«История моей жизни»

Я также уделяла значительное время совершенствованию своей речи. Я читала вслух мисс Салливан и декламировала отрывки из любимых поэтов, выученные наизусть; она исправляла мое произношение и помогала расставлять фразовые ударения и интонации. Однако только в октябре 1893 года, оправившись от усталости и возбуждения после посещения Всемирной выставки, я начала брать уроки по специальным предметам в определенные часы.

Мы с мисс Салливан находились тогда в Хултоне, штат Пенсильвания, в гостях у семьи мистера Уильяма Уэйда. Мистер Айронс, их сосед, был хорошим знатоком латыни; было решено, что я буду заниматься под его руководством. Я помню его как человека редкой, доброй души и широкого кругозора. Он преподавал мне главным образом латинскую грамматику; но часто помогал с арифметикой, которую я находила столь же утомительной, сколь и неинтересной. Мистер Айронс также читал со мной «In Memoriam» Теннисона. Раньше я читала много книг, но никогда — с критической точки зрения. Я впервые научилась понимать автора, узнавать его стиль так же, как узнаю пожимание руки друга.

Сначала я неохотно бралась за изучение латинской грамматики. Казалось абсурдным тратить время на разбор каждого встречающегося слова — существительное, родительный падеж, единственное число, женский род, — когда его значение было совершенно очевидно. Мне казалось, что я с тем же успехом могла бы описать своего питомца для его познания: отряд — позвоночные, подтип — четвероногие, класс — млекопитающие, род — кошачьи, вид — кошка, особь — Табби. Но по мере погружения в предмет я все больше увлекалась, и красота языка восхищала меня. Я часто забавлялась тем, что читала латинские отрывки, выхватывая знакомые слова и пытаясь уловить смысл. Я никогда не переставала получать удовольствие от этого занятия.

Нет ничего прекраснее, на мой взгляд, чем ускользающие, мимолетные образы и настроения, которые передает язык, с которым человек только начинает знакомиться, — идеи, пролетающие по небосклону разума, сформированные и окрашенные капризной фантазией. Мисс Салливан сидела рядом со мной во время уроков, выстукивая мне на руке всё, что говорил мистер Айронс, и отыскивая для меня новые слова. Я как раз начинала читать «Записки о Галльской войне» Цезаря, когда уехала домой в Алабаму.

ГЛАВА XVII

Летом 1894 года я посетила проходившее в Чатокве заседание Американской ассоциации содействия обучению глухих речи. Там было решено, что я поступлю в Школу Райта-Хьюмасона для глухих в Нью-Йорке. Я приехала туда в октябре 1894 года в сопровождении мисс Салливан. Эта школа была выбрана специально ради получения наилучших возможностей в области постановки голоса и обучения чтению с губ. В дополнение к работе по этим предметам за два года обучения в школе я изучала арифметику, физическую географию, французский и немецкий языки.

Мисс Рими, моя преподавательница немецкого языка, владела дактильной азбукой, и после того, как я накопила небольшой словарный запас, мы общались на немецком при любой возможности, и уже через несколько месяцев я понимала почти все, что она говорила. До окончания первого года обучения я с огромным удовольствием прочитала «Вильгельма Телля». Пожалуй, в немецком я продвинулась больше, чем в любом другом из своих предметов. Французский давался мне гораздо труднее. Я занималась им с мадам Оливье, француженкой, которая не владела дактильной азбукой и была вынуждена вести занятия устно. Я не могла легко читать по ее губам, поэтому мой прогресс шел гораздо медленнее, чем в немецком. Тем не менее мне удалось снова прочитать «Лекаря поневоле». Это было очень забавно, но пьеса понравилась мне далеко не так сильно, как «Вильгельм Телль».

Мои успехи в чтении с губ и в разговорной речи оказались не такими, на какие надеялись и рассчитывали мы с учителями. Я стремилась говорить как остальные люди, и преподаватели верили, что этого можно достичь; однако, несмотря на усердный и добросовестный труд, мы целиком своей цели не достигли. Полагаю, мы замахнулись слишком высоко, и разочарование было неизбежным. Я по-прежнему считала арифметику системой подводных камней. Я кружила по опасной границе «догадок», с бесконечными мучениями для себя и других избегая широкой долины разума. Когда я не угадывала, я спешила с выводами, и этот недостаток, помимо моей тугодумности, усугублял трудности больше, чем следовало или было необходимо.

Но хотя эти разочарования порой повергали меня в глубокую депрессию, я с неизменным интересом продолжала другие занятия, особенно физическую географию. Было радостно постигать тайны природы: как — живописным языком Ветхого Завета — ветры дуют от четырех углов небес, как испарения поднимаются от краев земли, как реки прорублены среди скал, а горы перевернуты с корнем, и какими способами человек способен одолеть силы, превосходящие его собственные. Два года в Нью-Йорке были счастливыми, и я вспоминаю о них с искренним удовольствием.

Особенно мне запомнились наши ежедневные совместные прогулки по Центральному парку — единственному уголку города, который был мне близок. Я ни на йоту не утратила восторга перед этим великим парком. Мне нравилось, когда его описывали каждый раз, как я туда входила; ведь он был прекрасен во всех своих проявлениях, причем проявлений этих было так много, что он выглядел по-новому прекрасным каждый день из тех девяти месяцев, что я провела в Нью-Йорке.

Весной мы совершали экскурсии в различные интересные места. Мы плавали по реке Гудзон и бродили по ее зеленым берегам, воспетым Брайантом. Мне нравилось простое, дикое величие скал Палисейдс. Среди посещенных мною мест были Вест-Пойнт, Тэрритаун — родина Вашингтона Ирвинга, где я гуляла по «Сонной Лощине».

Преподаватели школы Райта-Хьюмасона постоянно думали о том, как предоставить ученикам все преимущества, которыми пользуются слышащие люди — как развить слабые наклонности и пассивную память у малышей и вывести их из стесненных обстоятельств, в которых протекала их жизнь.

Перед моим отъездом из Нью-Йорка эти светлые дни были омрачены величайшим горем из всех, что мне доводилось переносить, не считая смерти отца. В феврале 1896 года скончался мистер Джон П. Сполдинг из Бостона. Только те, кто знал и любил его больше всего, могут понять, что значила для меня его дружба. Он, умевший делать всех счастливыми прекрасным, ненавязчивым образом, был необыкновенно добр и нежен к нам с мисс Салливан. Пока мы чувствовали его любящее присутствие и знали, что он с бдительным интересом следит за нашей полной трудностей работой, мы не могли пасть духом. Его уход оставил в нашей жизни пустоту, которая так и не была восполнена.

ГЛАВА XVIII

В октябре 1896 года я поступила в Кембриджскую школу для девушек для подготовки к поступлению в Рэдклифф.

