны скорее восхищения, нежели одобрения.

Now morn, her rosy steps in th' eastern clime

Advancing, sowed the earth with orient pearl,

When Adam waked, so customed; for his sleep

Was airy-light from pure digestion bred,

And temperate vapours bland, which th' only sound

Of leaves and fuming rills, Aurora's fan

Lightly dispersed, and the shrill matin song

Of birds on every bough; so much the more

His wonder was to find unwakened Eve,

With tresses discomposed, and glowing cheek,

As through unquiet rest: he on his side

Leaning half-raised, with looks of cordial love

Hung over her enamoured, and beheld

Beauty, which whether waking or asleep,

Shot forth peculiar graces. Then with voice

Mild, as when Zephyrus on Flora breathes,

Her hand soft touching, whispered thus: "Awake,

My fairest, my espoused, my latest found,

Heaven's last best gift, my ever new delight;

Awake, the morning shines, and the fresh field

Calls us; we lose the prime, to mark how spring

Our tended plants, how blows the citron grove,

What drops the myrrh, and what the balmy reed,

How Nature paints her colours, how the bee

Sits on the bloom extracting liquid sweet."

Such whispering waked her, but with startled eye

On Adam, whom embracing, thus she spake:

"O soul! in whom my thoughts find all repose,

My glory, my perfection, glad I see

Thy face, and morn returned."——[250]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[244] Ср. «Послание мисс Блаунт по случаю ее отъезда из города после коронации» Поупа (1715).

"She went to plain-work, and to purling brooks,

Old-fashioned halls, dull aunts, and croaking rooks:

She went from opera, park, assembly, play,

To morning walks, and prayers three hours a day;

To part her time 'twixt reading and bohea,

To muse, and spill her solitary tea;

Or o'er cold coffee trifle with the spoon,

Count the slow clock, and dine exact at noon;

Divert her eyes with pictures in the fire,

Hum half a tune, tell stories to the squire;

Up to her godly garret after seven,

There starve and pray, for that's the way to heaven."

[245] Карточные игры. Поуп написал поэму под названием «Бассетный стол».

[246] Четыре часа вскоре стали модным часом. Мистер Добсон цитирует «Дневник современной леди» Свифта (1728):—

"This business of importance o'er,

And madam almost dressed by four,

The footman, in his usual phrase,

Comes up with 'Madam, dinner stays.'"

[247] См. «Суд гласных» Лукиана. Такие слова, как σήμερον и σὺκον, впоследствии стали писаться как τήμερον и τὺκον.

[248] Уголь, доставляемый морем с угольных копей, как это было тогда со всем углем, использовавшимся в Лондоне. В сельской местности жгли дрова; и Уилл Хаником после женитьбы на дочери фермера сказал, что, если бы его управляющий не сбежал, он бы до сих пор был «погружен в грех и каменный уголь» в Лондоне с его дымом и галантностью («Зритель», № 530).

[249] Подразумеваемая.

[250] «Потерянный рай», кн. V, ст. 1.

No. 264. [Steele.

From Thursday, Dec. 14, to Saturday Dec. 16, 1710.

Favete linguis.——Hor., 3 Od. i. 2.

Из моей квартиры, 15 декабря.

Боккалини [251] в своем «Парнасе» обвиняет лаконичного писателя в том, что он высказал тремя словами то, что мог бы сказать двумя, и приговаривает его в наказание прочитать все труды Гвиччардини [252]. Этот Гвиччардини настолько многословен и обстоятелен в своих сочинениях, что я помню, как наш соотечественник доктор Донн, говоря о том величественном и сжатом стиле, в котором Моисей описал сотворение мира, добавляет, что «если бы такой автор, как Гвиччардини, должен был писать на такую тему, то сам мир не смог бы вместить книг, содержащих историю его сотворения» [253].

Я считаю утомительного собеседника, или того, кто обычно известен под именем рассказчика, гораздо более невыносимым, чем даже многословного писателя. Автора можно отбросить в сторону, когда он становится скучным и утомительным; но такие вольности отнюдь не дозволены по отношению к вашим ораторам в обычной беседе, и я знал случай, когда человеку прислали вызов на дуэль за то, что он поспешно вышел из комнаты, оставив благородного мужа посреди его рассуждений. Это зло в настоящее время настолько распространено и эпидемично, что в городе едва ли найдется кофейня, в которой не было бы своих ораторов, излагающих свои политические эссе и проводящих параллели из «Хроники» Бейкера [254] почти к каждой части правления ее Величества. О двух древних авторах, обладавших весьма различными достоинствами стиля, говорили, что если вы возьмете слово у одного из них, то лишь испортите его красноречие; но если вы возьмете слово у другого, то испортите его смысл. Я часто применял первую часть этой критики к нескольким из тех кофейных ораторов, о которых сейчас думаю, хотя характер, приписываемый последнему из этих авторов, — это то, что я хотел бы порекомендовать для подражания моим любезным соотечественникам: но не только общественные места, но и частные клубы и беседы за бутылкой заражены этим словоохотливым видом животных, особенно той разновидностью, которую я охватываю именем рассказчика. Я бы настоятельно просил этих джентльменов учесть, что никакая острота или веселье в конце истории не могут искупить тот получас, который был потерян, прежде чем они к ней перешли. Я бы также предложил им серьезно задуматься, не считают ли они, что каждый человек в компании имеет такое же право говорить, как и они сами? И не думают ли они, что посягают на чужую собственность, когда присваивают время, которое должно быть поровну разделено между всей компанией, для своего личного пользования?

Что делает это зло в беседе еще большим, так это то, что эти скучные компаньоны редко пытаются завершить свои повествования остроумным или поучительным выводом, который мог бы хоть как-то искупить их утомительность, а полагают, что имеют право рассказывать все, что произошло в пределах их памяти. Они считают, что факта достаточно для основания истории, и дают нам длинный отчет о вещах не потому, что они занимательны или удивительны, а потому, что они правдивы.

Мой изобретательный сородич, мистер Хамфри Вагстафф [255], имел обыкновение говорить, что жизнь человека слишком коротка для рассказчика.

