«История моих boyhood and youth»

Пестрая толпа поселенцев вокруг нас представляла собой благодатное поле для наблюдения за представителями нашей собственной расы. Мы зорко подмечали их поведение, различия в их религии, морали и в том, как они добывали средства к существованию на одинаковой почве в одинаковых общих условиях; как они защищались от непогоды; как на них влияли новые доктрины и старые, увиденные в новом свете в проповедях, лекциях, дебатах, при воспитании детей и т. д., и как они относились к индейцам — тем первым поселенцам и хозяевам земли, на которой возникали фермы.

Я хорошо помню, как отец обсуждал со шотландским соседом, неким мистером Джорджем Мейром, индейский вопрос о законном владении землей. Мистер Мейр заметил как-то, что жалко видеть, как несчастных индейцев — детей природы, живущих за счет естественных даров земли, охоты, рыбалки и даже обработки небольших кукурузных полей на самых плодородных участках, — теперь грабят и безжалостно сгоняют во все более тесные пределы чуждые расы, которые лишают их средств к существованию. Отец ответил, что уж конечно вряд ли входило в намерения Бога позволять индейцам бродяжничать и охотиться по столь плодородной стране и вечно удерживать ее в непродуктивном диком состоянии, в то время как шотландские, ирландские и английские фермеры могли извлечь из нее гораздо большую пользу. Там, где индейцу требовались тысячи акров для его семьи, эти же акры в руках трудолюбивых, богобоязненных фермеров прокормили бы в десять или сто раз больше людей гораздо более достойным образом, помогая в то же время распространению Евангелия.

Мистер Мейр возражал, что подобное земледелие, какое практиковали наши первые иммигранты, во многом было грубым и изобиловало ошибками по незнанию; однако, сколь бы грубым оно ни было и как бы плохо ни обрабатывалось большинство наших висконсинских ферм неискусными, неопытными поселенцами, которые в старых странах были торговцами, ремесленниками и слугами, понравится ли нам самим, если специально подготовленные и образованные фермеры выгонят нас из наших домов и ферм, какими бы они ни были, используя тот же аргумент: будто Бог никогда не мог предназначать таких невежественных, нерентабельных, разорительных фермеров, какими были мы, для владения землей, на которой ученые фермеры могли бы выращивать с каждого акра в пять или десять раз больше нашего? И я хорошо помню, как думал, что на стороне мистера Мейра была более сильная позиция в споре. Тогда мне казалось, что, какими ни был бы конечный исход, на данном этапе борьбы это был лишь пример правила силы, где почти или совсем не думали о праве или благе ближнего, если тот оказывался слабее; что «пусть берет тот, у кого есть власть, и пусть держит тот, кто может», как говорит Вордсворт о мародерствующих шотландских горцах.

Многие из наших старых соседей трудились в поте лица, корпели и надрывались до самой могилы за годы до своего естественного смертного часа, добывая средства к существованию на четверти секции земли и смутно пытаясь разбогатеть, в то время как хлеб и одежду можно было бы безмятежно добыть на меньшей чем четверти этой земли и высвободить время для более близкого знакомства с Богом.

Меня поставили за плуг в двенадцать лет, когда моя голова едва возвышалась над рукоятками, и долгие годы мне приходилось выполнять бо́льшую часть пахоты. Для столь маленького мальчика это была тяжелая работа; тем не менее, с меня требовали такой же хорошей пахоты, как со взрослого, и очень скоро мне пришлось стать хорошим пахарем, вернее, мальчиком-пахарем. Никто не умел провести борозду прямее. Первые несколько лет работа была особенно тяжелой из-за древесных пней, от которых приходилось уворачиваться. Позже все пни выкопали и вырубили, чтобы уступить место жнейке Маккормика, и поскольку я оказался лучшим дровосеком и корчевателем пней, почти все это досталось мне. Это была унылая, тяжелая работа — целыми днями стоять на коленях, высекая эти прочные дубовые и гикориевые пни глубоко под вершинами мощных корней. Некоторые из них, хотя, к счастью, немногие, были два фута и более в диаметре.

