«Болтун, Том 4»

Ричард Ньюман был обвинен майором Пунто в использовании слов «Возможно, это так» в споре с упомянутым майором. Майор настаивал, что слово «возможно» ставит под сомнение его правдивость и что это косвенный способ назвать его лжецом. Ричарду Ньюману нечего было сказать в свое оправдание, кроме того, что он не имел в виду ничего подобного, и он отдался на милость суда. Присяжные вынесли особый вердикт.

Мистер Бикерстафф встал и, обведя глазами все собрание, трижды кашлянул. Затем он сообщил им, что установил для себя правило, от которого решил никогда не отступать и которое, как он полагал, будет способствовать сокращению дел в суде; «Я имею в виду», говорит он, «никогда не допускать, чтобы ложь была высказана путем толкования, подразумевания или индукции, а только путем использования самого слова». Затем он перешел к демонстрации великих бед, которые возникли для английской нации от этого пагубного односложного слова; что оно породило самые роковые ссоры между самыми близкими друзьями; что оно часто прореживало гвардию и наносило большой урон в армии; что оно иногда ослабляло городские ополчения; и, одним словом, погубило многих храбрейших людей на острове Великобритания. Для предотвращения подобных зол в будущем он проинструктировал присяжных представить само слово как помеху в английском языке; и далее пообещал им, что опубликует по такому их представлению эдикт суда об изгнании и исключении его из дискуссий и бесед всех гражданских обществ.

«Это верная копия. — Чарльз Лилли».

Следующий понедельник отведен для рассмотрения нескольких женских дел.

N.B. — Дело о подушке будет рассматриваться между девятью и десятью часами. [214]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[210] Слова Вергилия: «Non nostrum inter vos tantas» и т. д.

[211] См. № 253.

[212] Форстер заметил, что мистер Томас Гулс — предшественник Уилла Уимбла из «Зрителя».

[213] См. том II, стр. 150.

[214] См. № 259.

No. 257. [Addison and Steele.

From Tuesday, Nov. 28, to Thursday, Nov. 30, 1710.

In nova fert animus mutatas dicere formas

Corpora: Di, cœptis (nam vos mutastis) et illac

Aspirate meis.——

Овидий, Метаморфозы, I, 1.

Из моих покоев, 29 ноября.

Каждая нация отличается продуктами, которые ей свойственны. Великобритания особенно плодовита на религии, которые прорастают и процветают в этом климате больше, чем в любом другом. Мы так знамениты за границей своим великим разнообразием сект и мнений, что один мой изобретательный друг, недавно вернувшийся из путешествий, уверяет меня, что в Германии в настоящее время показывают шоу, которое представляет все религии Великобритании в восковых фигурах. Несмотря на то, что податливость материала, из которого сделаны изображения, позволяет придавать им любые формы и фигуры, мой друг говорит мне, что не думал, что возможно так скрутить и истерзать их в такое количество перекошенных лиц и кривых черт, как это проявилось в нескольких фигурах, составлявших шоу. Я был настолько доволен замыслом немецкого мастера, что попросил друга дать мне отчет о нем во всех подробностях, что он и сделал следующим образом:

«Я часто», — говорит он, — «присутствовал на показе слонов, верблюдов, дромадеров и других странных существ, но никогда не видел такого большого собрания зрителей, как на открытии этого великого произведения из воска. Мы все были размещены в большом зале в соответствии с ценой, которую заплатили за свои места. Занавес, висевший перед шоу, был сделан мастером гобеленов, который выткал его в виде чудовищной гидры, имевшей несколько голов, которые высовывали языки и, казалось, шипели друг на друга. Некоторые из этих голов были большими и целыми; и там, где какая-либо из них была отсечена, на ее месте вырастало несколько; так что на одну отрубленную голову можно было увидеть десять, двадцать или сотню меньшего размера, выползающих через рану. Короче говоря, вся картина была не чем иным, как путаницей и кровопролитием. Внезапно», — говорит мой друг, — «я был встревожен звуками многих музыкальных инструментов, которых никогда раньше не слышал, за которыми последовала короткая мелодия (если ее можно так назвать), полностью состоящая из скрежета и диссонансов. Среди прочего был орган, волынка, стонущая доска [215], стенторофоническая труба, а также несколько духовых инструментов самого неприятного звука, названий которых я даже не знаю. После короткого вступления занавес поднялся, и нам представили самое необычное собрание фигур, когда-либо входившее в воображение человека. Замысел мастера был так хорошо выражен в немой сцене перед нами, что англичанину было нетрудно понять его смысл.

Основные фигуры были расставлены в ряд, состоящий из семи человек. Средняя фигура, которая сразу привлекла взоры всей компании и была намного больше остальных, была сформирована как матрона, одетая в костюм пожилой знатной дамы времен королевы Елизаветы. Самыми примечательными частями ее наряда были бобер с высокой короной, шарф, который был темнее соболя, и полотняный фартук, который был белее горностая. Ее платье было из богатейшего черного бархата, и прямо на сердце — усыпано крупными бриллиантами неоценимой стоимости, расположенными в форме креста. Она несла в своем облике невыразимую веселость и достоинство; и хотя казалась в годах, выглядела с таким духом и живостью, что придавала ей в то же время вид старости и бессмертия. Я обнаружил, что мое сердце тронуто такой любовью и почтением при виде ее, что слезы текли по моему лицу, когда я смотрел на нее; и чем больше я смотрел на нее, тем больше мое сердце таяло от чувств сыновней нежности и долга. Я обнаруживал каждое мгновение что-то настолько очаровательное в этой фигуре, что едва мог отвести от нее глаза. По правую руку от нее сидела фигура женщины, настолько покрытая украшениями, что ее лицо, тело и руки были почти полностью скрыты под ними. То немногое, что можно было увидеть из ее лица, было накрашено; и что я счел очень странным, имело в себе что-то вроде искусственных морщин; но я был тем менее удивлен этим, когда увидел на ее лбу старомодную башню из седых волос. Ее головной убор поднимался очень высоко тремя ярусами или степенями; ее одежды имели тысячу цветов и были вышиты крестами из золота, серебра и шелка: на ней не было ничего, даже перчатки или туфли, что не было бы отмечено этой фигурой; более того, настолько суеверно привязанной к ней она казалась, что сидела, скрестив ноги. Меня быстро стошнило от этой безвкусной композиции из лент, шелков и драгоценностей, и поэтому я перевел взгляд на даму, которая была полной противоположностью этому. Мне не нужно говорить моему читателю, что описанная выше леди была Папизмом, или что та, которую я сейчас собираюсь описать, — Пресвитерианство. Она сидела по левую руку от почтенной матроны и так сильно напоминала ее чертами лица, что казалась ее сестрой; но в то же время, когда замечаешь сходство в ее красоте, нельзя не заметить, что в ней было что-то болезненное и желчное. Ее лицо имело достаточно, чтобы обнаружить родство, но оно было стянуто в сварливую фигуру, прокисшую от недовольства и подернутую меланхолией. Она казалась оскорбленной матроной за форму ее шляпы, как слишком напоминающую тройную корону человека, сидевшего рядом с ней. Можно было также увидеть, что она не согласна с белым фартуком и крестом; по этим причинам она сделала себя простой, неприхотливой простушкой и повернула лицо к сектантам, сидевшим по левую руку от нее, как будто боясь смотреть на матрону, чтобы не увидеть рядом с ней блудницу.

