«Болтун, Том 4»

Примерно через год после возвращения Короля бедный кавалер, прогуливавшийся там около обеденного времени, к счастью, остановил на мне свой взгляд и, к великой радости нас обоих, отнес меня в поварскую лавку, где пообедал на меня и выпил за здоровье Короля. Когда я снова вышел в мир, то обнаружил, что был счастливее в своем уединении, чем думал, вероятно, избежав таким образом ношения чудовищных панталон.

Будучи теперь в большом почете и почтенного возраста, я скорее рассматривался как медаль, нежели как обычная монета; по этой причине игрок прибрал меня к рукам и превратил в фишку, собрав несколько дюжин таких, как я, для этой цели. Мы вели печальную жизнь в его владении, будучи заняты в те часы, когда ходячая монета отдыхает, и разделяя судьбу нашего хозяина, оцениваясь в несколько мгновений в крону, фунт или шесть пенсов, в зависимости от ситуации, в которую нас ставила карточная фортуна. В конце концов мне посчастливилось увидеть, как мой хозяин разорился, благодаря чему я снова был выпущен в мир под своим первоначальным названием шиллинга.

Я пропущу многие другие происшествия меньшей важности и поспешу к той роковой катастрофе, когда я попал в руки мастера, который унес меня под землю и беспощадными ножницами отрезал мои титулы, обрезал мои края, изменил мою форму, стер меня до самого внутреннего кольца и, короче говоря, так испортил и обобрал меня, что не оставил во мне и гроша. Вы можете представить, в каком смятении я был, видя себя таким обрезанным и обезображенным. Я бы устыдился показаться на глаза, если бы все мои старые знакомые не были приведены к такому же позорному виду, за исключением немногих, пробитых насквозь. Посреди этого всеобщего бедствия, когда все считали наше несчастье невосполнимым, а наше положение отчаянным, нас всех вместе бросили в печь, и (как это часто бывает с городами, возрождающимися из огня) мы предстали с большей красотой и блеском, чем когда-либо могли похвастаться прежде. Что произошло со мной после смены пола, которую вы сейчас видите, я расскажу при другом случае. А пока я лишь повторю два приключения, как весьма необычные, и ни одно из них не случалось со мной более одного раза в жизни. Первое — это мое пребывание в кармане поэта, который был настолько покорен яркостью и новизной моего вида, что это послужило поводом для создания лучшей бурлескной поэмы на британском языке, названной в мою честь «Великолепный шиллинг». Второе приключение, которое я не должен упустить, случилось со мной в 1703 году, когда меня отдали в качестве милостыни слепому; но, право, это произошло по ошибке, так как человек, давший меня, бездумно бросил меня в шляпу среди пенсовых фартингов.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[181] Свифт. Об этой статье дважды упоминается в «Дневнике для Стеллы» от 30 ноября и 14 декабря 1710 года: «Ты ошибаешься во всех своих догадках о «Болтуне». Я дал ему одну или две подсказки, и ты слышала, как я говорил о «Шиллинге»». «Нет, «Болтун» о «Шиллинге» был не мой, кроме подсказки и двух-трех общих положений для него. У меня на руках гораздо более важные дела; к тому же министерство ненавидит саму мысль о том, что я должен помогать ему, и упрекает меня в этом; и я прямо сказал им, что больше этого делать не буду. Впрочем, это секрет, мадам Стелла».

[182] Швырнул с рывком. Ср. «Зритель», № 77: «Я видел, как он швырнул свои часы довольно далеко в Темзу».

[183] Два щита на шиллинге Кромвеля; см. № 245.

[184] Джон Филипс (1676–1709), автор «Сидра». «Великолепный шиллинг» был опубликован в 1705 году, после того как появились две неавторизованные версии. Написанная в подражание Мильтону, она описывает в ироикомическом духе страдания должника, которому не хватает шиллинга на еду, одежду, вино или табак.

No. 250. [Addison.

From Saturday, Nov. 11, to Tuesday, Nov. 14, 1710.

Scis etenim justum gemina suspendere lance

Ancipitis libræ.——

Перс., Сат. IV. 10.

Из моей квартиры, 13 ноября.

Прошлой зимой я учредил Суд справедливости для исправления различных безобразий в одежде и поведении, которые не подлежат рассмотрению в других судах этого королевства. Дело виноторговца [185], которое я там разбирал, до сих пор свежо в памяти каждого. Дело о нижней юбке [186] также вызвало всеобщее удовлетворение, не говоря уже о более важных вопросах трости и перспективы [187]; в которых, если я и не выносил суждения и указы в соответствии со строжайшими правилами беспристрастности и правосудия, то могу с уверенностью сказать, что действовал в меру своего разумения. Что же касается разбирательств этого суда, то я отсылаю читателя к отчету о них, написанному моим секретарем, который сейчас находится в печати и вскоре будет опубликован под названием «Отчеты Лилли» [188].

Поскольку в прошлом году я председательствовал в Суде справедливости, в этом году я намерен возглавить Суд чести. В настоящее время нигде нет суда подобного рода, кроме Франции, где, по моим лучшим сведениям, он состоит только из тех, кто является маршалами этого королевства. Мне также сообщили, что в настоящее время нет ни одного члена этого почетного совета, который не был бы изгнан с поля боя герцогом Мальборо; но является ли это случайной или необходимой квалификацией, должен признаться, я определить не могу.

Что касается Суда чести, о котором я здесь говорю, то я намерен сам восседать в нем в качестве президента, с несколькими людьми чести по правую руку и добродетельными женщинами по левую в качестве моих ассистентов. Первое место на скамье я отдал старому капитану из Танжера с деревянной ногой. Второе — джентльмену в длинном завитом парике без единого локона, в муфте с очень редким мехом и в потертом сюртуке с новыми пуговицами, человеку большого достоинства и второму брату знатного лица. Третий — джентльмен-ушер, чрезвычайно начитанный в романах и внук одного из величайших остроумцев Германии, который одно время был церемониймейстером у герцога Вольфенбюттельского.

Что касается тех, кто сидит дальше по правую руку от меня, то, как это принято в публичных судах, они лишь заполняют число лиц на скамье и служат скорее для украшения, чем для пользы [189].

Главная по левую руку от меня — старая дева, в жилах которой течет одна из лучших кровей Англии.

Валлийка маленького роста, но высокого духа.

Старая ханжа, которая осуждала каждый брак в течение тридцати лет, а недавно вышла замуж за молодого повесу.

Снабдив таким образом свою скамью, я установлю связи с Конной гвардией и ветеранами Челси-колледжа; первые будут поставлять мне двенадцать людей чести всякий раз, когда мне потребуется большая коллегия присяжных, а вторые — столько же добрых и верных людей для малой коллегии.

Что касается добродетельных женщин, мне не составит труда найти их около полуночи за игрой в кримп и бассет.