Мафусаил мог бы полчаса рассказывать, который час; но что касается нас, живущих после потопа, мы должны делать все в спешке; и в своих речах, как и в действиях, помнить, что наше время коротко. Человек, который говорит четверть часа подряд в компании, если я встречаю его часто, отнимает большую часть моего жизненного срока. Четверть часа можно считать сорок восьмой частью дня, день — трехсот шестидесятой частью года, а год — семидесятой частью жизни. Согласно этой моральной арифметике, если предположить, что человек проводит в разговорном мире треть дня, то всякий, кто дает другому выговориться в течение четверти часа, приносит ему в жертву более четырехсоттысячной части своей разговорной жизни.

Я хотел бы установить лишь одно великое общее правило, которое следует соблюдать во всякой беседе, а именно: люди должны говорить не для того, чтобы доставить удовольствие себе, а тем, кто их слушает. Это заставило бы их задуматься, стоит ли то, что они говорят, того, чтобы быть услышанным; есть ли остроумие или смысл в том, что они собираются сказать; и приспособлено ли это к времени, месту и лицу, к которому обращено.

Для полного искоренения этих ораторов и рассказчиков, которых я считаю величайшими вредителями общества, я изобрел часы, которые делят минуту на двенадцать частей, подобно тому как обычные часы делятся на часы; и постараюсь получить патент, который обяжет каждый клуб или компанию обзавестись одними из таких часов (которые будут лежать на столе, как песочные часы часто ставятся возле кафедры), чтобы отмерять продолжительность речи [256].

Я готов позволить человеку один оборот моих часов, то есть целую минуту, чтобы говорить; но если он превысит это время, любому из присутствующих будет дозволено взглянуть на часы или призвать его к порядку.

При условии, однако, что если кто-либо сможет доказать, что ему перевалило за шестьдесят, он может сделать два или, если пожелает, три оборота часов, не вызывая неудовольствия. При условии также, что это правило не будет истолковано как распространяющееся на прекрасный пол, который по-прежнему будет волен говорить по обычным часам, находящимся ныне в употреблении. Я бы также настоятельно рекомендовал этот маленький механизм, который легко носить в кармане без всякого обременения, всем тем, кто страдает этим недугом речи, чтобы, вынимая свои часы, они имели частый повод задуматься о том, что делают, и тем самым оборвать нить своего рассказа и поспешить к заключению. Добавлю лишь, что эти часы с листком указаний, как ими пользоваться, продаются у Чарльза Лилли.

Боюсь, «Болтун» будет сочтен весьма неподходящим изданием для порицания этой склонности к многословию; но я хочу, чтобы мои читатели знали, что существует большая разница между болтовней и словоохотливостью, как я подробно покажу в следующей «Размышлении» [257], ибо в мои планы входит потратить свечу на эту тему, чтобы объяснить все искусство болтовни во всех его ветвях и подразделениях.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[251] Траяно Боккалини, юрист и сатирик, родился в 1556 году в Лорето, умер в 1613 году. Он наиболее известен своими «Вестями с Парнаса», перевод которых был пересмотрен и переиздан Джоном Хьюзом в 1706 году.

[252] Франческо Гвиччардини, политик и историк, родился во Флоренции в 1482 году. Он умер в 1540 году, а его пространная «История Италии» была опубликована в 1561 году. Статья о Гвиччардини, написанная мистером Джоном Морли, появилась в журнале «Nineteenth Century» за ноябрь 1897 года.

[253] «Проповеди» Донна, II, 239.

[254] «Хроника королей Англии» сэра Ричарда Бейкера (1641) была любимым авторитетом сэра Роджера де Каверли («Зритель», № 269).

[255] Вероятно, Свифт (см. № 9).

[256] «И проговорила песочные часы в его похвалу до конца» (Гей, «Пастушья неделя», 1714).

[257] № 268.

No. 265. [Addison and Steele.

From Saturday Dec. 16, to Tuesday, Dec. 19, 1710.

Arbiter hic igitur sumptus de lite jocosâ.

Овидий, «Метаморфозы», III, 332.

Продолжение журнала Суда чести и т. д.

Как только суд заседал, дамы на скамье судей представили, согласно порядку, таблицу всех действующих ныне законов, касающихся визитов и приемных дней, методично распределенных по соответствующим рубрикам, которую Цензор приказал положить на стол, а затем перешел к делам дня.

Генри Хедлесс, эсквайр, был обвинен полковником Тачи, из ополчения ее Величества [258], по иску о нападении и побоях; ибо он, вышеупомянутый мистер Хедлесс, завидев перо на плече означенного полковника, нежно сбил его концом трости стоимостью в три пенса. Выяснилось, что истец не считал себя оскорбленным до тех пор, пока не прошло несколько дней после того, как был нанесен вышеупомянутый удар; но, поразмыслив наедине с собой несколько дней и посоветовавшись об этом с другими офицерами ополчения, он пришел к выводу, что был, по сути, избит мистером Хедлессом и что он должен соответствующим образом на это отреагировать. Адвокат истца заявил, что плечо — самая нежная часть тела у человека чести; что оно имеет естественную антипатию к палке и что каждое прикосновение к нему чем-либо, сделанным в виде трости, должно быть истолковано как рана в эту часть и нарушение чести того, кто ее получил. Мистер Хедлесс ответил, что сделал это из доброты к истцу, считая неуместным для него появляться во главе ополчения с пером на плече; и далее добавил, что палка, которую он использовал в этом случае, была настолько мала, что истец не мог бы ее почувствовать, даже если бы он сломал ее о свои плечи. Цензор при этом направил присяжных изучить природу посоха, ибо многое зависело от этой детали. После чего он объяснил им различные степени оскорбления, которые могут быть нанесены прикосновением кизиловой палки по сравнению с тростью, и прикосновением трости по сравнению с простой ореховой палкой. Присяжные, после краткого осмотра посоха, объявили свое мнение устами своего старшины, что посох сделан из британского дуба. Цензор, заметив, что на полах сюртука преступника есть немного пыли, приказал истцу сбить ее вышеупомянутым дубовым посохом; «и таким образом», — сказал Цензор, — «я решу это дело по закону возмездия: если мистер Хедлесс оказал полковнику добрую услугу, полковник таким образом вернет ее тем же; но если мистер Хедлесс когда-либо похвастается, что избил полковника или положил свой посох ему на плечи, полковник в свою очередь может похвастаться, что почистил сюртук мистера Хедлесса, или (по выражению одного остроумного автора), что он оттер его дубовым полотенцем».