По правую руку от Папизма сидел Иудаизм, представленный стариком, вышитым филактериями и отмеченным многими типическими фигурами, которые у меня не хватило умения разгадать. Он был помещен среди обломков храма; но вместо того, чтобы плакать над ними (чего я ожидал от него), он отсчитывал мешок денег на руинах этого храма.

По правую руку от него был Деизм, или естественная религия. Это была фигура полуголой, неловкой деревенской девки, которая при надлежащих украшениях и образовании выглядела бы приятно и красиво; но из-за отсутствия этих преимуществ была таким зрелищем, на которое человек постыдился бы смотреть.

«Теперь», — продолжил мой друг, — «я дал вам отчет о тех, кто был помещен по правую руку от матроны и кто, согласно порядку, в котором они сидели, были Деизм, Иудаизм и Папизм. По левую руку, как я сказал вам, появилось Пресвитерианство. Следующей за ней была фигура, которая несколько озадачила меня: это был человек, смотрящий с ужасом в глазах на серебряный таз, наполненный водой. Заметив что-то в его выражении лица, похожее на безумие, я сначала вообразил, что он должен выражать тот вид расстройства, который врачи называют гидрофобией; но, учитывая, каково было намерение шоу, я немедленно вспомнил себя и пришел к выводу, что это Анабаптизм.

Следующей фигурой был человек, который сидел в состоянии самого глубокого спокойствия духа: он носил шляпу, поля которой были точно параллельны горизонту: его одежда не имела ни рукава, ни полы, ни даже лишней пуговицы. То, что они называли его галстуком, было маленьким кусочком белого полотна, с великой точностью собранным в складки и свисающим ниже подбородка примерно на два дюйма. Увидев книгу в его руке, я спросил нашего художника, что это такое, на что он ответил, что это религия квакеров; после чего я попросил взглянуть на нее. При прочтении я обнаружил, что это не что иное, как грамматика нового образца, или искусство сокращения обычной речи. Существительные были сведены к очень небольшому числу, как «свет», «друг», «Вавилон». Основным из его местоимений было «ты»; а что касается «вы», «вас» и «ваше», я обнаружил, что они не рассматривались как части речи в этой грамматике. Всем глаголам не хватало второго лица множественного числа; причастия все заканчивались на «ing» или «ed», которые были отмечены особым ударением. Не было никаких наречий, кроме «да» и «нет». Та же бережливость наблюдалась в предлогах. Союзы были только «хм!» и «ха!», а междометия сведены к трем заголовкам: «вздыхание», «рыдание» и «стонание».

В конце грамматики был маленький номенклатор, называемый «Словарь христианского человека», который давал новые наименования, или (если хотите) христианские имена, почти всему в жизни. Я вернул книгу в руку фигуры, не без восхищения простотой ее одежды, речи и поведения.

Прямо напротив этого ряда религий стояла статуя, одетая в шутовской костюм, с колпаком с бубенцами на голове, смеющаяся и указывающая на фигуры, стоявшие перед ней. Этот идиот, как предполагается, говорит в сердце своем то, что делал Давидов безумец несколько тысяч лет назад, и поэтому был задуман как подходящий представитель тех среди нас, кого другие называют атеистами и неверующими, а сами они — свободомыслящими.

«Было много других групп фигур, смысла которых я не знал; но, увидев коллекцию обоих полов, поворачивающихся спиной к компании и прижимающих головы очень близко друг к другу, я спросил об их религии и обнаружил, что они называют себя Филадельфийцами, или Семьей Любви.

В противоположном углу сидела другая маленькая конгрегация странных фигур, открывающих рты так широко, как они могли, и отмеченных титулом Сладких Певцов Израиля.

«Я не должен упустить, что в этом собрании воска было несколько частей, которые двигались с помощью часового механизма и доставляли большое удовлетворение зрителям. Позади матроны стояла одна из этих фигур, а позади Папизма — другая, которые, как сказал нам художник, были каждая гением того лица, которому они прислуживали. Та, что позади Папизма, представляла Преследование, а другая — Умеренность. Первая из них двигалась с помощью секретных пружин к большой куче мертвых тел, лежавших друг на друге на значительном расстоянии позади основных фигур. На лбах этих мертвецов были написаны несколько трудных слов, таких как «доадамиты», «саббатиане», «камерониане», «магглтониане», «браунисты», «индепенденты», «масониты», «камизары» и тому подобное. При приближении Преследования было так устроено, что, когда она подняла свой кровавый флаг, все собрание мертвецов, подобно тем, что в «Репетиции» [216], вскочило и выхватило свои шпаги. За этим последовал великий лязг и шум, когда посреди суматохи фигура Умеренности мягко двинулась к этой новой армии, которая, после того как она подняла бумагу в своей руке с надписью «Свобода совести», немедленно упала в кучу трупов, оставаясь в той же тихой позе, в которой они лежали сначала».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[215] «Под вывеской «Шерстяной мешок» на Ньюгейтском рынке можно увидеть странную и удивительную вещь, а именно: доску из вяза; при прикосновении к ней горячим железом она выражает себя так, будто это умирающий человек, со стонами и дрожью, к великому восхищению всех слушателей. Она была представлена королю и его вельможам и доставила большое удовлетворение» (Реклама 1682 г. в рукописях Слоана, 958).

[216] Во 2-м акте, 5-й сцене, Бейс говорит: «А вот и странный сюрприз: всех этих мертвецов вы увидите, как они сейчас встанут по определенной ноте, которую я сделал, в фа-диез, и пустятся в пляс. Слышите, мертвецы?»

No. 258. [Steele.

From Thursday, Nov. 30, to Saturday, Dec. 2, 1710.

Occidit miseros crambe repetita——

Ювенал, Сатиры, VII, 154.

Из моих покоев, 1 декабря.

Когда человек держит постоянный стол, ему можно иногда подать холодное блюдо или смешать остатки пира в рагу. Я иногда, при нехватке провизии, был вынужден воспользоваться такой же свободой и развлечь своего читателя остатками прежнего угощения. Я должен в этот день прибегнуть к тому же методу и попросить своих гостей сесть за своего рода субботний обед. Оставив метафору в покое, я намерен заполнить эту статью пачкой писем, относящихся к темам, которые я ранее рассматривал, и приказал своему книготорговцу напечатать в конце каждого письма пометки, которыми я снабдил его после первого прочтения.

«Исааку Бикерстаффу, эсквайру. [217]

22 ноября 1710 г.