Объявив публично о своем суде, я должен добавить, что намерен открыть его через неделю, в понедельник двадцатого числа; и настоящим приглашаю всех, кто претерпел обиды и оскорбления, которые не могут быть возмещены по общим законам этой страны, будь то короткие поклоны, холодные приветствия, высокомерные взгляды, неотвеченные улыбки, отстраненное поведение или вынужденная фамильярность; а также всех, кто был ущемлен двусмысленным выражением, случайным толчком или недобрым острословием; равно как и всех, кто был лишен права идти у стены, обманут при выборе места в верхней части стола или вынужден был по своей воле занять место на заднем сиденье кареты: их всех, как я уже сказал выше, я приглашаю представить свои дела и жалобы, по которым они получат удовлетворение с величайшей поспешностью.

Я прекрасно понимаю, что должность, которую я на себя взял, вовлечет меня в исследование многих важных вопросов, ежедневно смущающих молодежь британской нации, и поэтому я уже обсудил некоторые из них для своего будущего использования; например: как далеко человек может размахивать тростью, рассказывая историю, не оскорбляя слушателя? Какая степень противоречия приравнивается к лжи? Как человек должен реагировать на то, что другой пристально смотрит на него и задирает шляпу перед его лицом? Является ли просьба о прощении искуплением за то, что наступили на ногу? Может ли человек стерпеть пощечину, полученную от незнакомца в темноте? Или может ли человек чести стерпеть удар от своей жены? И многие другие тонкости подобного рода.

Для руководства в исполнении моих обязанностей я снабдил себя некими астрологическими весами, которые я сконструировал для этой цели. На одну чашу я кладу обиды, на другую — возмещения. Первые представлены маленькими гирьками из металла, напоминающего железо, а вторые — из золота. Они легче не только гирь, используемых в торговом весе, но и тех, что используются в тройском весе. Самые тяжелые из тех, что представляют обиды, составляют лишь скрупул и уменьшаются на столько подразделений, что существуют несколько невидимых гирек, которые нельзя разглядеть без помощи очень сильного микроскопа. Я мог бы сообщить читателю, что эти весы были сделаны под влиянием солнца, когда оно находилось в Весах, и описать множество знаков на гирях как обиды, так и возмещения: но так как это выглядело бы скорее как проявление моего собственного искусства, нежели забота об общественном благе, я умолчу об этом.

Письмо от 7-го числа, о котором спрашивали в другом от 11-го, получено.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[185] См. № 132.

[186] См. № 116.

[187] См. № 103.

[188] Чарльз Лилли; см. № 110.

[189] Магистры канцелярии заседали на скамье вместе с лордом-канцлером, но он был единственным судьей суда.

No. 251. [Steele.

From Tuesday, Nov. 14, to Thursday, Nov. 16, 1710.

Quisnam igitur liber? Sapiens, sibi qui imperiosus,

Quem neque pauperies, neque mors, neque vincula, terrent:

Responsare cupidinibus, contemnere honores

Fortis, et in se ipso totus, teres atque rotundus,

Externi ne quid valeat per leve morari;

In quem manca ruit semper fortuna.——

Hor., 2 Sat. vii. 83.

Из моей квартиры, 15 ноября.

Для легкой и счастливой жизни необходимо владеть своим умом таким образом, чтобы всегда быть довольным собственными размышлениями. Путь к этому состоянию — измерять свои действия собственным мнением, а не мнением остального мира. Мнение других людей должно преобладать над нами в вещах менее значительных, но не в делах, где затронуты истина и честь. Когда мы заглядываем в суть вещей, то, что поначалу кажется парадоксом, оказывается простой истиной; и те убеждения, которые из-за недостатка должного взвешивания кажутся проистекающими из своего рода романтической философии и незнания мира, после небольшого размышления становятся настолько разумными, что следовать любым другим правилам — прямое безумие. Таким образом, противоречить своим желаниям и побеждать порывы своего честолюбия, если они не совпадают с тем, что мы одобряем в своих внутренних чувствах, настолько в наших интересах и настолько абсолютно необходимо для нашего истинного счастья, что презирать все богатство и власть в мире, когда они вступают в противоречие с честью человека, — это скорее здравый смысл, чем величие духа.

Если бы мы приняли во внимание, что разум человека — это и есть сам человек, мы сочли бы самым неестественным видом самоубийства принесение в жертву чувств души ради удовлетворения аппетитов тела. Боже упаси! Неужели возможно, что, когда жизненные потребности удовлетворены, человек будет льстить, чтобы разбогатеть, или обманывать, чтобы стать могущественным? Когда мы встречаем бедного несчастливца, побуждаемого голодом и холодом просить милостыню, мы склонны думать, что это состояние, в котором мы скорее предпочли бы умереть с голоду, чем смириться: но насколько более презренно положение того, кто выше нужды, и все же готов поступиться своим разумом и своей честностью ради покупки излишеств? И те, и другие — жалкие и обычные попрошайки; но, конечно, менее презренно просить о насыщении голода, чем тщеславия. Но обычай и общие предрассудки настолько возобладали над немыслящим миром, что те нуждающиеся создания, которые не могут наслаждаться жизнью без аплодисментов, свиты и экипажа, настолько далеки от того, чтобы выглядеть презренно, что бедствующая добродетель ценится меньше, чем успешный порок. Но если бы человек в делах, касающихся его чести, взывал к собственной душе, у нас была бы основа и постоянное правило для нашего поведения, и мы всегда стремились бы скорее быть, чем казаться достойными. Г-н Кольер в своем эссе о мужестве [190] рассмотрел этот предмет с большим остроумием и великодушием. «Что, — говорит он, — может быть более почетным, чем иметь достаточно мужества для исполнения велений разума и совести; поддерживать достоинство нашей природы и назначенное нам положение? Быть стойким против бедности, боли и самой смерти? Я имею в виду настолько, чтобы не делать ничего скандального или греховного, чтобы избежать их? Переносить невзгоды во всех видах с приличием и решимостью? Делать это — значит быть великим выше титула и состояния. Это свидетельствует о душе небесного происхождения и достойно потомства Божества».

На какое великодушное честолюбие указал нам этот человек? Когда люди утвердились в убеждении с помощью таких благородных наставлений, что нет ничего почетного, что не сопровождается невинностью; нет ничего подлого, кроме того, в чем есть вина; я говорю, когда они достигли этого, хотя бедность, боль и смерть все еще могут сохранять свой ужас, богатство, удовольствия и почести легко потеряют свое очарование, если они встанут между нами и нашей честностью.