Когда я была маленькой девочкой, я посетила Уэллсли и удивила знакомых заявлением: «Когда-нибудь я поступлю в колледж — но в Гарвард!» На вопрос, почему я не пойду в Уэллсли, я отвечала, что там учатся только девочки. Мысль о поступлении в колледж пустила корни в моем сердце и превратилась в искреннее желание, побудившее меня вступить в соревнование за ученую степень со зрячими и слышащими девочками, несмотря на сильное сопротивление многих верных и мудрых друзей. К моменту моего отъезда из Нью-Йорка эта идея стала твердой целью; было решено, что я поеду в Кембридж. Это был ближайший шаг к Гарварду и к исполнению моего детского заявления, на который я была способна.

В Кембриджской школе планировалось, что мисс Салливан будет посещать вместе со мной занятия и переводить для меня даваемый материал.

Конечно, мои преподаватели не имели опыта обучения кого-либо, кроме обычных учеников, и моим единственным средством общения с ними было чтение по губам. В первый год я изучала историю Англии, английскую литературу, немецкий, латынь, арифметику, латинскую композицию и время от времени писала сочинения. До тех пор я никогда не проходила курс обучения с целью подготовки к колледжу; однако мисс Салливан хорошо натаскала меня по английскому языку, и моим преподавателям вскоре стало очевидно, что в этом предмете мне не требуется никакой специальной подготовки, помимо критического изучения книг, предписанных колледжем. Кроме того, у меня был хороший задел во французском языке, и я получила шестимесячный курс латыни; но лучше всего я знала немецкий.

Однако, несмотря на эти преимущества, на пути моего прогресса стояли серьезные препятствия. Мисс Салливан не могла выстукивать на моей руке всё, что требовалось по книгам, а рельефно-точечные учебники было очень трудно изготовить вовремя, чтобы они принесли мне пользу, хотя мои друзья в Лондоне и Филадельфии были готовы ускорить эту работу. Какое-то время мне действительно приходилось переписывать латынь шрифтом Брайля, чтобы я могла отвечать наравне с другими девочками. Мои преподаватели вскоре достаточно хорошо освоили мою несовершенную речь, чтобы легко отвечать на мои вопросы и исправлять ошибки. Я не могла вести конспекты на уроках или писать упражнения; но все сочинения и переводы я писала дома на пишущей машинке.

Каждый день мисс Салливан ходила со мной на занятия и с бесконечным терпением выстукивала на моей руке всё, что говорили учителя. Во время самоподготовки ей приходилось искать для меня новые слова, а также читать и перечитывать конспекты и книги, которых не было у меня в рельефном шрифте. Трудно вообразить всю утомительность этой работы. Фрау Грёте, моя преподавательница немецкого языка, и мистер Гилман, директор, были единственными учителями в школе, выучившими пальцевую азбуку ради обучения меня. Никто лучше дорогой фрау Грёте не понимал, насколько медленным и несовершенным было ее выстукивание букв. Тем не менее по доброте душевной она дважды в неделю усердно выстукивала мне свои объяснения на специальных занятиях, чтобы дать мисс Салливан небольшой отдых. Но, хотя все были добры и готовы помочь нам, существовала лишь одна рука, способная превратить каторжный труд в удовольствие.

В том году я закончила арифметику, повторила латинскую грамматику и прочитала три главы «Записок о Галльской войне» Цезаря. Из немецкой литературы я прочитала — отчасти самостоятельно с помощью пальцев, отчасти с помощью мисс Салливан — «Песнь о колоколе» и «Водолаз» Шиллера, «Путешествие по Гарцу» Гейне, «Фридрих Великий» Фрейтага, «Проклятие красоты» Риля, «Минну фон Барнхельм» Лессинга и «Из моей жизни» Гёте. Я испытывала величайший восторг от этих немецких книг, особенно от чудесной лирики Шиллера, истории грандиозных достижений Фридриха Великого и рассказов о жизни Гёте. Мне было жаль расставаться с «Путешествием по Гарцу», полным счастливых острот и очаровательных описаний поросших виноградниками холмов, ручьев, журчащих на солнце, и диких мест, хранящих предания и легенды, — этих серых сестер давно исчезнувшей поэтической эпохи. Подобные описания могут давать лишь те, для кого природа является «чувством, любовью и страстью».

Мистер Гилман часть года преподавал мне английскую литературу. Мы вместе читали «Как вам это понравится», «Речь о примирении с Америкой» Берка и «Жизнь Сэмюэла Джонсона» Маколея. Широкие взгляды мистера Гилмана на историю и литературу, а также его толковые объяснения сделали мою работу проще и приятнее, чем было бы, если бы я просто механически читала конспекты с неизменно краткими пояснениями, даваемыми на уроках.

Речь Берка оказалась более поучительной, чем любая другая книга на политическую тему, которую мне доводилось читать. Мой разум трепетал в унисон с бурными временами, и персонажи, вокруг которых вращалась жизнь двух борющихся наций, казалось, двигались прямо передо мной. Слушая, как мастерская речь Берка катится могучими волнами красноречия, я всё больше удивлялась тому, как король Георг и его министры могли оставаться глухи к его пророческому предупреждению о нашей победе и их унижении. Затем я погрузилась в мрачные детали взаимоотношений великого государственного деятеля с его партией и представителями народа. Я думала о том, как странно, что столь драгоценные семена правды и мудрости упали среди плевел невежества и коррупции.

По-своему была интересна «Жизнь Сэмюэла Джонсона» Маколея. Мое сердце откликалось на судьбу одинокого человека, вкушавшего хлеб скорби на Груб-стрит и при этом посреди тяжелого труда и жестоких страданий тела и духи всегда находившего доброе слово и протягивавшего руку помощи бедным и презренным. Я радовалась всем его успехам, закрывала глаза на его недостатки и удивлялась не тому, что они у него были, а тому, что они не сокрушили и не принизили его душу. Но вопреки блеску Маколея и его замечательному умению придавать банальному свежий и живописный вид, его категоричность временами утомляла меня, а частые принесения истины в жертву ради эффекта заставляли меня занимать вопрошающую позицию, столь непохожую на ту позицию благоговения, с которой я слушала Демосфена Великобритании.

В кембриджской школе я впервые в жизни наслаждалась общением с видящими и слышащими девочками моего возраста. Я жила вместе с несколькими другими ученицами в одном из уютных домов при школе, в доме, где раньше жил мистер Хауэллс, и все мы пользовались преимуществами домашней обстановки. Я присоединялась к ним во многих играх, даже в жмурки и забавы на снегу; совершала с ними долгие прогулки; мы обсуждали учебу и читали вслух то, что нас интересовало. Некоторые девочки научились говорить со мной, так что мисс Салливан не приходилось повторять их разговоры.

На Рождество моя мама и младшая сестра провели со мной каникулы, и мистер Гилман любезно предложил Милдред учиться в его школе. Так Милдред осталась со мной в Кембридже, и в течение шести счастливых месяцев мы почти не расставались. Мне бесконечно радостно вспоминать часы, которые мы провели, помогая друг другу в учебе и разделяя совместный отдых.

С 29 июня по 3 июля 1897 года я сдавала предварительные экзамены для поступления в Рэдклифф. Предметы, которые я сдавала, включали элементарный и продвинутый немецкий, французский, латынь, английский, а также историю Греции и Рима, что в общей сложности составило девять часов. Я сдала всё и получила «знак отличия» по немецкому и английскому языкам.