Сэр,

Обедая вчера с мистером Южно-Британцем и мистером Уильямом Северо-Британцем, двумя джентльменами, которые, до того как вы распорядились иначе [218], были известны под именами мистера Англичанина и мистера Уильяма Скотта. Среди прочего, горничная дома (которая в свое время, я полагаю, могла быть северо-британской грелкой) принесла нам блюдо северо-британских эскалопов. Нам очень понравилось наше угощение, только мы заметили, что скатерть, будучи не такой тонкой, как нам хотелось бы, была северо-британской тканью: но хуже всего было то, что нас все время обеда беспокоил шум детей, которые играли во дворе, вымощенном камнем, в северо-британские классики; поэтому мы заплатили нашему Северо-Британцу раньше, чем планировали, и сели в карету до Северо-Британского двора, около которого большинство из нас живет. Мы действительно пошли бы пешком, только опасались, как бы северо-британский туман не промочил южно-британского человека до нитки.

«Мы считаем, что это дело правильно выражено в соответствии с точностью нового стиля, установленного вами в одной из ваших недавних статей. Пожалуйста, выскажите свое мнение по этому поводу,

«Сэр, Ваши покорнейшие слуги, Дж. С., М. П., Н. Р.»

Посмотрите, соответствует ли это письмо указаниям, данным в вышеупомянутом «Болтуне».

«Исааку Бикерстаффу, эсквайру.

Kent, Nov. 22, 1710.

Сэр,

«Джентльмен в моем соседстве, который приходится братом лорду, хотя ни его отец, ни дед таковыми не были, постоянно использует фразу: «персона моего качества». У него она на устах пятьдесят раз в день перед его рабочими, его слугами, его детьми, его арендаторами и его соседями. В дождь или в сушь, дома или в гостях, пьяный или трезвый, сердитый или довольный, это постоянное бремя его стиля. Сэр, как вы являетесь цензором Великобритании, как вы цените покой лояльного графства и репутацию моего соседа, я прошу вас принять эту жестокую обиду в свое рассмотрение, иначе, что касается меня лично, я решил бросить свою ферму, продать свой скот и переехать с женой и семью детьми следующей весной в Фалмут или Бервик, если силы позволят мне, будучи доведенным до очень слабого состояния. Я (с большим уважением),

«Сэр, Ваш покорнейший и изнывающий слуга и т. д.»

Пусть это будет передано в Суд чести.

«Мистер Бикерстафф,

«Я молодая леди с хорошим состоянием, и в настоящее время осаждена несколькими любовниками, которые ведут тесную осаду и проводят свои атаки со всем возможным усердием. Я знаю, кто из них занимает первое место в моем собственном сердце, но охотно переступила бы через свои личные склонности, чтобы сделать выбор в пользу человека, который любит меня больше всех, что мне невозможно узнать, так как все они претендуют на равную страсть ко мне. Позвольте мне поэтому умолять вас, дорогой мистер Бикерстафф, одолжить мне ваше копье Итуриэля [219], чтобы коснуться этого отряда соперников; после чего я с величайшей благодарностью верну его вам обратно. Я,

Сэр и т. д.»

Вопрос 1. В какой фигуре эта леди думает, что появится ее любовник? Или какие симптомы он проявит своей страсти при прикосновении?

2. Не может ли прикосновение ее веера иметь ту же эффективность, что и прикосновение копья Итуриэля?

«Большая площадь Линкольнс-Инн, 29 ноября.

Достопочтенный сэр,

«Благодарность обязывает меня сделать это публичное признание выдающейся услуги, которую вы оказали мне лично и всему корпусу капелланов, надеюсь, в целом. [220] Придя домой в воскресенье около обеденного времени, я обнаружил, что дела странно изменились к лучшему; швейцар улыбнулся мне в лицо, когда впустил меня, лакей поклонился мне, когда я проходил мимо него, стюард пожал мне руку, а миссис Беатрис сделала мне реверанс, когда проходила мимо. Я был удивлен всей этой вежливостью и не знал, к чему ее приписать, кроме как к моему яркому бобровому головному убору и сияющему шарфу, которые были новыми в тот день. Но я был еще больше изумлен, обнаружив столь приятную перемену за столом: мой лорд помог мне жирным куском оленины собственной рукой, а леди оказала мне честь выпить за меня. Я предложил встать в свое обычное время, но меня попросили сидеть смирно с таким добрым выражением: «Пойдемте, доктор, желе или варенье вам не повредит; не бойтесь десерта». Я был настолько сбит с толку этой милостью, что выразил свою благодарность самым неловким образом, гадая, что означает эта полная трансформация: но мой лорд вскоре положил конец моему восхищению, показав мне статью, которая называла вас, сэр, ее автором, и подшутил надо мной очень приятно на эту тему, спрашивая меня, с кем лучше обошлись — с лордом или его капелланом? Я признался, что считаю насмешку острее против нас самих и что это пустяковые дела, не подходящие для философа, чтобы настаивать на них. Его светлость был в таком хорошем настроении, что приказал мне передать его благодарность вместе с моей собственной, и леди присоединяется к тому же, с одним исключением к вашей статье, что капеллану в ее семье всегда разрешались пирожки с мясом от Дня Всех Святых до Сретения. Я,

«Сэр, Ваш самый обязанный, покорный слуга, Т. У.»

Не требует ответа.

Оксфорд, 27 ноября.

«Мистер Цензор,

«Я прочитал ваш отчет о Новой Земле [221] с большим удовольствием и приказал переписать его мелким почерком и вставить в недавнее издание «Гудибраса» мистера Тонсона. Я хотел бы, чтобы вы снабдили нас большим количеством примечаний к этому автору, чтобы заполнить место тех скучных аннотаций, которыми были обременены несколько изданий этой книги. Я особенно хотел бы попросить вас рассказать миру историю Таликоция [222], который занимает очень видное место в первой песни, так как я не смог найти никакого отчета об упомянутом Таликоции в сочинениях любого другого автора. Я (с глубочайшим уважением),

«Самый покорный из ваших поклонников, К. З.»

Ответить в следующий четверг, если не вмешается ничего более существенного.

«Мистер Цензор,

«В вашем обзоре людей вы, должно быть, заметили толпы одиноких лиц, которые квалифицированы для увеличения подданных этого славного острова, и все же пренебрегают этим долгом перед своей страной. Чтобы исправить таких лиц, я представляю вам это предложение.

«Ваш покорнейший слуга, Т. Кл.» [223]

Это рассмотреть в следующую субботу.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[217] «Стил, этот негодник, совершил самую дерзкую вещь на свете: он сказал в «Болтуне», что в обычном разговоре нам следует употреблять слово «Великобритания», а не «Англия»; например, «прекраснейшая леди в Великобритании» и т. д. В ответ на это Роу, Прайор и я послали ему письмо, высмеивающее это утверждение. Сегодня он напечатал это письмо и подписал его Дж. С., М. П. и Н. Р. — первыми буквами наших имен. Конгрив сказал мне сегодня, что он сразу же раскусил его» (Дневник Свифта, 2 декабря 1710 г.).

[218] См. № 241.

[219] См. № 237.

[220] См. № 255.

[221] См. № 254.

[222] См. № 260.

[223] Томас Клемент (см. № 261).

No. 259. [Addison and Steele.

From Saturday, Dec. 2, to Tuesday, Dec. 5, 1710.