То, что здесь сказано с аллюзией на состояние и славу, может быть так же справедливо применено к остроумию и красоте; ибо последние так же привходящи, как и первые, и так же мало касаются сущности души. Все они похвальны в человеке, который обладает ими только ради их правильного применения. Яркое воображение, пока оно подчинено честной и благородной душе, есть способность, которая делает человека справедливо восхищаемым человечеством и доставляет ему размышления о собственных действиях, которые добавляют деликатесов к пиру доброй совести: но когда остроумие опускается до того, чтобы служить чувственным удовольствиям или способствовать низким целям честолюбия, оно должно презираться пропорционально своему превосходству. Если человек не решит положить фундамент своего счастья в собственном уме, жизнь — это запутанное и несчастное состояние, неспособное к покою или спокойствию: ибо для такого человека всеобщие аплодисменты доблести, остроумию, даже самой честности могут дать лишь очень слабое утешение, поскольку они могут быть прерваны любым, кому не хватает понимания или доброты, чтобы увидеть или признать такие достоинства. Это правило настолько необходимо, что можно с полной уверенностью сказать, что невозможно познать истинный вкус нашего бытия без него. Оглянитесь вокруг в обычной жизни среди обычных людей, и вы обнаружите, что достоинство в любом роде признается только за теми, кто находится в определенных округах или кругах общения: но поскольку люди могут получать мало удовольствия от этих способностей, которые характеризуют их как людей выдающихся, пусть они откажутся от такой пустой погони и не считают существенным для счастья ничего, кроме того, что находится в их собственной власти, — способности размышлять с удовольствием о своих собственных действиях, как бы они ни интерпретировались.

Это настолько очевидная истина, что только в нашей собственной груди мы должны искать что-то, что сделало бы нас счастливыми, что, мне кажется, является позором для нашей природы — говорить о принятии наших мер только оттуда как о вопросе мужества. Когда там все хорошо, превратности и различия жизни — это лишь сцены драмы, и никогда не сыграет свою роль хорошо тот, кто больше думает об аплодисментах публики, чем о замысле своей роли.

Жизнь человека, который действует с твердой честностью, не придавая значения интерпретации своих действий, имеет лишь один равномерный регулярный путь, на котором он не может встретить сопротивления или опасаться засады. С другой стороны, малейшее отклонение от правил чести вводит в череду бесчисленных зол и вовлекает его в необъяснимые лабиринты. Тот, кто вступил на путь вины, распрощался с покоем, и каждый преступник имеет свою долю страданий, выраженных так выразительно у трагика [191]:

Макбет больше не будет спать! [192]

Именно с отвращением к любому другому величию, кроме спокойного управления собственной страстью, превосходный г-н Коули восклицает с такой справедливостью:

If e'er ambition did my fancy cheat

With any thought so mean as to be great,

Continue, Heaven, still from me to remove

The humble blessings of that life I love.[193]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[190] См. «Эссе по нескольким моральным предметам» Джереми Кольера (1709), часть IV, стр. 205–236.

[191] Здесь используется в значении трагического писателя.

[192] «Макбет», акт II, сц. 2.

[193] «Эссе», VI: «О величии».

No. 252. [Steele.

From Thursday, Nov. 16 to Saturday, Nov. 18, 1710.

Narratur et prisci Catonis

Sæpe mero caluisse virtus.

Hor., 3 Od. xxi. 11.

Из моей квартиры, 17 ноября.

Следующее письмо и несколько других с той же целью обвиняют меня в строгости, в которой я далеко не виновен, а именно в запрете на веселое употребление вина.

Из моего загородного дома, 25 октября.

Г-н Бикерстафф,

Ваше рассуждение против пьянства в «Болтуне» от вторника [194] мне в целом нравится; но, по моему скромному мнению, вы стали слишком строги, когда говорите следующее: «Если бы существовало только это единственное соображение, что мы меньше владеем собой, если пьем хоть каплю сверх потребности утолить жажду». Надеюсь, никто не пьет вино, чтобы утолить этот аппетит. Это, по-видимому, предназначено для более возвышенного снисхождения Природы; ибо трудно было бы предположить, что Автор Природы, который наложил на нее ее потребности и боли, не позволяет ей ее удовольствий, и мы можем причислить к последним умеренное употребление винограда: и хотя я так же против излишеств, или всего, что к ним приближается, как и вы, все же я полагаю, что можно безопасно зайти дальше границ, которые вы там предписываете, не только не теряя права называться хозяином самому себе, но и владеть им в гораздо большей степени. Если выражение себя по любому предмету с большей живостью, большим разнообразием идей, более обильно, более бегло и более по существу доказывает это, то он мыслит яснее, говорит быстрее и с большим выбором всеобъемлющих и значимых терминов. Мне посчастливилось сейчас быть близко знакомым с джентльменом, примечательным таким темпераментом, который обладает неисчерпаемым источником остроумия, чтобы развлекать любопытных, серьезных, юмористических и веселых. Он может превращаться в разные формы и приспосабливаться к любой компании; однако в кофейне или в обычном ходе дел кажется скорее скучным, чем оживленным. Вы редко можете затащить его в таверну, но как только он доходит до своей пинты и начинает осматриваться и ему нравится его компания, вы восхищаетесь в нем тысячей вещей, которые раньше были скрыты. Тогда вы обнаруживаете яркость его ума и силу его суждения, сопровождаемые самым изящным весельем. Одним словом, благодаря этой оживляющей помощи он становится всем, что есть вежливого, поучительного и развлекательного. Что делает его еще более приятным, так это то, что он рассказывает историю, серьезную или комическую, с такой деликатностью юмора, как сам Сервантес. И при всем этом в другое время, даже после долгого знакомства с ним, вы едва ли заметите в этом несравненном человеке хоть немного больше, чем можно было бы ожидать от человека обычных способностей. Несомненно, есть люди больших дарований, которые страдают от самой настоящей застенчивости, которые из-за странной нерешительности и нежелания говорить убивают самые прекрасные и элегантные мысли и делают самые живые концепции плоскими и тяжелыми.

В этом случае определенное количество моего белого или красного кордиала, какого хотите, является легким, но безотказным средством. Оно пробуждает суждение, обостряет память, созревает понимание, рассеивает меланхолию, радует сердце; одним словом, возвращает всего человека самому себе и своим друзьям без малейшей боли или недомогания для пациента. Принимать только вечером в разумном количестве перед сном. Примечание. — Мои бутылки запечатаны тремя геральдическими лилиями и гроздью винограда. Остерегайтесь подделок. Я, ваш...

Ваш покорнейший слуга и т. д.