Возможно, здесь будет уместно пояснить метод, который применялся в то время, когда я сдавала экзамены. Студент должен был сдать шестнадцать часов: двенадцать часов назывались элементарными, а четыре — продвинутыми. Для зачета требовалось сдавать по пять часов за раз. Экзаменационные билеты выдавались в девять часов в Гарварде и доставлялись в Рэдклифф специальным курьером. Каждый кандидат обозначался не по имени, а по номеру. Я была под номером 233, но, поскольку мне приходилось пользоваться пишущей машинкой, мою личность скрыть не удавалось.

Было признано целесообразным сдавать экзамены в отдельной комнате, поскольку шум пишущей машинки мог помешать остальным девочкам. Мистер Гилман читал мне все задания с помощью дактильной азбуки. У двери был поставлен человек для охраны от возможных прерываний.

В первый день у меня был немецкий. Мистер Гилман сидел рядом со мной и сначала прочитал задание целиком, а затем предложение за предложением, в то время как я повторяла слова вслух, чтобы убедиться, что понимаю его абсолютно верно. Задания были сложными, и я очень волновалась, печатая свои ответы на пишущей машинке. Мистер Гилман дактилировал мне то, что я написала, я вносила изменения, которые считала необходимыми, и он вставлял их. Хочу отметить здесь, что с тех пор у меня не было такого преимущества ни на одном экзамене. В Рэдклиффе никто не читает мне мои работы после их написания, и у меня нет возможности исправлять ошибки, если только я не закончу раньше положенного времени. В таком случае я исправляю лишь те ошибки, которые могу вспомнить за отведенные несколько минут, и делаю пометки об этих исправлениях в конце своей работы. Если на предварительных экзаменах я набрала более высокие баллы, чем на основных, то на это есть две причины. На основных экзаменах никто не перечитывал мне мою работу, а на предварительных я сдавала предметы, с некоторыми из которых была в определенной степени знакома еще до учебы в кембриджской школе, так как в начале года уже сдавала экзамены по английскому, истории, французскому и немецкому языкам, которые мистер Гилман давал мне по материалам прошлых гарвардских экзаменов.

Мистер Гилман отправил мою письменную работу экзаменаторам вместе со справкой о том, что я, кандидат под номером 233, действительно написала эти работы.

Все остальные предварительные экзамены проводились тем же способом. Ни один из них не был столь сложным, как первый. Я помню, что в день, когда нам принесли работу по латыни, вошел профессор Шиллинг и сообщил мне, что я успешно сдала немецкий. Это меня сильно ободрило, и я с легким сердцем и твердой рукой дошла до конца этого испытания.

ГЛАВА XIX

Когда я начинала свой второй год в школе Гилмана, я была полна надежд и решимости преуспеть. Но в течение первых же недель я столкнулась с непредвиденными трудностями. Мистер Гилман согласился с тем, что в тот год я буду изучать преимущественно математику. У меня были физика, алгебра, геометрия, астрономия, греческий и латынь. К сожалению, многие из необходимых мне книг не были изданы рельефно-точечным шрифтом вовремя, чтобы я могла начать заниматься вместе с классами, и мне не хватало важного инвентаря для некоторых занятий. Классы, в которых я училась, были очень большими, и учителям было невозможно уделять мне индивидуальное внимание. Мисс Салливан была вынуждена читать мне все книги и выступать переводчиком для преподавателей, и впервые за одиннадцать лет казалось, что ее дорогие руки могут не справиться с этой задачей.

Мне приходилось записывать алгебру и геометрию в классе и решать задачи по физике, а делать это я не могла до тех пор, пока мы не купили аппарат для письма по системе Брайля, с помощью которого я могла фиксировать этапы и ход своей работы. Я не могла следить глазами за геометрическими чертежами на классной доске, и единственным способом получить о них четкое представление было выкладывать их на подушечке с помощью прямых и изогнутых проволочек с загнутыми и заостренными концами. Мне приходилось держать в памяти, как говорит мистер Кит в своем отчете, буквенные обозначения фигур, условие и заключение, построение и ход доказательства. Одним словом, у каждого предмета были свои препятствия. Иногда я теряла всякое мужество и выказывала свои чувства так, что мне стыдно это вспоминать, особенно потому, что проявления моих трудностей впоследствии использовали против мисс Салливан — единственного человека из всех моих добрых друзей там, кто умел выпрямлять кривое и делать гладким шероховатое.

Однако постепенно мои трудности стали исчезать. Прибыли книги со шрифтом Брайля и прочие учебные принадлежности, и я с возобновленной уверенностью бросилась в работу. Алгебра и геометрия оставались единственными предметами, которые продолжали сопротивляться моим попыткам их постичь. Как я уже говорила, у меня не было склонности к математике; различные аспекты объяснялись мне не так подробно, как мне бы хотелось. Геометрические чертежи доставляли особенное огорчение, поскольку я не могла увидеть взаимосвязь между отдельными частями даже на подушечке. Четкое представление о математике у меня появилось только тогда, когда меня стал обучать мистер Кит.

Я уже начинала преодолевать эти трудности, как вдруг произошло событие, которое всё изменило.

Вскоре перед тем, как прибыли книги, мистер Гилман стал упрекать мисс Салливан в том, что я слишком тяжело работаю, и, несмотря на мои страстные протесты, сократил количество моих уроков. Поначалу мы договорились, что при необходимости я потрачу на подготовку к колледжу пять лет, но в конце первого года успехи на экзаменах показали мисс Салливан, мисс Харбо (главному педагогу мистера Гилмана) и еще одному человеку, что я могу без чрезмерных усилий завершить подготовку еще за два года. Мистер Гилман сначала согласился с этим; но когда мои задания стали несколько более запутанными, он стал настаивать на том, что я переутомлена и должна остаться в его школе еще на три года. Мне не нравился его план, поскольку я хотела поступить в колледж вместе со своим классом.

Семнадцатого ноября я чувствовала себя не очень хорошо и не пошла в школу. Хотя мисс Салливан знала, что мое недомогание несерьезно, мистер Гилман, услышав об этом, заявил, что я срываюсь, и внес такие изменения в мою учебную программу, которые сделали бы для меня невозможным сдать выпускные экзамены вместе с классом. В конце концов разногласия между мистером Гилманом и мисс Салливан привели к тому, что моя мама забрала меня и мою сестру Милдред из кембриджской школы.

После некоторой задержки было решено, что я продолжу обучение под руководством репетитора, мистера Мертона С. Кита из Кембриджа. Остаток зимы мы с мисс Салливан провели у наших друзей Чемберлинов в Рентеме, в двадцати пяти милях от Бостона.

С февраля по июль 1898 года мистер Кит дважды в неделю приезжал в Рентем и преподавал мне алгебру, геометрию, греческий язык и латынь. Мисс Салливан переводила его объяснения.