----Vexat censura columbas.— Ювенал, Сатиры, II, 63.

Продолжение журнала Суда чести, состоявшегося в Шир-лейн в понедельник, 27 ноября, перед лицом Исаака Бикерстаффа, эсквайра, Цензора Великобритании. [224]

Элизабет Мейкбейт, [225] из прихода Святой Екатерины, девица, была обвинена в тайном похищении подушечки для коленопреклонения из-под леди Грейв-Эйрс в промежутке между четырьмя и пятью часами в воскресенье, 26 ноября. Истица показала, что, когда она встала, чтобы сделать реверанс знатной особе в соседней скамье, преступница украдкой унесла подушечку, так что истица была вынуждена либо просидеть все время, пока находилась в церкви, либо молиться в позе, не подобающей женщине ее положения. Подсудимая сослалась на непреднамеянность; и присяжные готовы были признать это случайностью, если бы против вышеупомянутой Элизабет Мейкбейт не выступило несколько свидетелей, показавших, что она является закоренелой нарушительницей и женщиной дурной репутации. В частности, выяснилось, что в предыдущее воскресенье она оклеветала новую юбку миссис Мэри Дулиттл, заявив в присутствии нескольких заслуживающих доверия свидетелей, что данная юбка была чищена, [226] к великому огорчению и ущербу для упомянутой Мэри Дулиттл. Также было представлено много доказательств против преступницы, что, хотя она никогда не пропускала воскресных церковных служб, она была известной нарушительницей субботы и все время во время богослужения проводила, понося одежду других людей и шепчась с теми, кто сидел рядом. В итоге она была признана виновной по предъявленному обвинению и приговорена просить прощения у истицы, стоя на голых коленях, без подушки или подстилки под ними, перед лицом суда.

Примечание. — Как только приговор был приведен в исполнение над преступницей, что было сделано в открытом суде с величайшей строгостью, первая леди на скамье по правую руку от мистера Бикерстаффа встала и внесла в суд предложение: поскольку дамам из высшего общества невозможно одеться до того, как церковная служба наполовину завершится, и поскольку вследствие этого возникает множество путаницы и неудобств, им должно быть дозволено посылать лакея, чтобы тот занимал их места, как это принято в других вежливых и благоустроенных собраниях. [227] Предложение было приказано внести в книги и рассмотреть в более удобное время.

Чарльз Кембрик, торговец полотном из города Вестминстер, был обвинен в непристойных высказываниях в адрес леди Пенелопы Тачвуд. Выяснилось, что истица и ее горничная ехали в дилижансе из Лондона в Брентфорд, где их должна была встретить собственная карета леди, а преступник и еще один его знакомый ехали с ними в том же экипаже, в течение которого подсудимый сквернословил на протяжении трех с половиной миль. Истица заявила, что напротив трактира «Старый лис» в Найтсбридже он упомянул слово «полотно»; что в дальнем конце Кенсингтона он употребил термин «сорочка»; и что, не доезжая до Хаммерсмита, он почти четверть часа рассуждал о свадебных рубашках. Горничная истицы подтвердила слова своей госпожи и добавила, что никогда не видела свою госпожу в таком замешательстве и в таком состоянии, в каком она пребывала во время всей речи преступника. Подсудимый мог сказать в свое оправдание лишь то, что говорил только о своем ремесле и не имел в виду ничего дурного. Присяжные, однако, признали его виновным и через свою старшину заявили, что подобные разговоры способны осквернить воображение и что по ассоциации идей слово «полотно» подразумевает многие вещи, которые не подобает вызывать в уме женщины положения истицы, и поэтому вынесли вердикт, что торговец полотном должен лишиться языка. Мистер Бикерстафф сказал, что считает уши истицы столь же виновными, как и язык подсудимого, и поэтому вынес следующий приговор: они оба должны быть поставлены друг против друга посреди зала суда и оставаться там в течение четверти часа, в течение которого торговец полотном должен быть с кляпом во рту, а леди должна плотно прижать руки к обоим ушам, что и было исполнено.

Эдвард Калликот был обвинен как сообщник Чарльза Кембрика в том, что он, вышеупомянутый Эдвард Калликот, своим молчанием и улыбками, по-видимому, одобрял и поощрял вышеупомянутого Чарльза Кембрика во всем, что тот говорил. Выяснилось, что подсудимый был старшим приказчиком в лавке вышеупомянутого Чарльза Кембрика и по своей должности был обязан улыбаться всему, что угодно было сказать другому: после чего он был оправдан.

Джосайя Шэллоу был обвинен от имени леди Уинифред, единственной вдовы Ричарда Дейнти, эсквайра, за то, что он несколько раз в обществе и в присутствии нескольких присутствующих лиц говорил, что он крайне обязан вдове Дейнти и что он никогда не сможет в достаточной мере выразить свою благодарность. Истица настаивала, что это может запятнать ее репутацию и что это, по сути, хвастовство услугами, которых он никогда не получал. Подсудимый, казалось, был весьма удивлен тем толкованием, которое было придано его словам, и сказал, что не имел в виду ничего, кроме того, что вдова оказала ему любезность в деле с арендой и была очень добра к его младшей сестре. Присяжные, сочтя его несколько слабоумным, не выходя из зала суда, вынесли вердикт «Ignoramus» (не доказано).

Урсула Гуденаф была обвинена леди Бетти Вудби в том, что она, леди Бетти Вудби, набелена. Подсудимая привела несколько лиц с хорошей репутацией, чтобы засвидетельствовать ее честность, и доказала неопровержимыми свидетельствами, что ее никогда не было в том месте, где, как утверждалось, были произнесены эти слова. Цензор, наблюдая за поведением истицы, нашел основания полагать, что она обвинила подсудимую не по какой иной причине, как для того, чтобы привлечь внимание к своему цвету лица, который, действительно, был очень свежим и красивым: поэтому он спросил нарушительницу очень суровым голосом, как она могла осмелиться распространять столь беспочвенные слухи? И видела ли она какие-либо краски на лице леди Вудби, которые могли бы придать достоверность такой лжи? «Видите ли вы, — говорит он, — какие-либо лилии или розы на ее щеках, какой-либо румянец, какую-либо вероятность...» Истица, не в силах более выносить такие речи, сказала ему, что он говорит как слепой старый дурак и что ей стыдно, что она когда-либо была высокого мнения о его мудрости: но ее быстро заставили замолчать и приговорили носить маску в течение пяти месяцев и не сметь показывать свое лицо, пока город не опустеет.

Бенджамин Баззард, эсквайр, был обвинен за то, что сказал леди Эверблум на публичном балу, что она выглядит очень хорошо для женщины ее лет. Подсудимый не отрицал факта и настаивал перед судом, что считает это комплиментом, поэтому присяжные признали его «non compos mentis» (невменяемым).

Затем суд отложил заседание до понедельника 11-го числа.

«Copia vera. — Чарльз Лилли».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[224] См. № 253, 256.

[225] «Makebate» — это зачинщик ссор. Свифт говорит: «Возмутительные партийные писаки подобны паре зачинщиков ссор, которые раздувают мелкие раздоры тысячью историй».