Все, что было сказано против употребления вина, исходя из предположения, что оно ослабляет ум и делает его непригодным для обязанностей жизни, решительно говорит в пользу этого восхитительного сока в случаях, когда он лишь оживляет беседу и выявляет приятные таланты, которые иначе остались бы скрытыми под гнетом несправедливой скромности. Должен признать, я видел многих с темпераментом, упомянутым этим корреспондентом, и признаю, что вино может быть очень позволительно использовано в степени выше удовлетворения простой потребности теми, кто страдает от меланхолии или связан языком из-за скромности. Это, безусловно, очень приятная перемена, когда мы видим, как бокал превращает безжизненную беседу во все удовольствия остроумия и доброго расположения духа. Но когда Каска добавляет к своей природной наглости хмель от бутылки, то, что глупцы называли огнем, когда он был трезв, все люди ненавидят как неистовство, когда он пьян. Таким образом, тот, кто утром был только дерзким, вечером становится шумным. Тошно слышать, как один из этих парней говорит, что они любят друга и бутылку. В шумном веселье есть что-то слишком деревенское, чтобы люди вежливости могли рассматривать его без ужаса: но пока беседа улучшается в хорошо подобранной компании от добавления духов, которые текут из умеренных чаш, должно быть признано, что досуг не может быть проведен более приятно или, возможно, более полезно, чем на таких встречах: но есть определенная благоразумность в этом и во всех других обстоятельствах, которая делает правильным или неправильным поведение в обычной жизни. Сэр Джеффри Уайлдэйкер ни о чем так не заботится, как о том, чтобы его сын узнал мир пораньше: для этой цели он вводит его среди пьяниц своего возраста, где мальчик учится смеяться над своим отцом из-за фамильярности, с которой он видит, как с ним обращаются его ровесники. Это старик называет хорошей жизнью со своим наследником и обучением его быть слишком большим его другом, чтобы нетерпеливо ждать его состояния. Но для более точного регулирования общества в этом и других вопросах я опубликую таблицы характеров и отношений между людьми и с их помощью научу город составлять компании для бутылки. Это настроение сэра Джеффри будет отмечено в первую очередь; ибо есть, мне кажется, своего рода инцест в пьянстве, и сыновья не должны видеть отцов, лишенных всякого почтения.

Шокирует в природе, когда молодые видят тех, перед кем они должны испытывать трепет, в обстоятельствах презрения. Поэтому я категорически запрещу, чтобы те, кого природа должна предостерегать от слишком грубых фамильярностей, принимались на вечеринках, где есть малейшая опасность излишеств. Я должен был бы пройтись по всей доктрине питья, но мои мысли в настоящее время слишком заняты моделированием моего Суда чести; и изменением сидений, скамеек, бара и балдахина по сравнению с тем судом, в котором я прошлой зимой заседал по делам меньшей важности. Кстати, я воспользуюсь случаем, чтобы изучить, какой метод следует предпринять, чтобы заставить столяров и других ремесленников выйти из дома, в который они однажды вошли, не забывая связать их надлежащими правилами. Именно из-за отсутствия таких правил я на день или два дольше, чем ожидал, был замучен и оглушен молотками, настолько, что я не могу ни продолжить это рассуждение, ни ответить на следующее и многие другие письма величайшей важности.

Г-н Бикерстафф,

Мы муж и жена, и у нас есть мальчик и девочка: парню семнадцать, девушке шестнадцать. Мы ссоримся из-за некоторых частей их образования. Я, Ральф, не могу вынести того, что должен платить за обучение девочки игре на спинете, когда знаю, что у нее нет слуха. Я, Бриджит, не имею терпения, чтобы моего сына пороли, потому что он не может сочинять стихи, когда знаю, что он тупица. Прошу вас, сэр, проинформируйте нас, обязательно ли, чтобы все, кто носит панталоны, должны быть обучены рифмовать, а все в юбках — касаться инструмента? Пожалуйста, вмешайтесь в этом и подобных случаях, чтобы положить конец многим солидным страданиям, которые возникают из пустяковых причин, как это обычно бывает в браке, и вы очень обяжете нас и наших.

Ральф и Бриджит, супруги.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[194] № 241.

No. 253. [Addison and Steele.[195]

From Saturday, Nov. 18, to Tuesday, Nov. 21, 1710.

----Pietate gravem ac meritis si forte virum quem

Conspexere, silent, arrectisque auribus adstant.

Вирг., Энеида, I. 151.

Из моей квартиры, 20 ноября.

Выписка из журнала Суда чести, 1710 г. [196]

Понедельник, двадцатое ноября, девятый час до полудня.

Суд заседал, присяга, подготовленная цензором, была приведена к присяге ассистентам по его правую руку, которые все поклялись своей честью. Женщины по его левую руку принесли ту же присягу своей репутацией. Двенадцать джентльменов Конной гвардии были включены в список присяжных, единогласно выбрав г-на Александра Траншона, который является их правофланговым в отряде, своим старшиной в коллегии. Г-н Траншон немедленно вытащил свой меч и, держа его острием к собственному телу, представил его цензору. Г-н Бикерстафф принял его и, осмотрев ширину клинка и остроту острия с более чем обычным вниманием, вернул его старшине весьма изящным образом. Остальные присяжные, при вручении меча своему старшине, вытянулись все вместе как один человек и приветствовали скамью с таким видом, который означал самую покорную преданность тем, кто ими командовал, и величайшее великодушие исполнить то, что они прикажут.

Г-н Бикерстафф, получив комплименты по правую руку, перевел взгляд на левую, где вся женская коллегия присяжных выразила свое почтение низким реверансом и возложением рук на рты. Их старшиной была убежденная платоник [197], которая потратила много времени, убеждая свой пол придавать справедливую ценность своим персонам и заставлять мужчин знать самих себя.

Последовало глубокое молчание, когда наконец, после некоторого раздумья, цензор, который до сих пор оставался с непокрытой головой, с большим достоинством надел шляпу; и, поправив ее поля таким образом, чтобы они соответствовали серьезности его характера, он дал следующее наставление, которое было встречено молчанием и вниманием, что является единственным одобрением, которое он допускает или которое когда-либо дается в его присутствии:

«Природа моей должности и торжественность этого случая требуют, чтобы я открыл свою первую сессию речью, я разделю то, что должен сказать, на две основные части.

«В первой я постараюсь показать необходимость и полезность этого вновь созданного суда; а во второй я дам слово совета и наставления каждой составной части его.

«Что касается первого, то хорошо замечено Федром, языческим поэтом:

Nisi utile est quod facimus, frustra est gloria. [198]

Что означает, дамы, как если бы я сказал: не было бы никакой чести для меня быть президентом суда, который не приносит пользы обществу. Теперь преимущества, которые могут возникнуть для общественного блага от этого учреждения, станут более очевидными, если мы рассмотрим, от чего оно страдает из-за его отсутствия. Разве наши улицы не заполнены ежедневно дикими проявлениями правосудия и случайными наказаниями? Разве преступления не остаются неопределенными, а возмещения — несоразмерными? Как часто мы видели, что ложь наказывается смертью, а сам лжец решает свое собственное дело? Более того, не только выступая в роли судьи, но и палача? Разве мы не знали, что пощечина наказывается строже, чем непредумышленное убийство? В этих внесудебных разбирательствах человечества невоспитанная шутка часто так же капитальна, как преднамеренное убийство.

«Но самое пагубное обстоятельство в этом случае заключается в том, что человек, претерпевающий обиду, должен поставить себя на ту же ногу опасности с тем, кто ее нанес, прежде чем он сможет получить свое справедливое возмездие; так что наказание совершенно случайно и может пасть как на невиновного, так и на виновного.