В октябре 1898 года мы вернулись в Бостон. В течение восьми месяцев мистер Кит давал мне уроки пять раз в неделю продолжительностью около часа. Каждый раз он объяснял то, что мне было непонятно в предыдущем уроке, задавал новую работу и забирал с собой греческие упражнения, которые я в течение недели писала на пишущей машинке, тщательно проверял их и возвращал мне.

Таким образом моя подготовка к колледжу шла без перерывов. Мне было гораздо проще и приятнее заниматься индивидуально, чем слушать объяснения в классе. Не было никакой спешки, никакой суматохи. У моего репетитора было вдоволь времени, чтобы объяснить то, чего я не понимала, поэтому я продвигалась быстрее и работала лучше, чем когда-либо в школе. Я по-прежнему испытывала больше трудностей при решении математических задач, чем на любом другом уроке. Хотелось бы, чтобы алгебра и геометрия были вдвое проще языков и литературы. Но даже математику мистер Кит умел сделать интересной; ему удавалось «обстругивать» задачи настолько мелко, чтобы они помещались в моей голове. Он поддерживал мой ум живым и пытливым, приучал мыслить логично и четко, а не бросаться в дикие дебри и приходить в никуда. Он всегда был мягок и терпелив, сколь бы тупой я ни казалась, и поверьте, моя глупость часто исчерпала бы и терпение Иова.

29 и 30 июня 1899 года я сдала финальные экзамены для поступления в Рэдклифф-колледж. В первый день у меня были элементарный греческий и продвинутая латынь, а во второй — геометрия, алгебра и продвинутый греческий.

Руководство колледжа не разрешило мисс Салливан читать мне экзаменационные билеты; поэтому был нанят мистер Юджин С. Вайнинг, один из преподавателей Перкинсовского института для слепых, чтобы переписать для меня билеты американским шрифтом Брайля. Мистер Вайнинг был мне незнаком и не мог общаться со мной иначе как с помощью записей шрифтом Брайля. Наблюдатель также был мне незнаком и никак не пытался со мной общаться.

Шрифт Брайля вполне выручал в языках, но когда дело доходило до геометрии и алгебры, возникали трудности. Я была в крайнем замешательстве и чувствовала разочарование из-за потери драгоценного времени, особенно в алгебре. Правда, я была знакома со всеми шрифтами Брайля общего пользования в нашей стране — английским, американским и нью-йоркским точечным; однако различные знаки и символы по геометрии и алгебре в этих трех системах сильно отличаются, а в алгебре я пользовалась исключительно английским шрифтом Брайля.

За два дня до экзаменов мистер Вайнинг прислал мне копию одного из старых гарвардских билетов по алгебре, выполненную шрифтом Брайля. К моему ужасу, оказалось, что она составлена в американской нотации. Я немедленно села и написала мистеру Вайнингу, попросив объяснить обозначения. Обратной почтой я получила еще один билет и таблицу знаков и принялась за изучение нотации. Но в ночь перед экзаменом по алгебре, пока я боролась с крайне сложными примерами, я не могла разобрать комбинации круглых, фигурных скобок и знака радикала. Мы с мистер Китом были встревожены и полны предчувствий насчет завтрашнего дня; однако незадолго до начала экзамена мы пришли в колледж и попросили мистера Вайнинга подробнее объяснить американские символы.

В геометрии моя главная трудность заключалась в том, что я всегда привыкла читать теоремы в обычном линейном шрифте или воспринимать их дактилем в руку; и почему-то, хотя теоремы были прямо передо мной, шрифт Брайля казался мне запутанным, и я не могла четко зафиксировать в памяти то, что читала. Но когда я бралась за алгебру, дела обстояли еще хуже. Знаки, которые я так недавно выучила и которые, как мне казалось, знала, приводили меня в замешательство. К тому же я не видела того, что писала на пишущей машинке. Всю работу я всегда выполняла либо шрифтом Брайля, либо в уме. Мистер Кит слишком полагался на мою способность решать задачи устно и не приучил меня писать экзаменационные работы. В результате моя работа шла до боли медленно, и мне приходилось перечитывать примеры снова и снова, прежде чем составить хоть какое-то представление о том, что от меня требуется. Более того, я и сейчас не уверена, что прочла все знаки верно. Мне было очень трудно сохранять хладнокровие.

Но я никого не виню. Административный совет Рэдклиффа не осознавал, насколько сложными они делают мои экзамены, и не понимал тех специфических трудностей, которые мне приходилось преодолевать. Но если они непреднамеренно создавали препятствия на моем пути, у меня есть утешение от мысли, что я преодолела их все.

ГЛАВА XX

Борьба за поступление в колледж завершилась, и теперь я могла поступить в Рэдклифф в любое удобное время. Тем не менее перед поступлением в колледж было признано лучшим поучиться еще один год под руководством мистера Кита. Таким образом, моя мечта о поступлении в колледж осуществилась лишь осенью 1900 года.

Я помню свой первый день в Рэдклиффе. Это был день, полный интереса для меня. Я ждала его долгие годы. Мощная сила внутри меня, более сильная, чем уговоры друзей, более сильная даже, чем мольбы моего сердца, побуждала меня испытать свои силы по меркам тех, кто видит и слышит. Я знала, что на пути стоят препятствия; но я жаждала преодолеть их. Я приняла близко к сердцу слова мудрого римлянина, который сказал: «Быть изгнанным из Рима — значит лишь жить за пределами Рима». Лишенная главных дорог знания, я была вынуждена совершать путешествие по пересеченной местности глухими тропами — вот и всё; и я знала, что в колледже есть много обходных путей, где я смогла бы соприкоснуться руками с девочками, которые думали, любили и боролись подобно мне.

Я с жаром принялась за учебу. Передо мной открывался новый мир, полный красоты и света, и я чувствовала в себе способность познать всё на свете. В стране чудес Разума я буду свободна не меньше других. Ее обитатели, пейзажи, нравы, радости, трагедии станут живыми, осязаемыми толкователями реального мира. Лекционные залы казались наполненными духом великих и мудрых, и профессора представлялись мне воплощением мудрости. Если впоследствии я убедилась в ином, я никому об этом не скажу.

Но я быстро обнаружила, что колледж — вовсе не тот романтический лицей, каким я его воображала. Многие мечты, радовавшие мою юную неопытность, красиво уменьшились и «растворились в свете будничного дня». Постепенно я начала находить в учебе в колледже и свои неудобства.

Главное неудобство, которое я ощущала тогда и ощущаю до сих пор, — это нехватка времени. Раньше у меня было время думать, размышлять — у меня и моего разума. Мы сиживали вместе вечерами и прислушивались к внутренним мелодиям духа, которые слышны лишь в часы досуга, когда слова какого-нибудь любимого поэта затрагивают глубокую, сладкую струну в душе, дотоле молчавшую. Но в колледже нет времени общаться со своими мыслями. В колледж идут учиться, кажется, а не думать. Переступая порог знаний, оставляешь самые дорогие удовольствия — уединение, книги и воображение — снаружи, среди шепчущих сосен. Полагаю, мне следовало бы утешаться мыслью, что я коплю сокровища для будущих наслаждений, но я достаточно беспечна, чтобы предпочесть радость сегодняшнего дня накоплению богатств на черный день.