Бенджамин Бази, лондонский купец, был обвинен Джаспером Таттлом, эсквайром, в том, что вынул свои часы и взглянул на них трижды, пока означенный эсквайр Таттл рассказывал ему о похоронах первой жены означенного эсквайра Таттла. Подсудимый в свою защиту заявил, что собирался покупать акции в то время, когда встретил истца; и что во время рассказа истца означенные акции выросли более чем на два процента, к великому ущербу подсудимого. Подсудимый далее привел нескольких свидетелей, что означенный Джаспер Таттл, эсквайр, является самым печально известным рассказчиком; что до встречи с подсудимым он помешал одному из знакомых подсудимого в ведении его законных дел рассказом о своей второй женитьбе; и что он задержал другого за пуговицу его сюртука в то самое утро, пока тот не выслушал несколько остроумных изречений и выдумок старшего сына истца, который был мальчиком лет пяти. В итоге мистер Бикерстафф отклонил обвинение как легкомысленное и приговорил истца выплатить убытки подсудимому за то, что тот потерял, выслушивая его так долго и терпеливо. Он далее сделал истцу очень суровый выговор и сказал ему, что если он продолжит в своей обычной манере прерывать дела людей, то он наложит на него штраф за каждую четверть часа дерзости и будет регулировать означенный штраф в зависимости от того, насколько драгоценным окажется время пострадавшего лица.

Сэр Пол Свош, рыцарь, был обвинен Питером Даблом, джентльменом, в том, что не ответил на поклон, который получил от означенного Питера Дабла в среду, 6-го числа текущего месяца, в театре в Хеймаркете. Подсудимый отрицал получение какого-либо поклона и заявил в свою защиту, что истец часто смотрел ему прямо в лицо, но когда он кланялся означенному истцу, тот не обращал на это внимания или кланялся кому-то другому, кто сидел совсем на другой стороне от него. Он также заявил, что несколько дам жаловались на истца, который, постреляв в них глазами четверть часа, при их реверансе не отвечал любезностью поклона. Цензор, наблюдая за несколькими взглядами истца и заметив, что, когда он разговаривал с судом, он смотрел на присяжных, нашел основания подозревать, что у него косоглазие, что при проверке подтвердилось. Поэтому Цензор приказал подсудимому (чтобы он не вызывал больше путаницы в общественных собраниях) никогда не кланяться никому, кого он в то же время не называет по имени.

Оливер Блафф и Бенджамин Браубит были обвинены в попытке сразиться на дуэли после учреждения Суда чести. Выяснилось, что они оба были задержаны на улице, когда проходили мимо суда, по пути на поля за Монтегю-хаусом [259]. Преступники ничего не ответили в свое оправдание, кроме того, что они собирались выполнить вызов, который был сделан более чем за неделю до учреждения Суда чести. Цензор, найдя некоторые основания подозревать (по упорству их поведения), что они не столь храбры, как они хотели бы внушить суду, приказал им обоим пройти обыск у большого жюри, которое обнаружило нагрудник у одного и две стопки бумаги у другого. Нагрудник было немедленно приказано повесить на крючок над трибуной мистера Бикерстаффа, а бумагу положить на стол для использования его клерком. Затем он приказал преступникам застегнуть свои камзолы и, если им угодно, приступить к дуэли. После чего они оба очень тихо вышли из суда и удалились в свои соответствующие жилища.

Затем суд отложил заседание до окончания праздников.

«Copia vera. — Чарльз Лилли».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[258] См. № 28, 41, 60, 61 и 79.

[259] Любимое место для дуэлей. См. № 31.

No. 266. [Steele.

From Tuesday, Dec. 19, to Thursday, Dec. 21, 1710.

Rideat et pulset lasciva decentius ætas.

Hor., 2 Ep. ii. 216.

Из моей квартиры, 20 декабря.

Было бы хорошим дополнением к «Искусству жить и умирать» [260], если бы кто-нибудь написал искусство старения и научил людей отказываться от притязаний на удовольствия и галантность юности соразмерно тем переменам, которые они обнаруживают в себе с приближением старости и немощей. Немощей на этом этапе жизни было бы гораздо меньше, если бы мы не притворялись, что обладаем теми, что сопровождают более энергичную и активную часть наших дней; но вместо того, чтобы стремиться стать мудрее или довольствоваться своими нынешними глупостями, амбиция многих из нас состоит в том, чтобы оставаться такими же дураками, какими мы были раньше. Я часто утверждал, будучи профессиональным любителем женщин, что наш пол стареет гораздо хуже, чем другой; и всегда придерживался мнения, что довольных жизнью старух больше, чем стариков. Я считал, что веская причина для этого в том, что амбиции прекрасного пола ограничиваются выгодными браками или блистанием в глазах мужчин, их роли заканчиваются раньше, а следовательно, и ошибки в их исполнении. Беседа этого вечера не убедила меня в обратном; ибо одна или две модницы не перевесят толпы франтов среди нас самих, разнообразных в зависимости от различных стремлений к удовольствиям и делам.