И поскольку я был старшим мальчиком, бо́льшая часть всей прочей тяжелой фермерской работы вполне естественно пала на меня. Мне приходилось колоть колья для длинных рядов зигзагообразных за P. Деревья, достаточно прямые и высокие, чтобы из них получалось одно или два бревна длиной в десять футов, шли на колья; остальные, слишком сучковатые или косослойные, пускали на срубы и заборы из дровяного леса. Изготовление кольев было тяжелым трудом и требовало немалого мастерства. Бывало, я нарезал и раскалывал по сотне в день из нашего низкорослого, сучковатого дубового леса, размахивая топором и тяжелой киянкой, зачастую с садками на руках, с раннего утра и до ночи. Отец не преуспел в роли изготовителя кольев. Попробовав поработать со мной день-другой, он в отчаянии переложил все это на меня. Мне это даже нравилось, потому что я гордился своим умением и старался верить, что я такой же крепкий, как и древесина, которую я колол, хотя эта и другая тяжелая работа затормозили мой рост и заслужили мне прозвище «недомерок в семье».

В те ранние дни, задолго до того, как нам на помощь пришли великие трудосберегающие машины, почти все, что было связано с выращиванием пшеницы, изобиловало изнурительным трудом: скашивание жнейкой в долгие потные собачьи дни, сгребание и вязание в снопы, укладка в скирды, молотьба — и мне часто казалось, что наш яростный, сверхпроизводительный способ добывания зерна из земли слишком тесно связан с копанием могил. Насущный хлеб, прекрасный от природы, то и дело наводил на мысль о лопате могильщика. Мужчины и мальчики, а в те дни даже женщины и девочки, валились с ног во время жатки. Толстые худели, а худые худели еще сильнее, в то время как румяные щеки, привезенные из Шотландии и других прохладных стран из-за моря, бледнели до желтизны, как пшеница. Все мы стали рабами из-за порока чрезмерного трудолюбия. То же самое в большой степени касалось заготовки сена для содержания скота и лошадей в течение долгих зим. Нас будили в четыре утра и редко укладывали спать раньше девяти, создавая знойный, кипучий семнадцатичасовый день, нагруженный тяжелой работой, в то время как я был всего лишь маленьким, заросшим и отставшим в росте мальчиком; а несколько лет спустя моим братьям Дэвиду и Дэниелу и моим старшим сестрам пришлось вынести примерно столько же, сколько и мне. В страдные собачьи дни, ночи и утра, когда мы поднимались с наших липких постелей, хлопчатобумажные рубахи прилипали к спинам, промокшие от пота не хуже купальных костюмов пловцов, и оставались такими все долгие, изнуряющие дни. При косьбе и скашивании жнейкой — самой изнурительной из всех сельхозработ — я усугублял положение глупым стремлением опередить батраков. Ни единого предостерегающего слова не было сказано об опасностях переутомления. Напротив, даже будучи больными, мы были привязаны к своим обязанностям до тех пор, пока могли стоять на ногах. Как-то раз во время жатки я заболел свинкой и не мог глотать никакую пищу, кроме молока, но этому не позволяли служить причиной поблажек, и я брел шатаясь от слабости и порой падая лицом вниз среди снопов. Лишь однажды мне разрешили покинуть поле во время жатки — когда меня сразило воспаление легких. Я неделями лежал задыхаясь, но шотландцев трудно убить, и я выкарабкался. Никакого врача не звали, ибо отец был энтузиастом и всегда говорил и верил, что Бог и тяжелый труд — лучшие лекари безо всяких оговорок.

Никто из наших соседей не был столь чрезмерно трудолюбив, как отец, хотя почти все шотландцы, англичане и ирландцы работали слишком тяжело, пытаясь обустроить хорошие дома и скопить достаточно денег для безбедной независимости. За исключением небольших огородов, мало кто из них владел землей на родине. Здесь их жажда земли была удовлетворена, и они, естественно, гордились своими фермами и старались содержать их такими же аккуратными, чистыми и ухоженными, как сады. Добиться этого без средств на найм работников было невозможно. Вокруг аккуратных бревенчатых или каркасных домов сажали цветы; скотные дворы, зернохранилища и т. д. содержались почти в таком же аккуратном порядке, как и жилища, а изгороди и кукурузные рядки были безупречно прямыми. Но каждый нескошенный сорняк удручал их; точно так же удручал каждый несобранный колос и все то, что терялось из-за птиц и гоферов; и эта излишняя заботливость порождала бесконечную работу и тревоги.