[226] В произведении Дефо «Явление миссис Вил» ее покойная подруга сказала миссис Баргрейв, что платье, которое она носила, было чищено.

[227] Было обычной практикой посылать слуг в театр, чтобы занять места для своих хозяев.

No. 260. [Addison and Steele.

From Tuesday, Dec. 5, to Thursday, Dec. 7, 1710.

Non cuicunque datum est habere nasum.

Марциал, Эпиграммы, I, 41.

Из моих собственных апартаментов, 6 декабря.

У нас есть весьма ученая и обстоятельная диссертация о больших пальцах в «Опытах» Монтеня [228] и другая об ушах в «Сказке бочки». [229] Я собираюсь написать здесь одну о носах, [230] выбрав в качестве текста следующие стихи из «Гудибраса»:

So learned Talicotius from

The brawny part of porter's bum

Cut supplemental noses, which

Lasted as long as parent breech:

But when the date of nock[231] was out,

Off dropped the sympathetic snout.[232]

Несмотря на то, что в естествознании нет ничего непристойного и что я намерен причинить как можно меньше неудобств читателям с благовоспитанным воображением, я должен ради собственного спокойствия попросить критиков (которые во все времена славились хорошими носами) воздержаться от чтения [233] этого любопытного трактата. Эти господа прежде выделялись и отличались маленьким носом «носорожьего» типа, который всегда считался инструментом насмешки и который они имели обыкновение задирать, вскидывать или вытягивать в презрительной манере при чтении работ своих изобретательных современников. Поэтому я пишу настоящее сочинение не для этого поколения людей:

——Minus aptus acutis

Naribus horum hominum——

а ради некоторых моих философских друзей из Королевского общества, которые изучают дискурсы подобного рода с подобающей серьезностью и желанием почерпнуть из них пользу.

Много существует мнений среди ученых мужей относительно возникновения той роковой болезни, которая всегда питала особую страсть к тому, чтобы вымещать свою злобу на носе. Я видел небольшую бурлескную поэму на итальянском языке, которая дает весьма забавное объяснение этому делу. Басня ее такова: Марс, бог войны, служивший во время осады Неаполя в облике французского полковника, получил однажды ночью визит от Венеры, богини любви, которая всегда была его признанной любовницей и поклонницей. Поэма гласит, что она пришла к нему в обличье маркитантки с бутылкой бренди под мышкой. Как бы то ни было, он устроил дела так хорошо, что она ушла брюхатой и в конце концов родила маленького Купидона. Этот мальчик, то ли из-за какой-то плохой пищи, которую его отец ел во время осады, то ли из-за какой-то особой злокозненности звезд, царивших при его рождении, появился на свет с очень болезненным видом и хилым телосложением. Как только он смог держать лук, он обнаружил в себе весьма извращенные наклонности. Он макал все свои стрелы в яд, который гноил все, к чему прикасался; и, что было более примечательно, направлял все свои стрелы в нос, совершенно вопреки практике своих старших братьев, которые во всех странах и во все времена делали своей мишенью человеческое сердце. Чтобы отучить его от этой плутовской привычки, родители отдали его в обучение Меркурию, который делал все возможное, чтобы помешать ему разрушать носы человечества; но, несмотря на воспитание, мальчик оставался очень невезучим; и хотя его злоба была немного смягчена добрыми наставлениями, он очень часто выпускал отравленную стрелу и ранил своих поклонников чаще в нос, чем в сердце. Такова басня.

Мне нет нужды говорить моему ученому читателю, что Корреджо нарисовал Купидона, берущего урок у Меркурия, в соответствии с этой поэмой; равно как и то, что сама поэма была задумана как бурлеск на Фракасторо. [234]

Вскоре после этой роковой осады Неаполя Таликоций [235] начал практиковать в одном из городов Германии. Он был первым врачом по венерическим болезням, которого я встречаю в истории, и человеком более великим в свою эпоху, чем наш знаменитый доктор Уолл. [236] Он видел, как этот вид был крайне изуродован и обезображен этой новой болезнью, которая в него проникла; и поэтому, следуя весьма своевременному изобретению, основал мануфактуру носов, предварительно получив патент на то, что никто не должен осмеливаться делать носы, кроме него самого. Его первым пациентом был знатный португалец, который оказал хорошие услуги своей стране, но в разгар их, к несчастью, лишился носа. Таликоций привил новый на оставшуюся часть хряща или хрящевой субстанции, который мог чихать, обонять, нюхать табак, произносить буквы «м» или «н» и, короче говоря, выполнять все функции подлинного и естественного носа. Однако в этом эксперименте была одна неудача. Цвет лица португальца был немного смуглым, с очень черными глазами и темными бровями, а поскольку нос был взят у носильщика, имевшего белую немецкую кожу, и вырезан из тех частей, которые не подвергаются воздействию солнца, было очень заметно, что черты его лица не подходили друг другу. Одним словом, граф напоминал одну из тех искалеченных античных статуй, у которых часто бывает современный нос из свежего мрамора, приклеенный к лицу такого цвета слоновой кости, какой может придать только время. Чтобы исправить это в будущем, доктор собрал большую коллекцию носильщиков, людей всех цветов кожи: черных, коричневых, светлых, темных, желтоватых, бледных и румяных; так что пациенту самого необычного цвета было невозможно не найти нос под стать.

Дом доктора был теперь значительно расширен и стал своего рода колледжем, или, скорее, госпиталем для модных калек обоих полов, которые стекались к нему со всех концов Европы. Над его дверью был прикреплен большой золотой нос, не похожий на тот, что помещен над главными воротами колледжа Брейзноуз в Оксфорде; и, поскольку у ученых в иностранных университетах принято обозначать свои дома латинской фразой, доктор написал под этим большим золотым хоботом два стиха из Овидия:

Militat omnis amans, habet et sua castra Cupido,

Pontice, crede mihi, militat omnis amans.[237]

Сообщается, что у Таликоция в одно время в доме было двенадцать немецких графов, девятнадцать французских маркизов и сотня испанских кавалеров, не считая одного одинокого английского эсквайра, о котором речь пойдет позже. Хотя доктор держал монополию на носы в своих руках, говорят, что он не был неразумным. Действительно, если человеку требовался высокий римский нос, он должен был заплатить за него соответствующую цену. Нос с карбункулом также стоил чрезмерно дорого: но что касается ваших обычных коротких вздернутых носов, которых было наибольшее потребление, они стоили мало или ничего; по крайней мере, так думали покупатели, которые были бы довольны заплатить за них гораздо дороже, лишь бы не остаться без них.