Возвращаясь домой этим вечером немного раньше обычного часа, я едва успел сесть в свое кресло, помешать огонь в камине и погладить кота, как услышал, что кто-то с грохотом поднимается по лестнице. Я увидел, как открылась моя дверь, и ко мне приближается человеческая фигура, столь причудливо собранная, что прошло несколько минут, прежде чем я обнаружил, что это мой старый и близкий друг Сэм Трасти [261]. Я немедленно встал и усадил его на свое место — комплимент, который я делаю немногим. Первое, что он произнес, было: «Исаак, принеси мне чашку твоего вишневого бренди, прежде чем вздумаешь задавать мне какие-либо вопросы». Он выпил добрый глоток, некоторое время сидел молча и наконец разразился: «Я пришел, — сказал он, — чтобы оскорбить тебя, старого фантастического дурака, каким ты являешься, вечно защищая женщин. Я сегодня вечером посетил двух вдов, которые сейчас находятся в том состоянии, которое, как я часто слышал, ты называешь загробной жизнью [262]: я полагаю, ты имеешь в виду под этим существование, которое вырастает из прошлых развлечений и является несвоевременным наслаждением тем удовлетворением, к которому они когда-то привязались слишком сильно, чтобы когда-либо суметь от него отказаться. Наберись терпения, — продолжал он, — пока я не дам тебе краткий отчет о моих дамах и о сегодняшнем ночном приключении. Они примерно одного возраста, но очень разные по характеру: одна из них, со всеми теми изменениями, которые принесли ей годы, продолжает идти по определенной романтической дороге любви и дружбы, на которую она ступила в подростковом возрасте; другая перенесла любовные страсти своих первых лет на любовь к подружкам, питомцам и любимцам, которыми она всегда окружена; но гений каждой из них лучше всего проявится из рассказа о том, что случилось со мной в их домах. Около пяти часов вечера, устав от занятий, погода располагала, а времени было немного, я решил, по наущению моего злого гения, навестить их, так как их мужья были нашими современниками. Я подумал, что смогу сделать это без особого труда, ибо обе живут на самой соседней улице. Я пошел сначала к леди Камомил, и дворецкий, который долго жил в семье и часто видел меня во времена его хозяина, очень вежливо проводил меня в гостиную и сказал, что, хотя моя леди дала строгие распоряжения отказывать, он уверен, что меня могут принять, и велел чернокожему мальчику [263] сообщить своей госпоже, что я пришел ее навестить. В окне лежали два письма, одно распечатанное, другое свежезапечатанное облаткой: первое адресовано божественной Космелии, второе — очаровательной Люсинде; но оба, судя по неровным знакам, казалось, были написаны очень нетвердыми руками. Столь необычные адреса усилили мое любопытство и побудили меня спросить моего старого друга дворецкого, знает ли он, кто эти люди? «Очень хорошо, — говорит он, — это от миссис Фурбиш моей леди, старой школьной подруги и большой приятельницы ее светлости, а это ответ». Я поинтересовался, в какой стране она живет. «О боже! — говорит он, — да здесь, по соседству. Ведь она была здесь все утро, и это письмо пришло и на него ответили в течение этих двух часов. У них появилась странная причуда, вы должны знать, называть друг друга трудными именами, но, несмотря на это, они любят друг друга до безумия». К этому времени мальчик вернулся с поклоном от своей госпожи, прося меня извинить ее, ибо она никак не может принять меня, как и кого-либо другого, так как сегодня вечер оперы.

«Мне кажется, — говорю я, — что такая невинная глупость, как ухаживание двух старух друг за другом, должна скорее развеселить вас, чем вывести из себя». «Мир, добрый Исаак, — говорит он, — никаких прерываний, умоляю тебя. Я вскоре добрался до миссис Фибл, той, что была раньше Бетти Фриск; ты должен помнить ее, Том Фибл из Брейзноуз влюбился в нее за ее прекрасные танцы. Ну что ж, миссис Урсула без дальнейших церемоний проводит меня прямо в комнату ее госпожи, где я нашел ее окруженной четырьмя самыми вредными животными, которые когда-либо могут заразить семью: старой лохматой [264] собакой с одним глазом, обезьяной, прикованной к одной стороне камина, большой серой белкой к другой и попугаем, переваливающимся посреди комнаты. Однако некоторое время все было в глубоком спокойствии. На каминной полке, ибо я довольно любопытный наблюдатель, стояла банка с лечебным составом [265], с палочкой лакрицы, а рядом флакон розовой воды и порошок тутти [266]. На столе лежала трубка, наполненная бетонией [267] и мать-и-мачехой, рулон восковой свечи, серебряная плевательница и севильский апельсин. Леди была помещена в большое плетеное кресло, а ее ноги, завернутые в фланель, поддерживались подушками; и в этой позе (поверите ли, Исаак) она читала роман в очках. Первые комплименты закончились, и когда она усердно пыталась вступить в разговор, ее охватил сильный приступ кашля. Это разбудило Шока, и в одно мгновение вся комната пришла в смятение; ибо собака залаяла, белка запищала, обезьяна застрекотала, попугай закричал, а Урсула, чтобы успокоить их, была шумнее всех остальных. Ты, Исаак, который знаешь, как любой резкий шум действует на мою голову, можешь догадаться, что я выстрадал от ужасного гама этих диссонирующих звуков. Наконец все утихло, и тишина была восстановлена: для меня придвинули стул, на который я едва успел сесть, как попугай вонзил свой роговой клюв, острый, как пара ножниц, в одну из моих пяток, прямо над туфлей. Я вскочил с места с необычайной ловкостью и, оказавшись в пределах досягаемости обезьяны, она срывает с меня мой новый парик и бросает его на два яблока, которые жарились у угрюмого огня каменного угля [268]. Я был достаточно проворен, чтобы спасти его от дальнейшего повреждения, кроме опаления челки. Я надел его и, успокоившись, насколько мог, придвинул свой стул к другой стороне камина. Добрая леди, как только перевела дыхание, употребила его на то, чтобы принести тысячу извинений, и с великим красноречием и многочисленным поездом слов оплакивала мое несчастье. Посреди ее речи я почувствовал, что что-то скребется возле моего колена, и, ощупав, что бы это могло быть, обнаружил, что белка забралась в карман моего сюртука. Когда я попытался вытащить ее из норы, она вонзила зубы в мясистую часть моего указательного пальца. Это причинило мне невыразимую боль. Немедленно принесли венгерскую воду [269], чтобы промыть его, и приложили кожу золотых дел мастера, чтобы остановить кровь. Леди возобновила свои извинения; но, потеряв всякое терпение, я поспешно откланялся и, ковыляя вниз по лестнице с безрассудной поспешностью, поставил ногу прямо в ведро с водой, и мы вместе полетели на дно». Здесь мой друг закончил свой рассказ, и я со спокойным лицом начал делать ему комплименты соболезнования; но он вскочил со стула и сказал: «Исаак, можешь поберечь свои речи, я не жду ответа: когда я рассказывал тебе это, я знал, что ты будешь смеяться надо мной; но следующая женщина, которая выставит меня посмешищем, будет молодой».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[260] «Правила и упражнения святой жизни и смерти» Джереми Тейлора были опубликованы в 1650 году.

[261] Возможно, Джабез Хьюз, брат Джона Хьюза. Письмо последнего в № 73 подписано «Уилл Трасти».

[262] Ср. «Зритель», № 306, где молодая леди, обезображенная оспой, говорит: «Я была снята в расцвете юности и, согласно ходу природы, могу иметь сорок лет загробной жизни впереди».