В первый год моими предметами были французский, немецкий, история, английская композиция и английская литература. На курсе французского я читала некоторые произведения Корнеля, Мольера, Расина, Альфреда де Мюссе и Сент-Бёва, а на немецком — Гёте и Шиллера. Я бегло повторила весь период истории от падения Римской империи до XVIII века, а по английской литературе критически изучала поэмы Мильтона и «Ареопагитику».

Меня часто спрашивают, как я преодолеваю те специфические условия, в которых мне приходится работать в колледже. В аудитории я, конечно, практически одна. Профессор так же далек от меня, будто говорит по телефону. Лекции дактилируются мне в руку так быстро, как только возможно, и из-за усилий поспеть за темпом я теряю многое из индивидуальности лектора. Слова проносятся сквозь мою руку, как гончие в погоне за зайцем, которого они часто упускают. Но в этом отношении, полагаю, я ненамного хуже тех девочек, которые пишут конспекты. Если разум занят механическим процесом восприятия звуков и перенесения слов на бумагу с бешеной скоростью, вряд ли можно уделять много внимания самому предмету или манере его подачи. Я не могу делать конспекты во время лекций, потому что мои руки заняты слушанием. Обычно я набрасываю то, что удается запомнить, уже дома. Я пишу упражнения, ежедневные темы, рецензии и часовые проверочные работы, полугодовые и выпускные экзамены на пишущей машинке, так что профессорам не составляет труда узнать, как мало я знаю. Когда я начала изучать латинскую просодию, я разработала и объяснила своему профессору систему знаков, обозначающих различные размеры и слоги.

Я пользуюсь пишущей машинкой Hammond. Я перепробовала много машин и нахожу, что Hammond лучше всего приспособлена к специфическим нуждам моей работы. На этой машине можно использовать сменные каретки с литерами, причем можно иметь несколько кареток, каждая из которых снабжена собственным набором знаков — греческим, французским или математическим, в зависимости от того, что именно собираешься печатать. Без нее я вряд ли смогла бы учиться в колледже.

Лишь очень немногие книги, требуемые на различных курсах, издаются для слепых, и я вынуждена просить, чтобы мне их дактилировали в руку. Следовательно, на подготовку уроков у меня уходит больше времени, чем у остальных девочек. Ручная часть занимает больше времени, и у меня возникают сложности, которых у них нет. Бывают дни, когда необходимость уделять столь пристальное внимание деталям терзает мою душу, а мысль о том, что я должна тратить часы на чтение нескольких глав, в то время как во внешнем мире другие девочки смеются, поют и танцуют, вызывает во мне бунт; но я быстро возвращаю себе бодрость духа и высмаиваю недовольство из сердца. Ибо в конце концов каждый, кто желает обрести истинное знание, должен карабкаться на Холдинг-Хилл в одиночестве, а поскольку к вершине нет царской дороги, мне приходится петлять к ней своим собственным путем. Я много раз соскальзываю назад, падаю, стою на месте, натыкаюсь на края скрытых препятствий, теряю самообладание, снова нахожу его и удерживаю еще лучше, бреду дальше, немного продвигаюсь вперед, чувствую воодушевление, становлюсь еще более алчной до знаний, поднимаюсь выше и начинаю видеть расширяющийся горизонт. Каждая борьба — это победа. Еще одно усилие — и я достигаю светящегося облака, синих глубин неба, нагорий моего желания. Впрочем, в этих боях я не всегда одинока. Мистер Уильям Уэйд и мистер Э. Э. Аллен, директор Пенсильванского института для обучения слепых, достают для меня многие из нужных мне книг в рельефном шрифте. Их внимание стало для меня такой помощью и поддержкой, какую они никогда не смогут постичь.

В прошлом году, на втором курсе в Рэдклиффе, я изучала английскую композицию, Библию как памятник английской словесности, формы правления Америки и Европы, «Оды» Горация и латинскую комедию. Класс композиции был самым приятным. Он был очень оживленным. Лекции всегда были интересными, живыми, остроумными; ведь преподаватель, мистер Чарльз Таунсенд Коупленд, как никто другой из тех, кого я знала до этого года, преподносит литературу во всей ее первозданной свежести и силе. На один короткий час вам позволено испить вечной красоты древних мастеров без лишних толкований и разъяснений. Вы наслаждаетесь их прекрасными мыслями. Вы всем сердцем упиваетесь сладостным громом Ветхого Завета, забывая о существовании Яхве и Элохима; и вы идете домой с чувством, что прикоснулись к «тому совершенству, в котором дух и форма пребывают в бессмертной гармонии; истина и красота порождают новый росток на древнем стволе времени».

Этот год — самый счастливый, потому что я изучаю предметы, которые меня особенно интересуют: экономику, елизаветинскую литературу, Шекспира у профессора Джорджа Л. Киттриджа и историю философии у профессора Джозаи Ройса. Через философию с сочувственным пониманием проникаешь в традиции далеких эпох и иные образы мыслей, которые прежде казались чуждыми и бессмысленными.

Но колледж — вовсе не всеобщая Афина, какой я его представляла. Там не встречаешься лицом к лицу с великими и мудрыми; там не ощущаешь даже их живого прикосновения. Они там есть, это правда; но они кажутся мумифицированными. Мы должны извлечь их из трещиноватой стены знаний, препарировать и проанализировать, прежде чем сможем убедиться, что перед нами Мильтон или Исайя, а не просто искусная имитация. Мне кажется, многие ученые мужи забывают, что наше наслаждение великими литературными произведениями зависит скорее от глубины нашего сопереживания, чем от понимания. Беда в том, что в памяти застревает очень мало их кропотливых объяснений. Разум отбрасывает их, как ветка сбрасывает перезревший фрукт. Можно знать цветок — корни, стебель и всё прочее, все процессы роста — и тем не менее совершенно не ценить цветок, свежеомытый небесной росой. Снова и снова я с нетерпением вопрошаю: «Зачем забивать себе голову этими объяснениями и гипотезами?» Они мечутся в моих мыслях туда и сюда, словно слепые птицы, бьющие крыльями без всякой пользы. Я вовсе не возражаю против глубокого познания тех знаменитых произведений, которые мы читаем. Я возражаю лишь против бесконечных комментариев и сбивающих с толку критических разборов, которые учат лишь одному: сколько людей, столько и мнений. Но когда такой великий ученый, как профессор Киттридж, истолковывает то, что сказал мастер, это «словно дарует слепому новое зрение». Он возвращает нам Шекспира-поэта.