Симпатия между носом и его родителем была весьма необычной. «Гудибрас» рассказал нам, что когда носильщик умирал, нос отпадал сам собой, в каковых случаях всегда было принято возвращать нос, чтобы предать его земле вместе с первым владельцем. Нос также страдал от боли, как и от смерти первоначального владельца. Выдающийся пример такого рода произошел с тремя испанцами, чьи носы были сделаны из одного и того же куска воловьей кожи. Они обнаружили, что однажды те начали стрелять и сильно опухли, после чего они послали узнать, как поживает носильщик, и узнали при наведении справок, что родитель носов был накануне жестоко избит ногами и что носильщик лежал в постели из-за полученных ушибов. Это вызвало крайнее возмущение испанцев, которые нашли человека, так немилосердно обошедшегося с носильщиком, и обошлись с ним так же, как если бы оскорбление было нанесено их собственным носам. В этом и нескольких других случаях можно было сказать, что носильщики водили господ за нос.

С другой стороны, если что-то шло не так с носом, носильщик чувствовал последствия этого, до такой степени, что обычно с пациентом заключался договор, что он должен не только воздерживаться от всех своих прежних привычек, но и ни под каким предлогом не нюхать перец и не есть горчицу; в таких случаях часть, где был сделан разрез, охватывали невыразимые покалывания и жжение.

Англичанин, о котором я упоминал ранее, был настолько невоздержан и так часто возвращался к болезни, которая впервые привела его к ученому Таликоцию, что в течение двух лет он сносил пять носов и тем самым так измучил носильщиков, что если бы он предложил 500 фунтов за нос, не нашлось бы ни одного, кто согласился бы его обслужить. Этот молодой джентльмен родился у честных родителей и провел свои первые годы на охоте на лис; но, случайно покинув леса и приехав в Лондон, он был так очарован красотами театра, что не прошло и двух дней, как он получил несчастье, которое унесло эту часть его лица. В Германии его называли «англичанином пяти носов» и «джентльменом, у которого в три раза больше носов, чем ушей»: такова была насмешка тех времен.

Я завершу эту статью наставлением молодым людям этого города, которое я считаю тем более необходимым, поскольку вижу несколько новых свежих лиц, которые впервые появились в нем этой зимой. Поэтому я должен заверить их, что искусство изготовления носов полностью утрачено; и, во-вторых, умоляю их не следовать примеру наших обычных городских повес, которые живут так, будто на углу каждой улицы можно встретить Таликоция. Что бы ни думали молодые люди, нос — это очень украшающая часть лица, и человек выглядит весьма глупо без него. Но в природе молодежи не знать ценности чего-либо, пока они это не потеряют. Общее правило, которое я оставлю им, состоит в том, чтобы рассматривать каждую горожанку как особый вид сирены, которая имеет виды на их носы; и что среди ее лести и соблазнов им покажется, будто она говорит с ними той шутливой фразой старого Плавта:

Ego tibi faciem denasabo mordicus. [238]

«Убери лицо с моего пути, а то я откушу тебе нос».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[228] Книга II, глава XXVI.

[229] «Сказка бочки» Свифта, раздел XI.

[230] «Вы ошибаетесь в своих догадках о «Болтунах»; я не писал ни того, что о носах, ни того, что о религии [№ 257], и в последнее время не посылаю ему никаких намеков вообще» (Дневник Свифта, 1 января 1711 г.).

[231] Зазубрина или зарубка.

[232] «Гудибрас», часть I, песнь I, 281. О Таликоции см. примечание ниже.

[233] Чтение.

[234] Иероним Фракасторо, врач и поэт, высоко ценимый за элегантность как латинский писатель, родился в Вероне в 1483 году и умер в тех краях от апоплексии в 1553 году в возрасте семидесяти одного года. Он был человеком безупречной жизни и привлекательных манер, что так расположило к нему его друзей и соотечественников, что они воздвигли статую в его память через шесть лет после его смерти. Его «Сифилис», книга, на которую здесь намекается, была напечатана вместе с другими его трудами в двух томах в Падуе в 1735 году. Существует отдельное издание его поэтических произведений, напечатанное в том же месте в 1718 году. Фракасторо, как говорят, родился с настолько сросшимися губами, что потребовалось прибегнуть к помощи хирурга, чтобы разделить их.

[235] Гаспар Тальякоцци (1546-1599) был профессором физики и хирургии в Болонье. В своем труде «De Curtorum Chirurgia per Insitionem» он преподавал искусство прививки носов, губ и ушей с помощью соответствующих инструментов и повязок. Единственный материал, который он использовал и рекомендовал для восстановления изуродованных носов и т. д., — это кожа.

[236] Шарлатан, чьи рекламные объявления можно найти в газетах того времени.

[237] Овидий, «Любовные элегии», I, 9, 1.

[238]

"Namque edepol si adbites proprius, os denasabit tibi

Mordicus."

— «Пленники», акт III, сц. 4, ст. 72-73.

No. 261. [Steele.

From Thursday, Dec. 7, to Saturday, Dec. 9, 1710.

Из моих собственных апартаментов, 8 декабря.

Долг всех, кто делает философию развлечением своей жизни, — обращать свои мысли к практическим схемам на благо общества, а не тратить время на бесплодные поиски, которые ведут скорее к демонстрации знаний, чем к пользе для жизни. По этой причине я не могу удержаться от чтения даже обычных объявлений, которые ежедневно вкладывают в руки людей, когда они проходят по улицам, и которые уведомляют нас о нынешнем местожительстве, прошлых путешествиях и безошибочных лекарствах врачей, полезных в своем поколении, хотя и значительно уступающих по характеру знаменитому Таликоцию: но при тщательном подсчете успехов таких адептов я обнаруживаю, что их труды ведут в основном к обогащению только одного сорта людей, а именно Общества гробовщиков. Из этого наблюдения и многих других, которые приходят мне на ум, когда я пересчитываю добрых людей Великобритании, я не могу не поддержать любое предложение, которое направлено на возмещение потерь, которые мы несем от выдающихся исцелений. Лучшее, что я встречал в этом роде, было предложено моему вниманию и рекомендовано письмом, подписанным Томасом Клементом. [239] Заголовок его печатных статей гласит так: «Прибыльное общество у «Пшеничного снопа», напротив кофейни Тома, на Рассел-стрит, Ковент-Гарден, новые предложения по содействию взносу на сбор двухсот пятидесяти фунтов, который должен быть сделан при крещении любого младенца, рожденного в законном браке». План составлен с такими надлежащими правилами, что служит (тем, кто присоединяется к нему ради своего потомства) всем целям, без каких-либо неудобств поселений. Таким образом, те, чье состояние зависит от их собственного трудолюбия или личных качеств, не должны страшиться бедности, удерживающей их от того состояния, которое природа и разум предписывают нам как источник величайшего счастья в человеческой жизни. Цензоры Рима имели власть облагать налогами неженатых; и я думаю, что не могу показать свою беспристрастность лучше, чем изучив экстравагантные привилегии, которыми пользуются мои братья-холостяки, и оштрафовать их соответствующим образом. Я не позволю, чтобы холостая жизнь в одном поле порицалась, а в другом — почиталась. Мне кажется, было бы неплохо, если бы старый холостяк, который живет в презрении к браку, был обязан дать приданое старой деве, которая желает вступить в него. В то же время я должен признать, что те, кто может сослаться на ухаживания и был несправедливо отвергнут, не должны подлежать мукам и наказаниям безбрачия. Но те, кто притворяется, что испытывает отвращение ко всему полу, потому что с ними плохо обошлась конкретная женщина, и скрывает свое чувство разочарования в женщинах под презрением к их благосклонности, будут преследоваться как убежденные холостяки. Я не без надежды, что от этого легкого предупреждения все неженатые мужчины с состоянием, вкусом и утонченностью без дальнейшего промедления станут любовниками и покорными слугами тех из своих знакомых, кто им наиболее приятен, под страхом моих порицаний: и следует надеяться, что остальная часть мира, которая остается одинокой из страха перед обременениями брака, станет подписчиками предложения мистера Клемента. Благодаря этим средствам мы получим гораздо более многочисленный отчет о рождениях в 1711 году, чем когда-либо прежде известный в Великобритании, где просто родиться — это отличие Провидения, большее, чем родиться с состоянием в другом месте.