[263] См. № 245.

[264] С жесткой шерстью. В «Похищении локона» Поупа собаку Белинды зовут Шок.

[265] Соединение сладких веществ, в которых можно было скрыть лекарства и таким образом слизывать их, не замечая.

[266] Нечистый оксид цинка, используемый для успокоения раздраженных поверхностей на коже.

[267] Бетонию курили для лечения головной боли, головокружения и воспаления глаз; мать-и-мачеху — от кашля и легочных заболеваний («Травник» Миллера, 1722).

[268] См. № 263.

[269] См. № 126. Полные инструкции по изготовлению венгерской воды различного качества приведены в «Британском парфюмере» Лилли, стр. 142-145.

No. 267. [Addison.

From Thursday, Dec. 21, to Saturday, Dec. 23, 1710.

Qui genus humanum ingenio superavit, et omnis

Restinxit, stellas exortus ut aetherius sol.

Lucr. iii. 1043.

Из моей квартиры, 22 декабря.

Я слышал, что у монашествующих нескольких орденов в Римской церкви существует правило запираться в определенное время года не только от мира в целом, но и от членов своего собственного братства и проводить несколько дней в одиночестве, сводя счеты между своим Создателем и своими душами, отменяя нераскаянные преступления и возобновляя свои контракты о послушании на будущее. Такие установленные времена для особых актов благочестия или исполнения определенных религиозных обязанностей предписывались во всех гражданских правительствах, какому бы божеству они ни поклонялись и какую бы религию ни исповедовали. То, что может быть сделано во все времена, часто полностью игнорируется и забывается, если не закреплено и не определено для какого-то времени больше, чем для другого; и поэтому, хотя несколько обязанностей могут быть подходящими для каждого дня нашей жизни, они, скорее всего, будут выполнены, если некоторые дни будут более специально отведены для их практики. Наша Церковь соответственно установила несколько сезонов благочестия, когда время, обычай, предписание и (если можно так сказать) сама мода призывают человека быть серьезным и внимательным к великой цели своего бытия.

Я намекал в некоторых предыдущих статьях, что величайшие и мудрейшие люди всех веков и стран, особенно в Риме и Греции, были известны своим благочестием и добродетелью. Теперь я намерен показать, как те из нашей собственной нации, кто был несомненно наиболее выдающимся в учености и знаниях, были также наиболее выдающимися в своей приверженности религии своей страны.

Я мог бы привести очень яркие примеры из среды духовенства; но поскольку поповщина — это обычный крик каждого придирчивого пустого писаки, я покажу, что все миряне, которые проявили более чем необычайный гений в своих трудах и были славой своих времен, были людьми, чьи надежды были наполнены бессмертием и перспективой будущих наград, и людьми, которые жили в почтительном подчинении всем доктринам открытой религии.

Я приведу в этой статье только сэра Фрэнсиса Бэкона, человека, который по величию гения и широте знаний сделал честь своему веку и стране; я мог бы почти сказать — самой человеческой природе. Он обладал сразу всеми теми необычайными талантами, которые были разделены между величайшими авторами древности. Он обладал здравым, отчетливым, всесторонним знанием Аристотеля со всеми прекрасными огнями, грациями и украшениями Цицерона. Не знаешь, чем больше восхищаться в его трудах: силой разума, силой стиля или яркостью воображения.

Этот автор отмечал в нескольких частях своих трудов, что глубокое понимание философии делает хорошим верующим, а поверхностное знакомство с ней естественно порождает такую расу презренных неверующих, как маленькие распутные писатели нынешнего века, которых (должен признаться) я всегда обвинял про себя не столько в недостатке веры, сколько в недостатке образования.

Я был бесконечно рад найти среди трудов этого необычайного человека молитву его собственного сочинения, которая по возвышенности мысли и величию выражения кажется скорее молитвой ангела, чем человека. Его главным недостатком кажется избыток той добродетели, которая покрывает множество недостатков. Это предало его на столь великое снисхождение к своим слугам, которые злоупотребили им, что лишило его всех тех богатств и почестей, которые долгий ряд заслуг нагромоздил на него. Но в этой молитве, в то же время, когда мы видим его простертым перед великим престолом милосердия и смиренным под гнетом невзгод, которые в то время тяжко лежали на нем, мы видим его поддерживаемым чувством своей честности, своего рвения, своей преданности и своей любви к человечеству, которые придают ему гораздо более высокий облик в умах мыслящих людей, чем это сделало бы то величие, с которого он пал. Я попрошу разрешения записать саму молитву с заголовком к ней, как она была найдена среди бумаг его светлости, написанная его собственной рукой; не имея возможности предоставить моему читателю развлечение, более подходящее для этого торжественного времени [270].

Молитва или псалом, составленный моим лордом Бэконом, канцлером Англии.

«Милостивейший Господь Бог, мой милосердный Отец; с юности моей мой Создатель, мой Искупитель, мой Утешитель. Ты, о Господь, проницаешь и исследуешь глубины и тайны всех сердец; Ты признаешь правых сердцем; Ты судишь лицемера; Ты взвешиваешь мысли и дела людей, как на весах; Ты измеряешь их намерения, как по линии; суета и извилистые пути не могут быть скрыты от Тебя.

«Помни, о Господь! как ходил раб Твой пред Тобою; помни, чего я искал прежде всего и что было главным в моих намерениях. Я любил собрания Твои, я скорбел о разделениях Церкви Твоей, я находил радость в сиянии святилища Твоего. Эту лозу, которую десница Твоя насадила в этом народе, я всегда молил Тебя, чтобы она имела дождь ранний и поздний, и чтобы она простерла ветви свои к морям и к рекам. Состояние и хлеб бедных и угнетенных были драгоценны в очах моих; я ненавидел всякую жестокость и черствость сердца; я (хотя и в презренном одеянии) добивался блага всех людей. Если кто и был моими врагами, я не думал о них, и солнце почти не заходило на моем неудовольствии; но я был как голубь, свободный от излишества злобы. Твои творения были моими книгами, но Писания Твои — гораздо больше. Я искал Тебя в судах, полях и садах, но нашел Тебя в храмах Твоих.