Впрочем, бывают моменты, когда мне страстно хочется смести половину того, что я должна выучить; ибо переутомленный разум не способен наслаждаться сокровищем, доставшимся ценой величайших затрат. Полагаю, невозможно читать в один день четыре или пять разных книг на разных языках и на совершенно разные темы и не упустить из виду те самые цели, ради которых читаешь. Когда читаешь в спешке и нервозности, держа в уме письменные тесты и экзамены, мозг загромождается массой отборного безделушечного хлама, от которого, кажется, мало толку. В настоящее время мой разум настолько полон разнородных сведений, что я почти отчаиваюсь когда-либо привести их в порядок. Всякий раз, когда я проникаю в область, бывшую царством моего разума, я чувствую себя словно пресловутый слон в посудной лавке. Тысячи всяких обрывков знаний обрушиваются мне на голову градом, и когда я пытаюсь спастись от них, меня преследуют всякого рода демоны сочинений и университетские лешие, пока мне не захочется — о, да простится мне это греховное желание! — сокрушить тех кумиров, ради поклонения которым я сюда пришла.

Но экзамены — главные пугала моей студенческой жизни. Хотя я сталкивалась с ними много раз, повергала их ниц и заставляла глотать пыль, они вновь восстают и угрожают мне бледными лицами, так что, подобно Бобу Экресу, я чувствую, как мужество покидает меня. Дни перед этими испытаниями проходят в забивании головы мистическими формулами и неперевариваемыми датами — это отвратительное меню, пока не пожелаешь, чтобы книги, наука и ты сам были погребены на дне морском.

Наконец настает страшный час, и вы поистине счастливец, если чувствуете себя подготовленным и способны в нужный момент призвать к своим знаменам мысли, которые помогут вам в этом высшем усилии. Слишком часто случается так, что ваш трубный зов остается без ответа. Крайне сбивает с толку и раздражает, что как раз в тот момент, когда вам нужны память и тонкое чувство различения, эти способности отращивают крылья и улетают. Факты, которые вы собрали с бесконечным трудом, неизменно подкачивают в нужный момент.

«Дайте краткую характеристику Гуса и его деятельности». Гус? Кто он такой и что он сделал? Имя кажется странно знакомым. Вы шарите в своем багаже исторических фактов почти так же, как если бы искали лоскуток шелка в сундуке с тряпьем. Вы уверены, что он где-то в вашей голове, ближе к началу — вы видели его там на днях, когда искали истоки Реформации. Но где он сейчас? Вы выуживаете из памяти всякие обрывки знаний — революции, схизмы, побоища, системы правления; но Гус — где же он? Вы поражены тому количеству вещей, которые вам известны и которых нет в экзаменационном билете. В отчаянии вы берете свой багаж и вытряхиваете всё подряд, и там в углу обнаруживается ваш человек, безмятежно погруженный в собственные мысли, не подозревающий о катастрофе, которую он на вас навлек.

В этот момент наблюдатель сообщает, что время истекло. С чувством глубокого отвращения вы задвигаете кучу хлама ногой в угол и отправляетесь домой с головой, полной революционных планов упразднить божественное право профессоров задавать вопросы без согласия опрашиваемых.

Меня осеняет, что на последних двух-трех страницах этой главы я использовала образы, которые обратят смех против меня. Ах, вот они — смешанные метафоры, которые издевательски вышагивают передо мной, указывая на быка в посудной лавке, атакованного градом, и на пугала с бледными лицами, неисследованный вид! Пусть издеваются дальше. Эти слова столь точно передают атмосферу толпящихся, кувыркающихся идей, в которой я живу, что на этот раз я закрою на них глаза и приму нарочито серьезный вид, чтобы заявить: мои представления о колледже изменились.

Пока мои дни в Рэдклиффе были еще в будущем, они были окутаны ореолом романтики, который теперь утратили; но в ходе перехода от романтического к реальному я узнала многое из того, чего никогда бы не постигла, если бы не испробовала этот эксперимент. Одно из приобретений — драгоценная наука терпения, которая учит нас воспринимать свое образование так, как мы воспринимаем прогулку за городом: неторопливо, с умами, гостеприимно открытыми для впечатлений самого разного рода. Такое знание незримо наполняет душу беззвучной приливной волной углубляющейся мысли. «Знание — сила». Вернее сказать, знание — это счастье, ибо обладать знанием — широким, глубоким знанием — значит отличать истинные цели от ложных, а возвышенное от низкого. Знать мысли и поступки, ознаменовавшие прогресс человечества, — значит ощущать великие удары сердца человечества сквозь века; и если человек не чувствует в этих пульсациях устремленности к небесам, он поистине глух к гармониям жизни.

ГЛАВА XXI

До сих пор я описывала события своей жизни, но еще не показала, насколько сильно зависела от книг — не только ради удовольствия и мудрости, которую они приносят всем читающим, но и ради того знания, которое другим дается через глаза и уши. Поистине книги значили в моем образовании гораздо больше, чем в образовании остальных, поэтому я вернусь к тому времени, когда начала читать.

Свой первый связный рассказ я прочла в мае 1887 года, когда мне было семь лет, и с того самого дня и по сей день я пожирала всё, что имело форму печатной страницы и попадалось в пределах досягаемости моих голодных кончиков пальцев. Как я уже говорила, в первые годы обучения я занималась нерегулярно; не читала я и по правилам.

Сначала у меня было всего несколько книг в рельефно-точечном шрифте — «азбуки» для начинающих, сборник детских рассказов и книга о Земле под названием «Наш мир». Кажется, это было всё; но я перечитывала их снова и снова, пока слова не затирались и не продавливались так, что я едва могла их разобрать. Иногда мисс Салливан читала мне, дактилируя в руку небольшие рассказы и стихотворения, которые, как она знала, я пойму; но я предпочитала читать сама, а не слушать чтение других, потому что мне нравилось снова и снова перечитывать то, что мне полюбилось.

Именно во время моей первой поездки в Бостон я по-настоящему серьезно начала читать. Мне разрешалось проводить часть каждого дня в библиотеке Института, бродить от шкафа к шкафу и снимать с полок любую книгу, до которой дотягивались пальцы. И я читала, понимала ли я хоть одно слово из десятка или два слова на страницу. Сами слова завораживали меня; но я не отдавала себе сознательного отчета в том, что читала. Тем не менее мой разум в тот период, должно быть, обладал большой восприимчивостью, поскольку он удержал множество слов и целых предложений, смысл которых был мне совершенно неведом; и впоследствии, когда я начала говорить и писать, эти слова и предложения всплывали совершенно естественно, так что мои друзья удивлялись богатству моего словарного запаса. Должно быть, я читала фрагменты многих книг (в те ранние дни я, кажется, никогда не дочитывала ни одной книги до конца) и множество стихов вот так, без полного понимания, пока не открыла для себя «Маленького лорда Фантлероя», который стал первой сколько-нибудь значительной книжкой, прочитанной мной осознанно.

Однажды учительница застала меня в углу библиотеки за изучением страниц «Алой буквы». Мне тогда было около восьми лет. Я помню, она спросила, нравится ли мне крошка Перл, и объяснила некоторые слова, которые меня озадачили. Затем она сказала, что у нее есть прекрасная история про маленького мальчика, которая, она уверена, понравится мне больше, чем «Алая буква». Книга называлась «Маленький лорд Фантлерой», и она пообещала почитать ее мне следующим летом. Но к рассказу мы приступили только в августе; первые недели моего пребывания на морском берегу были настолько наполнены открытиями и восторгом, само существование книг вылетело у меня из головы. Затем моя учительница уехала навестить друзей в Бостон, оставив меня на короткое время.