Продолжая размышления об этой доброй услуге, которую мистер Клемент предлагает оказать своей стране, я получил следующее письмо, которое, по-видимому, продиктовано таким же скромным и общественным духом, который использует меня также в своем замысле облагодетельствовать человечество:

«Мистер Бикерстафф,

В королевской лотерее на полтора миллиона мне посчастливилось получить приз. Еще до розыгрыша я посвятил пятую часть всего, что мне достанется, на благотворительные цели. Соответственно, я недавно побеспокоил вас своей просьбой и поручением устроить полдюжины юношей к мистеру Мору, [240] учителю чистописания на Касл-стрит, которому, как говорят, мы обязаны всеми прекрасными рисунками, росчерками и составлением всех пластин для розыгрыша и оплаты билетов. Будьте любезны, добрый сэр, найти или выкроить досуг для выполнения этого, ибо я не хотел бы казаться причастным к этому небольшому делу. Я ваш покорный слуга и т. д.»

«Ваш покорный слуга и т. д.»

Немалое удовольствие наблюдать, что посреди весьма выродившегося века все еще есть души, которые сохраняют свое естественное достоинство и преследуют благо своих ближних: одни — делая себя полезными на профессиональной службе, другие — тайной щедростью. Если бы я был волен раскрыть даже все то доброе, что я знаю о многих людях, живущих в это время, не потребовалось бы ничего, кроме подходящего историка, чтобы сделать их столь же прославленными, как любого из благороднейших древних греков или римлян. Хитрость, которую некоторые использовали для совершения красивых и достойных поступков, умение оказывать людям услуги и избегать их внимания, породили так много удивительных инцидентов (которые были представлены мне во время моего цензорства), что, по мнению потомков, это оправдало бы этот век от всех его преступлений и глупостей. Я не знаю иного способа иметь дело с такими деликатными умами, как эти, кроме как заверив их, что, когда они перестанут делать добро, я расскажу обо всем добре, которое они уже совершили. Пусть поэтому благодетель вышеупомянутых юношей продолжает такие щедроты под страхом публичной похвалы. Но нет никакой вероятности, что он пойдет на такой риск; ибо сильная привычка к добродетели может заставить людей отложить получение признаний, причитающихся их заслугам, до тех пор, пока они не будут лишены возможности их получать. Я настолько очарован подобными случаями, что составил коллекцию всех памятных красивых вещей, сделанных частными лицами в мое время. В качестве образца моей манеры отмечать такие действия возьмите следующий фрагмент из гораздо большего, что написано в моей Ежегодной книге, о замечательном завещании джентльмена, которого я здесь назову Селамико.

«В этот день скончался тот простой и превосходный человек, мой глубоко почитаемый друг Селамико, который завещал все свое имущество джентльмену, никоим образом не связанному с ним родством и которому он не давал таких ожиданий при жизни».

Он был человеком весьма широкой души и считал, что самое близкое родство между людьми — это сходство их умов и чувств. Он не ошибся в достоинстве своего преемника, который принял известие об этой неожиданной удаче с таким видом, который показывал, что он менее тронут выгодой, чем потерей благодетеля.

Объявление.

«Настоящим уведомляется, что в понедельник 11-го числа, в промежутке между десятью и одиннадцатью часами, в Суде чести будет рассматриваться дело о визите; где оба лица должны присутствовать, причем встреча там не должна пониматься как визит, и право на следующий визит будет тогда полностью урегулировано в соответствии с просьбой истца».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[239] См. № 258, ad fin. Следующее объявление появилось в № 252 «Болтуна»: «Двести пятьдесят фунтов должны быть выплачены при крещении ребенка, будучи новым предложением Прибыльного общества; уплата 2 шиллингов 6 пенсов за полис и 2 шиллингов 6 пенсов за каждое требование дает право на вышеупомянутую сумму. Предложения 2-го общества, где взнос в 1 шиллинг дает право вкладчику на 100 фунтов, можно получить бесплатно у «Пшеничного снопа», напротив кофейни Тома, Рассел-стрит, Ковент-Гарден».

[240] «Этот изобретательный мастер пера был сыном учителя чистописания на Кинг-стрит, Вестминстер, и жил у «Золотого пера» на Касл-стрит, недалеко от Мьюз, Чаринг-Кросс. Он сменил полковника Эйрса, которому каллиграфия многим обязана своим улучшением, в его доме и бизнесе на кладбище собора Святого Павла и в некоторых отношениях приумножил его славу. Он умер в пути в 1727 году» (Мэсси, «Происхождение и прогресс письма», 1763; часть II, 103).

No. 262. [Addison and Steele.

From Saturday, Dec. 9, to Tuesday, Dec. 12, 1710.

Verba togæ sequeris juncturâ callidus acri,

Ore teres modico, pallentes radere mores

Doctus et ingenuo culpam defigere ludo.

Персий, Сатиры, V, 14.

Журнал Суда чести и т. д. [241]

Тимоти Тритхолл, джентльмен, был обвинен несколькими дамами из числа знакомых его сестер за весьма грубое оскорбление, нанесенное им на приеме, на который он пригласил их во вторник, 7 ноября прошлого года, между восемью и девятью часами вечера. В обвинительном заключении говорилось, что вышеупомянутый мистер Тритхолл при подаче ужина попросил дам занять свои места в соответствии с их разным возрастом и старшинством, ибо за его столом всегда было принято оказывать уважение годам. В обвинительном заключении добавлялось, что это вызвало невыразимую путаницу в компании; ибо дамы, которые до этого теснились за место в верхнем конце стола, немедленно с тем же беспорядком бросились к противоположному концу; что миссис Фронтли имела наглость усесться на самое низкое место за столом; что вдова Партлетт уселась по правую руку от миссис Фронтли, оправдываясь тем, что за круглым столом церемонии не соблюдаются; что миссис Фиджет и миссис Фескью спорили более получаса из-за одного и того же стула, и что последняя не хотела уступать дело, пока оно не было решено по приходской книге, которая случайно хранилась неподалеку. В обвинительном заключении далее говорилось, что остальные члены компании, которые сели, сделали это с оговоркой о своем праве, которое они были вольны отстаивать в другом случае; и что миссис Мэри Пипп, старая дева, была посажена единогласным голосованием всей компании в верхний конец стола, откуда она имела смущение лицезреть нескольких матерей семейств среди своих подчиненных. Преступник в свое оправдание заявил, что сделал это, чтобы вызвать веселье и избежать церемоний, и что дамы не жаловались на его грубость до следующего утра, съев то, что он приготовил для них, с большой готовностью и живостью. Цензор, нахмурившись на него, сказал ему, что он не должен проявлять столько легкомыслия в делах серьезного характера, и (после того, как присяжные признали его виновным) приговорил его снова угостить все собрание дам и позаботиться о том, чтобы он сделал это с приличием, подобающим лицам их положения.