«Тысячи были моими грехами, и десять тысяч — моими преступлениями, но освящения Твои пребывали со мной, и сердце мое (по благодати Твоей) было неугасимым углем на алтаре Твоем.

«О Господь, сила моя! Я с юности моей встречал Тебя на всех путях моих, через Твое отцовское сострадание, через Твои утешительные наказания и через Твое самое видимое провидение. Как умножались милости Твои ко мне, так и исправления Твои; так что Ты всегда был близок ко мне, о Господь! И всегда, когда мирские благословения мои возвышались, тайные стрелы от Тебя пронзали меня; и когда я возвышался перед людьми, я нисходил в смирении перед Тобой. И теперь, когда я больше всего думал о мире и чести, рука Твоя тяжела на мне и смирила меня по Твоей прежней любящей доброте, держа меня все еще в Твоей отцовской школе, не как бастарда, а как ребенка. Справедливы суды Твои надо мной за грехи мои, число которых больше песка морского, но они не имеют пропорции с Твоими милостями; ибо что есть песок морской? Земля, небеса и все это — ничто по сравнению с Твоими милостями. Помимо моих бесчисленных грехов, я исповедую перед Тобой, что я должник Твой за благодатный талант Твоих даров и милостей, который я не положил ни в платок, ни (как следовало бы) к менялам, где он мог бы принести наибольшую прибыль, но растратил его на вещи, к которым был менее всего пригоден: так что я могу истинно сказать, душа моя была странником на пути моего паломничества. Будь милостив ко мне, о Господь, ради Спасителя моего, и прими меня в лоно Твое, или направь меня на пути Твои».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[270] Рождество.

No. 268. [Steele.

From Saturday, Dec. 23, to Tuesday, Dec. 26, 1710.

——"O te, Bolane, cerebri

Felicem!" Aiebam tacitus; quum quidlibet ille

Garriret.——

Hor., 1 Sat. ix. 11.

Из моей квартиры.

Возвращаясь домой вчера вечером, я нашел на своем столе следующее прошение или проект, присланный мне из кофейни Ллойда [271] в Сити, с подарком портвейна, который был куплен на недавнем аукционе, проводившемся в этом месте:

«Исааку Бикерстаффу, эсквайру, Цензору Великобритании. Кофейня Ллойда, Ломбард-стрит, 23 декабря.

«Мы, посетители этой кофейни, замечая, что вы приняли к рассмотрению великие беды, ежедневно причиняемые в этом городе кофейными ораторами, покорнейше просим позволения представить вам, что, поскольку эта кофейня снабжена кафедрой для пользы аукционов, которые часто проводятся в этом месте, у нас принято, при получении новостей, приказывать юноше, который исполняет обязанности Кидни [272] кофейни, подняться на кафедру и читать каждую газету громким и отчетливым голосом, пока вся аудитория потягивает свои соответствующие напитки. Мы поэтому, сэр, покорнейше предлагаем, чтобы кафедра была воздвигнута в каждой кофейне этого города и прилегающих частей; чтобы один из официантов кофейни был назначен чтецом для означенной кафедры; чтобы после того, как новости дня будут опубликованы означенным лектором, какой-нибудь политик с хорошей репутацией поднялся на означенную кафедру; и после того, как он выберет в качестве своего текста любую статью из означенных новостей, он должен установить авторитет такой статьи, прояснить сомнения, которые могут возникнуть по этому поводу, сравнить ее с параллельными текстами в других газетах, выдвинуть на ее основе здравые пункты доктрины и извлечь из нее спасительные выводы для пользы и назидания всех, кто его слышит. Мы также покорнейше предлагаем, чтобы после того, как любой такой политик покинет кафедру, его сменил любой другой оратор, который чувствует себя движимым тем же общественным духом, который будет иметь полную свободу либо подкрепить, либо опровергнуть то, что сказал другой до него, и может таким же образом быть сменен любым другим политиком, который с той же свободой подтвердит или оспорит его доводы, усилит или опровергнет его предположения, расширит его схемы или воздвигнет новые свои собственные. Мы также далее предлагаем, чтобы если какое-либо лицо, какого бы возраста или ранга оно ни было, осмелится придираться к любой прочитанной газете или рассуждать о ней дольше, чем в течение одной минуты, то оно должно быть немедленно приказано подняться на кафедру, чтобы там обосновать все, что оно предложило, находясь на полу. Мы также далее предлагаем, чтобы если кто-либо играет роль оратора в обычной кофейной беседе, будь то о мире или войне, о пьесах или проповедях, делах или поэзии, то его следует немедленно попросить занять свое место на кафедре.

«Это, сэр, мы покорнейше предполагаем, может в значительной степени положить конец тем поверхностным государственным деятелям, которые не осмелились бы стоять таким образом перед целой конгрегацией политиков, несмотря на длинные и утомительные речи и диссертации, которые они ежедневно произносят в частных кругах, к разорению многих честных торговцев, соблазнению нескольких выдающихся граждан, созданию бесчисленных недовольных и к великому ущербу и беспокойству подданных ее Величества».

Я сердечно согласен с моими изобретательными друзьями из вышеупомянутой кофейни в этих их предложениях; и поскольку я опасаюсь, что могут быть причины для немедленного прекращения жалоб, мое намерение состоит в том, что до тех пор, пока вышеупомянутые кафедры не могут быть воздвигнуты, каждый оратор должен поместить себя внутри барьера и оттуда диктовать все, что он сочтет необходимым для общественного блага.

И далее, поскольку я очень желаю, чтобы были найдены надлежащие способы и средства для подавления рассказчиков и краснобаев [273] во всякой обычной беседе, я настаиваю, чтобы в каждом частном клубе, компании или собрании за бутылкой всегда было кресло с подлокотниками, поставленное у стола, и что как только кто-то начинает длинную историю или затягивает свою речь более чем на одну минуту, его следует немедленно втиснуть в означенное кресло, если только по призыву кого-либо из компании к креслу он не прервется внезапно и не прикусит язык.