Когда она вернулась, чуть ли не первым нашим делом стало чтение повести «Маленький лорд Фантлерой». Я отчетливо помню время и место, когда мы читали первые главы этой увлекательной детской истории. Столкнулся теплый августовский полдень. Мы сидели вместе в гамаке, подвешенном между двумя суровыми соснами на небольшом расстоянии от дома. Мы быстро разделались с мытьем посуды после обеда, чтобы у нас было как можно больше времени на чтение. Когда мы спешили по высокой траве к гамаку, вокруг нас роились кузнечики и цеплялись за нашу одежду, и я помню, что учительница наотрез отказалась садиться, пока не смахнет их всех, что показалось мне излишней тратой времени. Гамак был усыпан сосновыми иголками, поскольку им не пользовались в отсутствие учительницы. Теплое солнце освещало сосны, вытягивая наружу весь их аромат. Воздух был мягким, с примесью морского соленого запаха. Перед началом чтения мисс Салливан объяснила мне то, что, как она знала, я не пойму, а по мере чтения объясняла незнакомые слова. Сначала было много незнакомых слов, и чтение постоянно прерывалось; но как только я полностью уяснила ситуацию, я настолько жадно и всецело погрузилась в повествование, что перестала замечать отдельные слова, и, боюсь, я нетерпеливо выслушивала те объяснения, которые мисс Салливан считала необходимыми. Когда ее пальцы устали настолько, что не могли выговорить ни слова, я впервые остро ощутила всю глубину своей ущербности. Я взяла книгу в руки и попыталась ощутить буквы с таким исступленным рвением, какого никогда не забуду.

Впоследствии по моей горячей просьбе мистер Анагнос велел изготовить рельефное издание этой книги, и я перечитывала ее снова и снова, пока почти не выучила наизусть; и на протяжении всего моего детства «Маленький лорд Фантлерой» оставался моим милым и нежным спутником. Я привела эти подробности рискуя показаться скучной, потому что они представляют собой столь яркий контраст с моими смутными, изменчивыми и запутанными воспоминаниями о более раннем чтении.

С «Маленького лорда Фантлероя» я веду отсчет моего подлинного интереса к книгам. В течение следующих двух лет я прочитала много книг дома и во время поездок в Бостон. Я не могу припомнить их все и то, в каком порядке их читала; но я знаю, что среди них были «Греческие герои», «Басни» Лафонтена, «Книга чудес» Готорна, «Библейские рассказы», «Шекспировские рассказы» Лэмба, «История Англии для детей» Диккенса, «Тысяча и одна ночь», «Швейцарская семья Робинзонов», «Путешествие Пилигрима в Небесную страну», «Робинзон Крузо», «Маленькие женщины» и «Хейди» — прекрасная маленькая повесть, которую я впоследствии прочла по-немецки. Я читала их в перерывах между учебой и играми с неуклонно углубляющимся чувством удовольствия. Я не изучала и не анализировала их — я не знала, хорошо ли они написаны; я никогда не задумывалась о стиле или авторстве. Они складывали свои сокровища к моим ногам, и я принимала их так, как мы принимаем солнечный свет и любовь наших друзей. Я любила «Маленьких женщин», потому что они давали мне ощущение родства с видящими и слышащими мальчиками и девочками. При всей ограниченности моей жизни во многих отношениях, мне приходилось искать между обложками книг вести о мире, лежавшем за пределами моего собственного.

Меня не особенно тронуло «Путешествие Пилигрима в Небесную страну», которое я, кажется, не дочитала, и не увлекли «Басни». «Басни» Лафонтена я впервые прочла в английском переводе и получала от них удовольствие лишь вполсилы. Позже я перечитала книгу по-французски и обнаружила, что, несмотря на яркие словесные картины и удивительное владение языком, она мне не стала нравиться больше. Не знаю почему, но истории, в которых животные говорят и действуют подобно людям, никогда не привлекали меня особенно сильно. Нелепые карикатуры на животных заслоняют для меня мораль.

Кроме того, Лафонтен редко, если вообще когда-либо, апеллирует к нашему высшему нравственному чувству. Самые высокие струны, которых он касается, — это разум и себялюбие. Через все басни красной нитью проходит мысль о том, что человеческая мораль проистекает исключительно из эгоизма, и если этот эгоизм направляется и сдерживается разумом, то неизбежно последует счастье. Что ж, насколько я могу судить, себялюбие — это корень всего зла; но, конечно, я могу ошибаться, ибо у Лафонтена было гораздо больше возможностей наблюдать за людьми, чем у меня когда-либо будет. Я возражаю не столько против циничных и сатирических басней, сколько против тех, в которых важнейшие истины преподаются обезьянами и лисицами.

Но я люблю «Книгу джунглей» и «Диких животных, которых я знал». Я испытываю подлинный интерес к самим животным, потому что они настоящие животные, а не карикатуры на людей. Сочувствуешь их привязанностям и ненависти, смеешься над их комедиями и плачешь над их трагедиями. А если они и преподносят мораль, то столь тонко, что мы этого даже не осознаем.

Мой разум естественно и радостно открылся восприятию античности. Греция, древняя Греция, обладала для меня таинственным очарованием. В моем воображении языческие боги и богини все еще ходили по земле и беседовали лицом к лицу с людьми, и в сердце я тайком воздвигала алтари тем, кого любила больше всего. Я знала и любила все племя нимф, героев и полубогов — нет, не совсем всех, ибо жестокость и жадность Медеи и Ясона были слишком чудовищны, чтобы их простить, и я часто удивлялась, почему боги позволяли им творить зло, а потом наказывали за грехи. И эта загадка до сих пор не разрешена. Я часто думаю о том, как

Молчит Всевышний средь невзгод, Пока Грех ухмылкой полнит дом времен.

Именно «Илиада» сделала Грецию моим раем. История Трои была мне знакома еще до того, как я прочла ее в оригинале, и поэтому у меня не возникло больших затруднений заставить греческие слова отдать свои сокровища после того, как я миновала пограничье грамматики. Великая поэзия, написанная по-гречески или по-английски, не нуждается ни в каком ином толкователе, кроме откликающегося сердца. О, если бы сонмы тех, кто делает великие произведения поэтов отвратительными посредством своего анализа, навязывания смыслов и кропотливых комментариев, усвоили эту простую истину! Чтобы понять и оценить прекрасное стихотворение, вовсе не обязательно уметь определять каждое слово, называть его главные формы и грамматическую роль в предложении. Я знаю, что мои ученые профессора нашли в «Илиаде» гораздо больше богатств, чем когда-либо найду я; но я не алчна. Я довольна тем, что другие мудрее меня. Но при всех своих обширных и глубоких познаниях они не могут измерить свое наслаждение этим великолепным эпосом, как и я свое. Читая лучшие места «Илиады», я ощущаю душевное чувство, возносящее меня над узкими, тесными обстоятельствами моей жизни. Мои физические ограничения забыты — мой мир устремлен ввысь, долгота, широта и размах небес принадлежат мне!