«Я упомяну только случай, который часто случается среди более вежливых наций мира, и который я упоминаю тем более, что оба пола вовлечены в него, и который поэтому вы, джентльмены, и вы, дамы присяжные, тем более примете к сведению; я имею в виду тот великий и известный случай рогоносства. Предположим, человек, который пострадал от оскорблений в своей дорогой и лучшей половине; предположим, я говорю, этот человек должен возмутиться обидами, нанесенными его нежной жене, какое возмещение он может ожидать? Что ж, с ним поступят хуже, чем с его бедной леди, проткнут тело и оставят бездыханным на ложе чести. Что же тогда вы, по правую руку от меня, скажете, должен делать человек, который оскорблен? Должны ли наши бока быть толкаемы локтями, наши голени сломаны? Должна ли стена, или, возможно, наша возлюбленная, быть отнята у нас? Может ли человек нахмурить лоб, вскинуть руку или фыркнуть на то, что мы говорим, и должен ли злодей жить после этого? Нет ли возмездия за уязвленную честь? Да, джентльмены, таков замысел судопроизводства, которое мы здесь установили.

«Суд совести, мы очень хорошо знаем, был впервые учрежден для определения нескольких вопросов собственности, которые были слишком малы и тривиальны для рассмотрения высшими судами правосудия. Таким же образом наш Суд чести назначен для рассмотрения нескольких тонкостей и пунктиков, которые не проходят как обиды в глазах наших общих законов. Но, несмотря на то, что ни один законодатель ни одной нации не принял во внимание эти мелкие обстоятельства, они часто приводят к преступлениям, достаточно большим для их инспекции, хотя они приходят к ним слишком поздно для их возмещения.

«Кроме того, я взываю к вам, дамы [здесь г-н Бикерстафф повернулся к своей левой руке], разве это не те маленькие жала и шипы в жизни, которые делают ее более неудобной, чем ее самые существенные беды? Признайтесь чистосердечно, разве вы никогда не теряли утренние молитвы, потому что не могли вознести их с самого высокого места в скамье? Разве вы не испытывали боль даже на балу, потому что другую пригласили танцевать раньше вас? Любите ли вы кого-то из своих друзей так же сильно, как тех, кто ниже вас? Или есть ли у вас любимцы, которые ходят по правую руку от вас? Вы ответили мне своими взглядами, я большего не прошу.

«Я перехожу теперь ко второй части моего рассуждения, которая обязывает меня обратиться в частности к соответствующим членам суда, в чем я буду очень краток.

«Что касается вас, джентльмены и дамы, мои ассистенты и коллегии присяжных, я выбрал вас по правую руку, потому что знаю, что вы очень ревнивы к своей чести; а вас по левую, потому что знаю, что вы очень заботитесь о репутации других; по этой причине я ожидаю большой точности и беспристрастности в ваших вердиктах и суждениях.

«Я должен в следующем порядке обратиться к вам, джентльмены совета: вы все знаете, что я выбрал вас не за ваши знания в спорных частях закона, а потому, что вы все когда-то дрались на дуэлях, в чем, у меня есть основания думать, вы раскаялись, будучи теперь обосновавшимися в мирном состоянии скамеечников. Мой совет вам заключается только в том, чтобы в ваших выступлениях вы были кратки и выразительны: для чего вы должны изгнать из своих речей все синонимичные термины и ненужные умножения глаголов и существительных. Я, более того, запрещаю вам использование слов «также» и «равно»; и должен далее заявить, что если я поймаю кого-либо из вас под любым предлогом использующим частицу «или», я немедленно прикажу сорвать с него мантию и выбросить за бар.

«Это верная копия. — Чарльз Лилли».

N.B. — Продолжение разбирательств этого дня будет опубликовано в следующий вторник [199].

ПРИМЕЧАНИЯ:

[195] Тикелл говорит, что Стил помогал в этой статье.

[196] См. № 250.

[197] Мэри Эстелл (см. № 32 и 166).

[198] «Басни», III. 17. 12. Правильное чтение — «stulta est gloria».

[199] См. № 256.

№ 254. [Аддисон и Стил] [200]

Splendidè mendax. —

Hor., 3 Od. xi. 35.

From Tuesday, Nov. 21, to Thursday, Nov. 23, 1710.

Из моей квартиры, 22 ноября.

Нет книг, которыми я наслаждался бы больше, чем путешествиями, особенно теми, которые описывают отдаленные страны и дают писателю возможность показать свои способности, не подвергаясь никакой опасности быть проверенным или опровергнутым. Среди всех авторов этого рода наш прославленный соотечественник сэр Джон Мандевиль [201] отличился обильностью своего изобретения и величием своего гения. Вторым после сэра Джона я считаю Фердинанда Мендеса Пинто [202], человека бесконечных приключений и безграничного воображения. Читаешь путешествия этих двух великих остроумцев с таким же изумлением, как путешествия Улисса у Гомера или Рыцаря Красного Креста у Спенсера. Все это зачарованная земля и сказочная страна.

Ко мне по великой случайности попали несколько рукописей этих двух выдающихся авторов, которые наполнены большими чудесами, чем любые из тех, что они сообщили публике; и, действительно, если бы они не были так хорошо засвидетельствованы, казались бы совершенно невероятными. Я склонен думать, что изобретательные авторы не опубликовали их вместе с остальными своими работами, чтобы они не сошли за вымыслы и басни: предосторожность не лишняя, когда репутация их правдивости еще не была установлена в мире. Но поскольку эта причина теперь не имеет дальнейшего веса, я сделаю публике подарок из этих любопытных произведений в те времена, когда окажусь без других предметов.

Настоящую статью я намерен заполнить выдержкой из журнала сэра Джона, в котором этот ученый и достойный рыцарь дает отчет о замерзании и оттаивании нескольких коротких речей, которые он произнес на территориях Новой Земли [203]. Мне нет нужды информировать моего читателя, что автор «Гудибраса» намекает на это странное свойство в том холодном климате, когда, говоря об абстрактных понятиях, облеченных в видимую форму, он добавляет это меткое сравнение:

Как слова, застывшие в северном воздухе. [204]

Чтобы не держать моего читателя дольше в напряжении, изложение, переведенное на современный язык, выглядит следующим образом:

«Мы были разделены штормом на 73-й широте, так что только корабль, на котором я был, вместе с голландским и французским судном, благополучно добрался до бухты Новой Земли. Мы высадились, чтобы отремонтировать наши суда и запастись провизией. Экипаж каждого судна построил себе хижину из дерна и дерева на некотором расстоянии друг от друга, чтобы защититься от суровости погоды, которая была невообразимо суровой. Мы вскоре заметили, что, разговаривая друг с другом, мы теряли несколько наших слов и не могли слышать друг друга на расстоянии более двух ярдов, и то, когда мы сидели очень близко к огню. После долгих недоумений я обнаружил, что наши слова замерзали в воздухе, прежде чем могли достичь ушей человека, которому они были сказаны. Я вскоре утвердился в этой догадке, когда при усилении холода вся компания стала немой, или, скорее, глухой; ибо каждый человек чувствовал, как мы позже обнаружили, что говорит так же хорошо, как всегда; но звуки, едва попав в воздух, конденсировались и терялись. Теперь это было жалкое зрелище — видеть, как мы киваем и разеваем рты друг на друга, каждый человек говорит, и никто не слышит. Можно было наблюдать моряка, который мог окликнуть корабль на расстоянии лиги, машущего руками, напрягающего легкие и рвущего горло, но все напрасно.