Что до денег, то долгие годы их в округе было до обидного мало для кого бы то ни было. Яйца продавались по шесть центов за дюжину в обмен на товары, а пятицентовый ситец менялся по двадцать пять центов за ярд. Пшеница стоила пятьдесят центов за бушель в обмен на товары. Чтобы выручить за нее наличные до постройки Портиджской железной дороги, ее приходилось везти в Милуоки, за сто миль отсюда. С другой стороны, еды было вдоволь: яйца, цыплята, свиньи, скот, пшеница, кукуруза, картофель, превосходные огородные овощи и в качестве деликатеса — удивительные дыни. Ни одна другая дикая страна из всех мне известных не оказывала столь радушного приема бедным иммигрантам. По прибытии весной можно было построить бревенчатый дом, вспахать несколько акров, засадить нетронутую дернину кукурузой, картофелем и т. д. и вырастить достаточно, чтобы семья безбедно жила в самый первый год; а дикое сено для коров и волов в изобилии росло на многочисленных лугах. Американские поселенцы мудро довольствовались меньшими полями и меньшим количеством всего остального, отсиживались в домах в изнурительно жаркую или холодную погоду, отдыхали, когда уставали, уходили на рыбалку и охоту в самые благоприятные часы и сезоны дня и года, собирали орехи и ягоды и вообще безмятежно принимали все блага, которые предлагала плодородная глушь.

После восьми лет этой унылой работы по расчистке фермы Фоунтин-Лейк, ее огораживанию и приведению в идеальный порядок, постройке каркасного дома и необходимых хозяйственных построек для скота и лошадей — после того как все это было победоносно завершено и нам посчастливилось спастись живыми — отец купил полсекции целинной земли примерно в четырех или пяти милях к востоку и начал всё сначала: расчищать, огораживать и распахивать новые поля для новой фермы, удваивая всю эту калечащую, душу раздирающую рубку леса, корчевание корней, выкапывание пней, колку кольев, строительство заграждений, амбаров, домов и так далее.

К этому времени я научился управлять плугом для подъема целины. Большинство этих плугов были очень большими, они переворачивали пласты земли шириной от восемнадцати дюймов до двух футов и тянулись четырьмя или пятью парами волов. Их использовали только для первой пахоты — при поднятии целинной дернины, сплетенной в тугую массу главным образом веревкоподобными корнями многолетних трав, усиленными стержневыми корнями дубовых и гикориевых кустарников, называемых «корневищами кустарника» (grubs), некоторые из которых были старше века и достигали четырех-пяти дюймов в диаметре. При самой тяжелой пахоте на самой сложной почве эти корневища, как говорили, росли так же густо, как шерсть на собачьей спине. Находясь в хорошем состоянии, плуг резал и переворачивал эти корневища так, будто вековая древесина была мягкой, как мякоть моркови и репы; но если плуг был отрегулирован плохо, корневища немедленно выбрасывали его из земли. Крепкий шотландец-горец, наш сосед, чей плуг был не в порядке и который не умел его настраивать, тщетно пытался удержать его в земле одной лишь силой, в то время как его сын, погонявший и весело понукавший волов, ободряюще кричал: «Держи ее, батько! Держи ее!»

«Но как, черт побери, мне держать ее, когда она не желает оставаться в земле?» — отвечал его вспотевший отец, задыхаясь на каждом слове. Напротив, при остро заточенных и тщательно отрегулированных лемехе и ноже плуг, вместо того чтобы шарахаться от каждого корневища и выскакивать наружу, шел прямо вперед без необходимости направлять его или удерживать, и вгрызался в почву так крепко, что его едва удавалось вытащить в конце борозды.

Наш пахотный плуг переворачивал пласт земли шириной в два фута, и на нашей лучшей почве, где дерн был самым тугим, он держался настолько крепко, что в конце поля моему брату, погонявшему волов, приходилось приходить мне на помощь, чтобы опрокинуть его на бок для разворота вокруг конца полосы; и мне стоило немалых трудов поставить его обратно. Но я научился содержать этот плуг в таком порядке, что, начав новую борозду, я обычно ехал на перекладине между ручками, удобно уперевшись ногами в грядиль, безо всякой необходимости подправлять или направлять его на всем протяжении поля, если только не приходилось объезжать пень, ибо он пропиливал самые крупные корневища, даже не дрогнув.