Мое восхищение «Энеидой» не столь велико, но оно от этого не менее реально. Я читала ее по возможности без помощи словаря и примечаний и всегда люблю переводить те эпизоды, которые нравятся мне больше всего. Словесная живопись Вергилия порой удивительна; но его боги и люди движутся сквозь сцены страстей, борьбы, жалости и любви подобно изящным фигурам в елизаветинской маске, тогда как в «Илиаде» они делают три прыжка и продолжают петь. Вергилий безмятежен и прекрасен, как мраморный Аполлон при лунном свете; Гомер — прекрасный, живой юноша под ярким солнцем с ветром в волосах.

Как легко летать на бумажных крыльях! Путь от «Греческих героев» до «Илиады» не был однодневным путешествием и не казался сплошным удовольствием. Можно было много раз объехать вокруг света, пока я брела своим томительным путем через лабиринт грамматик и словарей или попадала в те страшные ловушки под названием «экзамены», расставленные школами и колледжами на смущение ищущих знания. Полагаю, этот вариант «Путешествия пилигрима» оправдывал себя конечной целью; но мне он казался бесконечным, несмотря на приятные сюрпризы, подстерегавшие меня время от времени на поворотах дороги.

Я начала читать Библию задолго до того, как смогла ее понять. Теперь мне кажется странным, что было время, когда мой дух оставался глух к ее чудесным гармониям; но я отлично помню дождливое воскресное утро, когда, не имея чем заняться, я умоляла кузину почитать мне историю из Библии. Хотя она не думала, что я пойму, она принялась дактилировать мне историю Иосифа и его братьев. Почему-то это меня не увлекло. Непривычный язык и повторения делали рассказ нереальным и далеким, в земле Ханаанской, и я заснула и убрела в страну Сна задолго до того, как братья пришли с разноцветной одеждой в шатер Иакова и солгали свою злую ложь! Я не могу понять, почему греческие мифы были столь очаровательны для меня, а библейские истории — столь лишены интереса, разве что потому, что в Бостоне я познакомилась с несколькими греками и вдохновилась их энтузиазмом по поводу историй их родины; тогда как я не встретила ни единого еврея или египтянина и потому заключила, что они не более чем варвары, а рассказы о них, вероятно, вымышлены, каковое предположение и объясняло повторения и странные имена. Как ни странно, мне никогда не приходило в голову называть «странными» греческие отчества.

Но как описать те великолепия, которые я впоследствии открыла в Библии? Годами я читаю ее с неуклонно расширяющимся чувством радости и вдохновения; и я люблю ее так, как не люблю никакую другую книгу. И все же в Библии есть многое, против чего восстает каждый инстинкт моего существа, столь многое, что я сожалею о необходимости, вынудившей меня читать ее от корки до корки. Не думаю, что те знания об истории и источниках Библии, которые я приобрела, окупают те неприятные детали, внимание к которым она навязывала. Со своей стороны, я разделяю желание мистера Хауэллса, чтобы литература прошлого была очищена от всего безобразного и варварского в ней, хотя я точно так же, как и любой другой, возражала бы против ослабления или искажения этих великих произведений.

Есть нечто впечатляющее, пугающее в простоте и страшной прямоте книги Есфирь. Могло ли быть что-то более драматичное, чем сцена, в которой Есфирь предстает перед своим грозным господином? Она знает, что ее жизнь в его руках; защитить ее от его гнева некому. И все же, поборов женский страх, она приближается к нему, движимая благороднейшим патриотизмом, имея лишь одну мысль: «Если погибну — погибну, но если буду жить — будет жить мой народ».

А история Руфи — какая она восточная! И в то же время насколько жизнь этих простых сельских жителей отличается от жизни персидской столицы! Руфь столь верна и кротка сердцем, что мы не можем не полюбить ее, когда она стоит с жнецами среди колышущейся пшеницы. Ее прекрасный, самоотверженный дух сияет яркой звездой в ночи темной и жестокой эпохи. Любовь, подобная любви Руфи, любовь, способная подняться над конфликтующими вероучениями и глубоко укоренившимися расовыми предрассудками, трудно отыскать во всем мире.

Библия внушает мне глубокое, утешительное чувство, что «видимое временно, а невидимое вечно».

Я не помню времени, с тех пор как способна любить книги, когда бы я не любила Шекспира. Я не могу точно сказать, когда начала читать «Рассказы о Шекспире» Лэмба; но я знаю, что сначала читала их с детским пониманием и детским удивлением. Больше всего на меня, кажется, произвел впечатление «Макбет». Одного прочтения было достаточно, чтобы навсегда запечатлеть в моей памяти каждую деталь этой истории. Долгое время призраки и ведьмы преследовали меня даже в Стране Снов. Я видела, отчетливо видела кинжал и маленькую белую руку леди Макбет — это ужасное пятно было для меня столь же реальным, сколь и для убитой горем королевы.

«Короля Лира» я прочла вскоре после «Макбета», и я никогда не забуду чувство ужаса, охватившее меня в сцене, где Глостеру выкалывают глаза. Меня объял гнев, мои пальцы отказывались двигаться, я просидела неподвижно одно долгое мгновение, кровь пульсировала в висках, и вся ненависть, на которую способно дитя, сосредоточилась в моем сердце.

Должно быть, я познакомилась с Шейлоком и Сатаной примерно в одно и то же время, так как эти два персонажа долго ассоциировались у меня в сознании. Я помню, что сочувствовала им. Я смутно чувствовала, что они не могли быть хорошими, даже если бы захотели, потому что никто, казалось, не хотел им помочь или дать им честный шанс. Даже сейчас я не могу заставить свое сердце осудить их окончательно. Бывают моменты, когда я чувствую, что Шейлоки, Иуды и даже дьявол — это сломанные спицы в великом колесе добра, которое в свое время будет исцелено.

Кажется странным, что мое первое знакомство с Шекспиром оставило во мне столько неприятных воспоминаний. Светлые, кроткие, фантастические пьесы — те, что я больше всего люблю теперь, — судя по всему, не произвели на меня впечатления поначалу, возможно, потому, что они отражали привычный солнечный свет и радость детской жизни. Но «нет ничего более капризного, чем память ребенка: что она удержит, а что потеряет».

С тех пор я много раз читала пьесы Шекспира и знаю части из них наизусть, но не могу сказать, какая из них мне нравится больше всего. Мой восторг перед ними столь же разнообразен, как и мои настроения. Маленькие песенки и сонеты имеют для меня такой же свежий и удивительный смысл, как и драмы. Но при всей моей любви к Шекспиру часто бывает тяжким трудом вычитывать в его строках те смыслы, которые придали им критики и комментаторы. Я пыталась запоминать их трактовки, но они удручали и раздражали меня; поэтому я заключила с собой тайный договор больше этого не делать. Этот договор я нарушила только что, изучая Шекспира под руководством профессора Китреджа. Я знаю, что в Шекспире и в мире есть много такого, чего я не понимаю; и я рада видеть, как завеса за завесой постепенно поднимается, открывая новые сферы мысли и красоты.