— Ни голоса, ни слов не слышно. [205]

«Мы пробыли здесь три недели в этом плачевном состоянии. Наконец, при перемене ветра воздух вокруг нас начал оттаивать. Наша хижина немедленно наполнилась сухим дребезжащим звуком, который, как я позже обнаружил, был треском согласных, разбивающихся над нашими головами, и часто смешивался с нежным шипением, которое я приписал букве S, так часто встречающейся в английском языке. Вскоре после этого я почувствовал ветерок шепота, проносящийся мимо моего уха; ибо те, будучи мягкой и нежной субстанции, немедленно сжижались в теплом ветре, который дул через нашу хижину. За ними вскоре последовали слоги и короткие слова, а затем и целые предложения, которые таяли раньше или позже, в зависимости от того, были ли они более или менее застывшими; так что теперь мы слышали все, что было сказано в течение всех трех недель, что мы молчали, если я могу использовать это выражение. Было уже очень рано утром, и все же, к моему удивлению, я услышал, как кто-то сказал: «Сэр Джон, сейчас полночь, и пора экипажу корабля идти спать». Я знал, что это голос лоцмана, и, собравшись с мыслями, заключил, что он сказал эти слова мне несколько дней назад, хотя я не мог их слышать до нынешней оттепели. Мой читатель легко представит, как был изумлен весь экипаж, слыша, как каждый человек говорит, и видя, что никто не открывает рта. Посреди этого великого удивления, в котором мы все находились, мы услышали залп ругательств и проклятий, длившийся долгое время и произнесенный хриплым голосом, который, я знал, принадлежал боцману, который был очень вспыльчивым парнем и воспользовался случаем, чтобы проклинать и ругать меня, когда думал, что я его не слышу; ибо я несколько раз подвергал его за это порке, как я не преминул повторить это за эти его благочестивые монологи, когда я добрался до корабля.

«Я не должен упустить имена нескольких красавиц из Уоппинга, которые слышались то и дело посреди долгого вздоха, сопровождавшего их; как: «Дорогая Кейт!», «Милая миссис Пегги!», «Когда я снова увижу свою Сью?». Это выдало несколько любовных историй, которые были скрыты до того времени, и доставило нам массу веселья по возвращении в Англию.

«Когда эта путаница голосов была довольно хорошо закончена, хотя я боялся пытаться говорить, опасаясь, что меня не услышат, я предложил визит в голландскую хижину, которая находилась примерно в миле дальше вглубь страны. Мой экипаж был чрезвычайно рад обнаружить, что они снова обрели слух, хотя каждый человек произносил свой голос с теми же опасениями, что и я».

——Et timide verba intermissa retentat. [206]

«Примерно в полумиле от нашей хижины мы услышали стоны медведя, что поначалу нас встревожило; но, наведя справки, мы узнали от некоторых наших спутников, что он мертв и теперь лежит в соли, будучи убит на том самом месте около двух недель назад, во время морозов. Неподалеку от того же места нас также позабавили посмертные рычания и лай лисицы.

Мы наконец прибыли в небольшое голландское поселение и, войдя в комнату, обнаружили, что она наполнена вздохами, от которых пахло бренди, и несколькими другими неприятными звуками, совершенно нечленораздельными. Мой камердинер, ирландец, пришел в такую ярость от услышанного, что выхватил шпагу; но, не зная, на кого возложить вину, вложил ее обратно. Мы были ошеломлены этими невнятными шумами, но не слышали ни единого слова еще около получаса; что я приписал резким и грубым звукам этого языка, которому требовалось больше времени, чем нашему, чтобы растаять и стать слышимым».

«После того как нас здесь очень радушно встретили, мы отправились в хижину французов, которые, чтобы восполнить свое трехнедельное молчание, разговаривали и спорили с большей быстротой и сумбуром, чем я когда-либо слышал даже в собрании этой нации. Их язык, как я обнаружил при первом же потеплении, распался и растворился. Здесь я убедился в ошибке, в которую впал ранее; ибо я воображал, что для замерзания звука необходимо, чтобы он был укутан и, так сказать, сохранен в дыхании; но я понял свою ошибку, когда услышал звук скрипки, играющей менуэт у нас над головами. Я спросил о причине этого; на что один из компании сказал мне, что она будет играть там еще больше недели, если оттепель продолжится; "ибо", говорит он, "обнаружив, что мы лишились речи, мы уговорили одного из нашей компании, у которого был этот музыкальный инструмент, играть нам с утра до ночи; все это время мы проводили в танцах, чтобы развеять нашу тоску, et tuer le temps"».

Здесь сэр Джон приводит весьма здравые философские доводы, почему скрипку можно было слышать во время мороза; но поскольку они несколько многословны, я пропускаю их молчанием и замечу лишь, что достопочтенный автор, судя по его цитатам, был хорошо сведущ в античных поэтах, что, возможно, подняло его воображение выше обычного уровня историков и весьма способствовало украшению его сочинений.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[200] «Сэр Р. Стил помогал в написании этой статьи» (Тикелл).

[201] В царствование королевы Анны появилось несколько популярных изданий путешествий Мандевиля.

[202] Отчет о приключениях этого португальского путешественника был опубликован в Лиссабоне в 1614 году. Английский перевод Генри Коггана вышел в 1663 году.

[203] Зародыш этой статьи о замерзших голосах, возможно, был найден у Рабле (кн. IV, гл. LV, LVI) или в «Кратком описании великого мира» Хейлина (1629), стр. 345.

[204] «Гудибрас», часть I, песнь I, 148.

[205] «Nec vox tentataque verba sequuntur» (Овидий, «Метаморфозы», XI, 326).

[206] Овидий, «Метаморфозы», I, 746.

No. 255. [Addison.

From Thursday, Nov. 23, to Saturday, Nov. 25, 1710.

----Nec te tua plurima, Panthu,

Labentem pietas, nec Apollinis infula texit.

Вирг., Энеида, II, 429.

Из моих покоев, 24 ноября.

«Цензору Великобритании.