Существует два вида людей, несмотря на все, что здесь было сказано, которых я бы освободил от позора кресла с подлокотниками. Первые — это те шуты, которые имеют талант подражать речи и поведению других лиц и превращать всех своих покровителей, друзей и знакомых в посмешище. Я смотрю на вашего пантомимиста как на легион в человеке, или, по крайней мере, как на монстра Вергилия, со ста ртами и столькими же языками:

Linguæ centum sunt, oraque centum

и потому я предоставил бы ему столько же времени для разговоров, сколько было бы позволено всей группе лиц, которых он представляет, если бы они действительно присутствовали в обществе, которое он развлекает по доверенности. При условии, однако, что упомянутый пантомимист ни под каким предлогом не выскажет ничего от своего собственного лица, на своем языке или в своем характере.

Во-вторых, я бы также освободил от обязанности сидеть в кресле любого, кто угощает компанию, и тем самым, можно полагать, оплачивает свое право на аудиторию. Гость не может сесть в лужу, если ему не дают слова те, кто находит своему рту лучшее применение, забивая его хорошей говядиной и бараниной. В этом случае гостя весьма приятно заставляют замолчать, и он, по-видимому, держит язык за зубами благодаря своего рода подкупу, который древние называли bos in lingua.

Если мне удастся искоренить породу солидных и основательных зануд, я надеюсь своими полезными и повторяющимися советами быстро сократить число никчемных болтунов и людей, живущих одними фактами, которыми изобилует каждый квартал этого великого города.

Эпиктет в своем небольшом своде морали предписывает следующее правило с той прекрасной простотой, которая пронизывает все его наставления: «Остерегайся когда-либо рассказывать свои сны в обществе; ибо, несмотря на то, что ты можешь получать удовольствие от рассказа о своих снах, общество не получит никакого удовольствия от их слушания».

Это правило соответствует максиме, которую я изложил в недавней статье и которую должен постоянно внушать тем из моих читателей, кто чувствует в себе склонность быть чрезмерно разговорчивыми и назойливыми: им следует говорить не для того, чтобы доставить удовольствие себе, а тем, кто их слушает.

Остроумные эссеисты часто замечали, что самые глубокие воды всегда самые тихие; что пустые сосуды издают самый громкий звук, а звенящие кимвалы — самую плохую музыку. Маркиз Галифакс в своем замечательном «Наставлении дочери» говорит ей, что в здравом смысле всегда есть нечто угрюмое: но поскольку угрюмость подразумевает не только молчание, но и недоброжелательное молчание, мне бы хотелось, чтобы его светлость дал этому более мягкое название. Поскольку я невольно увлекся цитатами, я не должен упустить сатиру, которую Гораций написал против этого назойливого разговорчивого спутника, и которая, на мой взгляд, полнее юмора, чем любая другая его сатира. Этот великий автор, обладавший тончайшим вкусом к беседе и сам бывший приятнейшим собеседником, питал такую сильную антипатию к великим говорунам, что боялся, как бы это когда-нибудь не стало для него смертельным, что он весьма юмористически описал в своей беседе с назойливым малым, который чуть не свел его в могилу:

Interpellandi locus hic erat: "Est tibi mater;

Cognati, quis te salvo est opus?" "Haud mihi quisquam.

Omnes composui." "Felices, nunc ego resto.

Confice, namque instat fatum mihi triste, Sabella

Quod puero cecinit divinâ mota anus urnâ:

'Hunc neque dira venena, nec hosticus auseret ensis,

Nec laterum dolor, aut tussis, nec tarda podagra.

Garrulus hunc quando consumet cunque: loquaces,

Si sapiat, vitet, simul atque adoleverit ætas.'"[277]

В переводе мистера Олдэма:

Here I got room to interrupt: "Have you

A mother, sir, or kindred living now?"

"Not one, they all are dead." "Troth, so I guessed;

The happier they," said I, "who are at rest.

Poor I am only left unmurdered yet:

Haste, I beseech you, and despatch me quite,

For I am well convinced my time is come;

When I was young, a gipsy told my doom.

'This lad,' said she, and looked upon my hand,

'Shall not by sword or poison come to's end,

Nor by the fever, dropsy, gout, or stone;

But he shall die by an eternal tongue:

Therefore, when he's grown up, if he be wise,

Let him avoid great talkers, I advise.'"

ПРИМЕЧАНИЯ:

[271] О кофейне Эдварда Ллойда на Тауэр-стрит впервые упоминается в 1688 году; в 1692 году Ллойд переехал на Ломбард-стрит, на угол Абчерч-лейн. В его заведении проводились периодические торги, и оно было местом сбора купцов и судовладельцев. Общество Ллойда было основано в 1770 году.

[272] Официант (см. № 1).

[273] См. № 264.

[274] Изображение быка или коровы часто чеканилось на монете, которую поэтому называли «bos».

[275] № 264.

[276] Несколько отрывков из «Наставления дочери» Джорджа Сэвила, маркиза Галифакса, были использованы в «Дамской библиотеке» Стила (1714).

[277] Гораций, Сатиры, I, 9, 26.

No. 269. [Steele.

From Tuesday, Dec. 26, to Thursday, Dec. 28, 1710.

----Hæ nugæ seria ducent

In mala.——

Гораций, «Наука поэзии», 451.

Из моей квартиры, 27 декабря.

Я обнаружил, что мои корреспонденты повсеместно обижаются на меня за то, что я так редко обращаю внимание на их письма, и боюсь, что люди воспользовались моим молчанием, чтобы продолжать упорствовать в своих заблуждениях; по этой причине впредь я буду более внимателен и буду отвечать на все законные вопросы и справедливые жалобы, как только они будут попадать мне в руки. Два следующих послания касаются весьма серьезных бед в важнейших сферах жизни — любви и дружбе:

Дорсетшир, 20 декабря.