Ребекка Шейпли, девица, была обвинена миссис Сарой Смэк за произнесение многих слов, порочащих ее репутацию и каблуки ее шелковых туфель, которые преступница злонамеренно предположила быть на два дюйма выше, чем они были на самом деле. Истица настаивала, как на отягчающем обстоятельстве ее вины, что сама преступница виновна в том же роде подлога, в котором она обвинила истицу, ибо она, вышеупомянутая Ребекка Шейпли, всегда носила пару стальных корсетов и фальшивый турнюр. Цензор приказал представить туфли в открытом суде, где каблуки были признаны соответствующими уставному размеру. Затем он приказал большому жюри обыскать преступницу, которая, после некоторого времени, потраченного на это, оправдала ее по поводу корсета, но признала виновной в отношении турнюра; после чего она получила приговор, как это принято в таких случаях.

Уильям Триппитт, эсквайр, из Миддл-Темпла, подал иск против леди Элизабет Прудели за то, что она отказала ему в руке, когда он предложил проводить ее до кареты из оперы. Истец заявил, что записался в список тех добровольцев, которые каждый вечер дежурят за ложами в качестве джентльменов-ушеров театра; что он понес значительные расходы на белые перчатки, парики и табакерки, чтобы подготовить себя к этой работе и в надежде сделать на ней состояние. Адвокат ответчицы ответил, что истец распространял слухи, что он через месяц женится на их клиентке, и что она отказала ему в руке в церемонии, чтобы он не истолковал это как обещание, что она даст ее ему в браке. Как только их прения с обеих сторон были закончены, Цензор приказал уволить истца с должности джентльмена-ушера театра, поскольку было слишком очевидно, что он взялся за это с дурным умыслом; и в то же время приказал ответчице либо выйти замуж за вышеупомянутого истца, либо заплатить ему полкроны за новую пару перчаток и наем кареты, которые он потратил на ее службе.

Леди Таунли подала иск о взыскании долга против миссис Фламбо за то, что вышеупомянутая миссис Фламбо не навестила вышеупомянутую леди Таунли и не поздравила ее с бракосочетанием с сэром Ральфом, несмотря на то, что она, вышеупомянутая леди Таунли, нанесла миссис Фламбо визит по ее первому прибытии в город. От имени ответчицы было заявлено, что истица никогда не давала ей регулярного уведомления о своем пребывании в городе; что визит, на который она ссылается, был нанесен в понедельник, который, как она знала, был днем, когда миссис Фламбо всегда была вне дома, выделив этот единственный день в неделю для забот о делах своей семьи; что слуга, который спрашивал, дома ли она, не постучал «визитным» стуком; что это было не между пятью и восемью часами вечера; что не было зажжено свечей; что это был не день миссис Фламбо; и, короче говоря, что не был соблюден ни один из существенных пунктов, составляющих визит. Она далее доказала по книге своего носильщика, которая была представлена в суде, что она нанесла леди Таунли визит двадцать четвертого марта, [242] как раз перед ее отъездом из города, в 1709-10 году, за что она все еще оставалась кредитором вышеупомянутой леди Таунли. На это истица лишь ответила, что она теперь замужем и не несет ответственности по долгам, заключенным, когда она была незамужней женщиной. Мистер Бикерстафф, найдя дело очень запутанным и что в нем могут возникнуть несколько вопросов чести, отложил вынесение решения по нему до следующего дня заседания, к которому он приказал дамам по левую руку от него представить суду таблицу всех законов, касающихся визитов.

Уинифред Лир подала иск против Ричарда Слая за то, что он нарушил брачный контракт и женился на другой женщине после того, как обязался жениться на вышеупомянутой Уинифред Лир. Она заявила, что он строил ей глазки дважды в опере, трижды в церкви Сент-Джеймс и один раз на кукольном представлении Пауэлла, [243] в каковое время он обещал ей брак боковым взглядом, как могла засвидетельствовать ее подруга, сидевшая рядом с ней. Мистер Бикерстафф, обнаружив, что ответчик не делал никаких дальнейших предложений любви или брака, кроме как взглядами и окулярным обязательством; однако в то же время, учитывая, как очень склонны такие наглые соблазнители сбивать сердца дам с пути истинного, приказал преступнику стоять на сцене в Хеймаркете между каждым актом следующей оперы, чтобы быть выставленным на всеобщее обозрение как лже-обольститель.

По закрытии заседания суда мистер Бикерстафф, поймав одного из этих фальшивомонетчиков на месте преступления, когда тот строил глазки даме из состава большого жюри, приказал схватить его и привлечь к ответственности по статуту об обольщении взглядом. Он также распорядился, чтобы секретарь суда составил эдикт против этих обычных мошенников, которые заставляют женщин верить, что они без ума от них, глядя на них до смущения, и часто портят репутацию дамы, с которой они никогда не разговаривали, дерзкими взглядами и отдаленными фамильярностями.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[241] См. № 253, 256 и 259.

[242] Тогда последний день года.

[243] См. № 44, 45, 50, 115; и «Зритель», № 14, 372. Мартин Пауэлл (иногда называемый Робертом) был калекой, который приехал в Лондон из Бата в 1710 году и основал «Театр Панча» под Пьяцца в Ковент-Гардене. Там он ставил кукольные спектакли, пародируя оперы в Хеймаркете. Дефо, или кто бы ни был автором «Стонов Великобритании» (1711), сетовал на популярность Пауэлла и говорил, что он достаточно богат, чтобы скупить всех поэтов Англии. В 1715 году Томас Бернет написал сатиру на Роберта Харли под названием «История Роберта Пауэлла, кукольника».

No. 263. [Steele.

From Tuesday, Dec. 12, to Thursday, Dec. 14, 1710.

----Minimâ contentos nocte Britannos.

Ювенал, Сатиры, II, 161.

Из моих собственных апартаментов, 13 декабря.

Мой старый друг недавно приехал в город, и я отправился навестить его в прошлый вторник около восьми часов вечера с намерением посидеть с ним час или два и поговорить о старых историях; но когда я спросил о нем, его слуга сказал мне, что он только что лег спать. На следующее утро, как только я встал, оделся и закончил небольшие дела, я снова пришел к дому моего друга около одиннадцати часов с намерением возобновить свой визит; но когда я спросил о нем, его слуга сказал мне, что он только что сел обедать. Короче говоря, я обнаружил, что мой старомодный друг религиозно придерживается примера своих предков и соблюдает те же часы, которые соблюдались в семье со времен Завоевания. [244]