Сэр,

Я в настоящее время нахожусь в очень затруднительном положении, которое никто, кроме вас, не в силах исправить. Сочтете ли вы это дело подходящим для рассмотрения в вашем Суде чести, я не знаю; но дело обстоит так: я капеллан в почтенном семействе, очень исправен в часах молитвы и, надеюсь, веду безупречную жизнь; но за то, что я не догадался встать при подаче второго блюда, я обнаружил, что мой патрон и его супруга очень угрюмы и не в духе, хотя поначалу я не знал причины этого. Наконец, когда мне случилось взять себе желе, хозяйка дома, в остальном набожная женщина, сказала мне, что человеку моего сана не подобает наслаждаться столь легкомысленной пищей: но так как я продолжал сидеть до конца последней перемены блюд, вчера дворецкий сообщил мне, что его светлости больше не требуются мои услуги. Все это покорно представляю на ваше рассмотрение,

«Сэр, Ваш покорнейший слуга и т. д.» [207]

Дело этого джентльмена заслуживает сострадания, особенно если он любит сладости, к которым, если я могу судить по его письму, он не питает вражды. Между тем, я часто удивлялся непристойности удаления святейшего человека из-за стола, как только подаются самые восхитительные части угощения, и никогда не мог постичь причину столь нелепого обычая. Неужели потому, что лакомый вкус или «сладкий зуб» (как они это называют) несовместим со святостью его сана? Это лишь пустой предлог. Ни один человек самой строгой добродетели не вызывает нареканий излишествами в сливовом пудинге или сливовой каше, и это потому, что они являются первыми частями обеда. Есть ли в сладостях что-то, что способствует возбуждению больше, чем в обычных блюдах? Конечно, нет. Цукаты — очень невинная пища, а варенья гораздо более холодного свойства, чем ваши обычные соленья. Я иногда думал, что церемония бегства капеллана от десерта была типической и фигуральной, чтобы показать обществу, как следует удаляться от всех сладких приманок искушения и отказывать своим аппетитам в наиболее приятных для них удовольствиях; или, по крайней мере, дать понять, что мы должны ограничивать себя в самых законных удовлетворениях и делать целью еды не удовольствие, а поддержание сил: но, безусловно, если бы такой урок воздержания был необходим за столом, наше духовенство рекомендовало бы его всем мирянам — главам семейств, а не беспокоило бы чужие столы столь несвоевременными примерами воздержания. Происхождение этого варварского обычая я считаю чисто случайным. Капеллан удалялся из чистого желания угодить, чтобы освободить место для смены блюд или, возможно, для расстановки десерта. Это постепенно переросло в обязанность, пока, наконец, по мере совершенствования моды, добрый человек не обнаружил, что он отрезан от третьей части угощения; и если высокомерие патрона будет расти, не исключено, что в следующем поколении он может увидеть себя низведенным до десятины, или десятого блюда на столе; достаточное предостережение, чтобы не расставаться ни с одной привилегией, которой мы однажды овладели. В старые времена священнику было принято пировать на жертве, даже на медовом пироге, в то время как голодные миряне смотрели на него с великим благоговением, или, как покойный лорд Рочестер описывает это в весьма живой манере:

И пока священник ел, народ глазел.

В настоящее время обычай перевернут; миряне пируют, пока священник стоит рядом в качестве смиренного зрителя. Это неизбежно заставляет доброго человека совершать большие опустошения на всех блюдах, стоящих рядом с ним, и выделяться прожорливостью аппетита, зная, что его время ограничено. Я хотел бы спросить этих упрямых патронов, не обиделись ли бы они на капеллана, который в своей молитве после еды воздал бы благодарность за все угощение, за исключением десерта? И все же я не могу не думать, что в таком случае он поступил бы с ними так, как они того заслуживают. Что подумал бы римско-католический священник, которому всегда подают первому и сажают рядом с дамами, если бы он увидел священнослужителя, ускользающего от компании при первом появлении пирожных или сладостей? Не подумал бы он, что у него такая же антипатия к засахаренному апельсину или кусочку слоеного теста, как у некоторых к чеширскому сыру или грудинке баранины? Однако до такой нелепой высоты дошел этот глупый обычай, что даже рождественский пирог, который по самой своей природе является своего рода освященным лакомством и знаком отличия, часто запрещен друиду семейства. Странно! Что филейная часть говядины, вареная или жареная, когда она цела, подвергается его величайшим посягательствам и разрезам; но если ее изрубить на мелкие кусочки и смешать со сливами и сахаром, она меняет свои свойства и, право слово, становится пищей для его хозяина.

В этом случае я не знаю, кого порицать: патрона или капеллана, наглость власти или низость зависимости. Что касается меня, я часто краснел, видя джентльмена, о котором знал, что он обладает гораздо большим остроумием и ученостью, чем я, и который воспитывался со мной в университете на тех же началах либерального образования, с которым обращаются столь постыдным образом и который опущен ниже людей своего ранга из-за того самого сана, который должен приносить ему честь. Это удерживает людей благородного ума от занятия такого положения в жизни и тем самым часто лишает знатных особ облагораживающей и приятной беседы ученого и услужливого друга.

Мистер Олдем дает нам понять, что его отпугнула от мысли о такой службе скандальная манера обращения, которая часто ее сопровождает:

Some think themselves exalted to the sky

If they light in some noble family:

Diet, a horse, and thirty pounds a year,

Besides the advantage of his lordship's ear.

The credit of the business, and the state,

Are things that in a youngster's sense sound great.

Little the inexperienced wretch does know

What slavery he oft must undergo:

Who, though in silken scarf and cassock dressed,

Wears but a gayer livery at best.

When dinner calls, the implement must wait,

With holy words to consecrate the meat;

But hold it for a favour seldom known,

If he be deigned the honour to sit down.

Soon as the tarts appear, Sir Crape, withdraw,

Those dainties are not for a spiritual maw.

Observe your distance, and be sure to stand

Hard by the cistern with your cap in hand:

There for diversion you may pick your teeth,

Till the kind voider comes for your relief.

Let others who such meannesses can brook,

Strike countenance to every great man's look;

I rate my freedom higher.[208]

Рассуждения этого автора — это рассуждения друга, и он не превращает священный сан в посмешище, а является справедливым порицанием тех лиц, которые пользуются нуждой человека, заслуживающего лучшего, чтобы навязать ему тяготы, которые никоим образом не соответствуют достоинству его профессии. [209]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[207] Мистер Овертон в своей «Жизни в английской церкви, 1660-1714» отрицает правдивость рассказа Маколея о положении духовенства. Он указывает, что сыновья многих знатных семейств были в церкви, и многие священнослужители самого высокого положения были когда-то домашними капелланами. Но было много «презрения к духовенству», как выразился Ичард в своей книге, опубликованной в 1670 году. Многие пользовались плюрализмом (совмещением должностей), что, конечно, означало, что большее число людей, чем это было бы в противном случае, оставались бедными всю жизнь. Свифт писал: «Я никогда не обедал с капелланами до сегодняшнего дня; но мой друг Гастрел и декан Рочестера часто приглашали меня, и мне случилось быть свободным: это самый плохо обеспеченный стол при дворе. Мы ели из оловянной посуды. Каждый капеллан, когда становится деканом, дарит предмет из серебра, и так у них набралось немного, кое-что из этого очень старое» («Журнал», 6 октября 1711 г.). См. также «Проект продвижения религии» Свифта и «Указания горничной». Многие частные капелланы имели жалованье от 10 до 30 фунтов стерлингов в год, с чаевыми, и их называли «Месс Джонс», «капелланы-прихлебатели» и «молодые левиты» (Леки, «История Англии в XVIII веке», I, 77, 78). Епископ Брамхолл ответил Ичарду в 1671 году в «Ответе на письмо с запросом» и т. д. и сказал, что некоторые джентльмены, по крайней мере, относились к своим капелланам со всем должным уважением. Эдвард Чемберлейн, с другой стороны, в своей «Angliae Notitia» (1669) сказал, что люди считают пятном на своей крови делать своих сыновей священнослужителями и что женщины стыдятся выходить замуж за любого из них.