«Мистер Бикерстафф,

Мне не повезло влюбиться в даму, которая не очень красива, не очень остроумна и совсем не добродушна; но она обладает тщеславием думать, что превосходит всех в этих качествах, а потому жестока, дерзка и презрительна. Когда я стараюсь угодить ей, она обращается со мной с величайшей грубостью и невоспитанностью: если я приближаюсь к ней, она дерется, царапает меня; если я предлагаю вежливый поцелуй, она кусает меня; до такой степени, что совсем недавно, перед целым собранием дам и джентльменов, она вырвала значительный кусок моей левой щеки. Как только это сделано, она просит у меня прощения в самых изящных и подобающих выражениях, какие только можно вообразить, ругает себя хуже, чем я мог бы решиться, позволяет мне обнимать ее, чтобы успокоить, пока она бранит себя, клянется, что не заслуживает уважения ни одного живого существа, говорит, что я слишком добр, чтобы противоречить ей, когда она так себя обвиняет. Это искупает все, искушает меня возобновить мои ухаживания, которые всегда возвращаются в той же любезной манере. Таким образом, без скорого избавления я рискую потерять все лицо. Несмотря на все это, я души в ней не чаю и уверен, что она любит меня, потому что принимает за человека здравого смысла, каким меня обычно и считали, за исключением этого одного случая. Ваши размышления об этом странном романе были бы очень полезны в наших краях, где мы наводнены дикими красавицами и сорванцами. Я искренне прошу вашей помощи, чтобы либо избавить меня от власти этого необъяснимого очарования, либо, с помощью надлежащих замечаний, цивилизовать поведение этой приятной простушки. Я,

«Сэр, Ваш покорнейший слуга, Эбенезер» [278].

«Мистер Бикерстафф,

Я теперь беру на себя смелость обратиться к вам в вашем качестве цензора и пожаловаться, что среди различных ошибок в общении, которые вы исправили, есть одна, которая, хотя и не избежала общего порицания, все же заслуживает более особой строгости. Это манера шутить на неприятные темы и настаивать на шутке тем сильнее, чем больше она вызывает неловкости; и некоторые люди считают, что имеют право делать это как друзья. Разве цель шутки — провоцировать? Или дружба дает привилегию говорить вещи с намерением шокировать? Как можно назвать шуткой то, в чем нет ничего, кроме горечи? Обычно признается необходимым для мира в компании, чтобы люди немного изучали характеры друг друга; но, безусловно, это должно быть для того, чтобы избегать оскорбительного, а не делать это постоянным развлечением. Частое повторение того, что кажется резким, неизбежно оставит злобу, фатальную для дружбы; и я сильно сомневаюсь, было бы признаком хорошего нрава человека, если бы он был вынужден постоянными насмешками относиться к тем, кто это делает, как к своим врагам. Одним словом, поскольку существует обычная практика позволять истории умереть просто потому, что она не задевает, я думаю, что те, кто упоминает историю, которая, как они обнаруживают, задевает, столь же обременительны для общества и столь же непригодны для него, как шуты, горячие головы, хорошие говоруны или любые другие обезьяны в общении; и поэтому, ради общественной пользы, я надеюсь, вы заставите их заклеймить таким именем, которого они заслуживают. Я,

«Сэр, ваш, Терпеливый Друг».

Случай Эбенезера — весьма распространенный, и всегда лечится пренебрежением. Эти фантастические возвраты привязанности происходят от определенного тщеславия у другого пола, поддерживаемого извращенным вкусом у нашего. Я должен опубликовать как правило, что никакие недостатки, проистекающие из воли, будь то у любовницы или друга, не должны терпеться. Но мы должны быть настолько любезны к дамам, чтобы позволять им вызывать неудовольствие, когда они стремятся к этому. Соберитесь с духом, Эбенезер, восстановите использование своего суждения, и ее недостатки проявятся, или ее красоты исчезнут. «Ее недостатки начинают нравиться мне так же, как мои собственные» — это фраза, весьма мило вложенная в уста любовника комическим поэтом [279], но он никогда не предназначал ее как максиму жизни, а как картину несовершенства. Если Эбенезер воспользуется моим советом, тот же нрав, который сделал ее дерзкой к его любви, сделает ее покорной к его безразличию.

Я не могу полностью приписать недостатки, упомянутые во втором письме, тому же тщеславию или гордости у спутников, которые тайно торжествуют над своими друзьями, будучи резкими с ними в вещах, где они наиболее уязвимы. Но когда такого рода поведение не проистекает из этого источника, оно происходит от скудости изобретательности и неспособности поддерживать беседу менее оскорбительным способом. Это та же бедность, которая заставляет людей говорить или писать непристойно, что вынуждает их говорить досадно. Как непристойный язык — это обращение к развратным за аплодисментами, так и резкие намеки — это призыв к недоброжелательным. Но низка и безграмотна та беседа, где один человек упражняет свое остроумие, чтобы заставить другого упражнять свое терпение.

Объявление.

Поскольку Плагиусу снова и снова говорили, как публично, так и частно, что он проповедует превосходно, и он все равно продолжает проповедовать так же хорошо, как всегда, и все это перед вежливой и образованной аудиторией; это просьба, чтобы он впредь не был столь красноречив, за исключением сельских приходов, поскольку владельцы трудов Тиллотсона проконсультировались с учеными в области права, не следует ли толковать проповедование купленной ими проповеди как публикацию их копии.

Мистера Дугуда просят учесть, что его история сурова к слабости, а не к глупости.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[278] Существует письмо Робина Харпера на ту же тему в «Письмах, отправленных в Татлер и Спектатор» Лилли, I, 326.

[279] Конгрив, «Путь мира», акт I, сц. 3.

No. 270. [Steele.

From Thursday, Dec. 28, to Saturday, Dec. 30, 1710.

Cum pulchris tunicis sumet nova consilia et spes.

Hor., 1 Ep. xviii. 33.

Из моей квартиры, 29 декабря.

Согласно моему недавнему решению, я считаю праздники не неподходящим временем, чтобы развлечь город обращениями моих корреспондентов. Во время моих ежедневных прогулок вокруг меня появляются очень большие нарушители в вопросах одежды. Вооруженный портной имел наглость вчера в парке улыбнуться мне в лицо и снять кружевную шляпу передо мной, как бы в презрение к моей власти и цензуре. Однако это огромное удовлетворение, что другие люди, так же как и я, оскорблены этими неуместностями. Следующие уведомления от лиц разных полов и качеств являются достаточным примером того, насколько полезны мои Размышления для публики.

«Кофейня Джека, близ Гилдхолла, 27 декабря.

Кузен Бикерстафф,

Особым благословением нашей семьи было всегда быть выше улыбок или хмурых взглядов фортуны и благодаря определенному величию духа сдерживать все нерегулярные привязанности или страсти. Отсюда и происходит, что, хотя долгий упадок и многочисленное потомство вынудили многих из нашего дома заняться искусством торговли и бизнеса, никто из нас никогда не появлялся так, чтобы выдать наше недовольство своим положением в жизни, или когда-либо выказывал манеру или жест, неподобающие ему.