[208] «Сатира Олдема, адресованная другу, который собирается покинуть университет».

[209] «Поскольку последняя статья печаталась в разных типографиях, в одном из наборов есть опечатки, которые читателю предлагается исправить» и т. д. (фолио).

No. 256. [Addison and Steele.

From Saturday, Nov. 25, to Tuesday, Nov. 28, 1710.

—Nostrum est tantas componere lites.

Вирг., Эклоги, III, 108. [210]

Разбирательство в Суде чести, состоявшееся в Шир-лейн в понедельник, 20 ноября 1710 года, перед Исааком Бикерстаффом, эсквайром, цензором Великобритании. [211]

Питер Пламб, лондонский купец, был обвинен достопочтенным мистером Томасом Гулсом [212] из Гул-Холла, графство Салоп, в том, что упомянутый Питер Пламб на Ломбард-стрит в Лондоне, между двумя и тремя часами дня, встретил упомянутого мистера Томаса Гулса и после короткого приветствия надел свою шляпу стоимостью пять пенсов, в то время как достопочтенный мистер Гулс стоял с непокрытой головой в течение двух секунд. Далее против преступника было выдвинуто обвинение, что во время беседы с обвинителем он преступно украл у него стену, прижавшись к ней спиной таким образом, что мистер Гулс не смог вернуть ее себе при прощании с ним. Обвинитель заявил, что он является младшим сыном очень древнего рода; и что, согласно принципам всех младших братьев упомянутого рода, он никогда не марал себя делами, а предпочитал голодать как человек чести, нежели делать что-либо ниже своего достоинства. Он представил нескольких свидетелей, что никогда не занимался ничем, кроме скручивания кнута или изготовления пары орехоколов, которыми он занимался только для развлечения, чтобы время от времени делать подарки своим друзьям. Когда заключенного спросили, что он может сказать в свое оправдание, он бросил несколько замечаний в адрес достопочтенного мистера Гулса: например, что он не стоит и гроша; что никто в Сити не доверил бы ему и полпенни; что он должен ему денег, которые обещал вернуть несколько раз, но никогда не держал слова; и, короче говоря, что он праздный, нищий малый и бесполезен для общества. Этот род языка был очень сурово пресечен цензором, который сказал преступнику, что он говорит с презрением к суду и что против него будет возбуждено дело за неповиновение, если он не изменит свой тон. Поэтому заключенный пожелал быть выслушанным своим адвокатом, который настаивал в его защиту, что он надел шляпу по неведению, а стену занял случайно. Они также представили нескольких свидетелей, что он делал несколько движений шляпой в руке, которые обычно понимаются как приглашение собеседника покрыть голову; и что джентльмен, не поняв намека, он был вынужден надеть шляпу, так как страдал простудой. Был также ирландец, который показал, что слышал, как он кашлял двадцать три раза в то утро. А что касается стены, было заявлено, что он занял ее непреднамеренно, чтобы спастись от ливня, который в тот момент начался. Цензор, посоветовавшись с людьми чести, сидевшими по правую руку от него на скамье, обнаружил, что все они придерживаются мнения, что защита, представленная адвокатом заключенного, скорее усугубляет, чем смягчает его преступление; что движения и намеки шляпой являются признаком превосходства в разговоре, а потому не должны использоваться преступником по отношению к человеку качества обвинителя, который к тому же был наделен двойным правом на стену во время их разговора, как потому, что это была верхняя сторона, так и потому, что это было укрытие от непогоды. Доказательства были очень полными и ясными, и присяжные, не выходя из зала суда, единогласно заявили устами своего старшины, что обвинитель по чести обязан позволить солнцу просвечивать сквозь преступника, или, как они позже объяснили себя, проткнуть его насквозь.

Цензор, нахмурив брови и очень сурово посмотрев на присяжных, после небольшой паузы дал им понять, что этот суд был учрежден для нахождения наказаний, соответствующих преступлениям, и для сдерживания бесчинств частного правосудия; и что он ожидает, что они смягчат свой вердикт. Поэтому присяжные удалились и, желая последовать советам цензора, после часового совещания объявили свое мнение следующим образом:

«Что, принимая во внимание, что это было первое преступление Питера Пламба и что в нем не обнаружилось никакого умысла, а также что он жил в доброй репутации среди своих соседей и что занятие им стены было лишь se defendendo (в целях самообороны), обвинитель должен позволить ему сохранить жизнь и довольствоваться разрезанием носа и отрезанием обоих ушей».

Мистер Бикерстафф, улыбнувшись суду, сказал им, что считает наказание, даже при его нынешнем смягчении, слишком суровым; и что такие меры могут иметь дурные последствия в торговой нации. Поэтому он вынес приговор преступнику следующим образом: что его шляпа, которая была орудием преступления, должна быть конфискована в пользу суда; что преступник должен отправиться на склад, откуда он пришел, и оттуда, по мере необходимости, следовать на Биржу или в кофейню «Гаррауэй», каким угодно образом; но что ни он, ни кто-либо из семейства Пламбов не должен впредь появляться на улицах Лондона вне своих карет, чтобы пешеходная дорожка могла оставаться открытой и свободной для их господ.

Датан, еврей-разносчик, и Т. Р., валлиец, были обвинены хозяином эля в Вестминстере в нарушении мира и разбитии двух глиняных кружек в споре о древности их родов, к великому ущербу для заведения и беспокойству всей округи. Датан сказал в свое оправдание, что его спровоцировал валлиец, который утверждал, что валлийцы — более древний народ, чем евреи; «тогда как», говорит он, «я могу показать по этой родословной в моей руке, что я сын Мешеха, который был сыном Навота, который был сыном Шалема, который был сыном...» Валлиец здесь прервал его и сказал, что может представить «шенналогию» так же хорошо, как и он сам; ибо он — Джон ап Рис, ап Шенкин, ап Шонс. Затем он повернулся к цензору и сказал ему с тем же ломаным акцентом и с большой горячностью, что еврей непременно хочет доказать, что король Кадвалладер моложе Иссахара. Мистер Бикерстафф казался очень склонным вынести приговор против Датана как еврея, но, найдя причины, по некоторым выражениям, которые валлиец обронил, утверждая древность своего рода, заподозрить, что упомянутый валлиец был доадамитом [213], он позволил присяжным удалиться без предварительного наставления. Через некоторое время они вернулись и вынесли вердикт, что, поскольку лица, находящиеся на скамье подсудимых, не носили шпаг и, следовательно, не имели права ссориться по вопросу чести, чтобы предотвратить подобные легкомысленные апелляции в будущем, их обоих следует подбросить на одном и том же одеяле и там уладить превосходство, как они смогут договориться между собой. Цензор подтвердил вердикт.