Рост этих корневищ был мне интересен. Когда желудь или орех гикори пускал свой первый побег первого сезона длиной в несколько дюймов, его сжигали осенние травяные пожары; но корень продолжал цепляться за жизнь, образовывал мозоль над раной и следующей весной выпускал один или несколько побегов. Следующей осенью эти новые побеги выгорали, но корень и омозоленная верхушка на уровне поверхности почвы продолжали расти и выпускать новые побеги; и так почти каждый год до глубокой старости — вероятно, далеко за сто лет, — в то время как верхушки, которые при естественном ходе вещей стали бы высокими широковершинными деревьями, оставались лишь жалкими побегами возрастом редко более двух лет. Таким образом земля оставалась открытой, как прерия, имея лишь по пять-шесть деревьев на акр, которым посчастливилось спастись от огня благодаря тому, что они выросли на обнаженном участке у входа в лисью или барсучью нору либо между редкими кустиками травы на самой бедной песчаной почве.

Однородно богатая почва прерий Иллинойса и Висконсина давала столь густой и высокий травостой для пожаров, что на ней не могло выжить ни одно дерево. Если бы не пожары, эти прекрасные прерии, составлявшие столь заметную особенность местности, были бы покрыты густейшими лесами. Как только дубовые редколесья в нашем районе были заселены, а фермеры пресекли беглые травяные пожары, корневища выросли в деревья и образовали высокие заросли, столь густые, что сквозь них было трудно пройти, и всякий след солнечных «редколесий» исчез.

ДОМ В ХИКОРИ-ХИЛЛ, ПОСТРОЕННЫЙ В 1857 ГОДУ

Свою вторую ферму мы назвали Хикори-Хилл из-за обилия прекрасных деревьев гикори и пологого пологого склона, ведущего к ней. По сравнению с фермой Фоунтин-Лейк она располагалась высоко и сухо. Земля была лучше, но на ней не было незамерзающей воды — ни родника, ни ручья, ни луга, ни озера. Пришлось выкопать колодец глубиной девять футов, причем всюду, за исключением первых десяти футов или около того, — в мелкозернистом песчанике. Добравшись до песчаника, отец по совету человека, работавшего на рудниках, попытался взорвать породу; однако из-за отсутствия навыков взрывные работы шли очень медленно, и отец решил поручить всю работу мне — с помощью каменщицких зубил, что было долгой, тяжелой и довольно опасной задачей. Мне приходилось сидеть скорчившись в пространстве диаметром около трех футов и изо дня в день, неделями и месяцами, с раннего утра до темноты утомительно тюкать тяжелым молотком и зубилами. Утром отец и Дэвид опускали меня в деревянной бадье на вороте, вытаскивали обломки породы, оставшиеся с ночи, после чего уходили на полевые работы и оставляли меня до полудня, когда поднимали меня наверх к обеду. После обеда меня немедленно опускали обратно, скопившиеся за утро осколки убирали с дороги, и меня оставляли до вечера.

Однажды утром, когда эта тоскливая скважина была глубиной около восьмидесяти футов, моя жизнь чуть не оборвалась в смертоносном удушливом газе — углекислоте, скопившейся на дне за ночь. Вместо того чтобы расчистить обломки, как обычно, когда меня опустили на дно, я закачался из стороны в сторону и начал падать под воздействием яда. Отец, встревоженный тем, что я не издаю никаких звуков, крикнул: «Что тебя так задерживает?», но ответа не получил. Как раз в тот момент, когда я оседал к стенке устья, мне посчастливилось заметить ветку крупноплодного дуба, свешивавшуюся над устьем шахты. Это внезапно привело меня в чувство, и в ответ на взволчанные крики отца я слабо пробормотал: «Вытащите меня». Но когда он начал поднимать меня, то обнаружил, что меня нет в бадье, и в диком ужасе закричал: «Лезь! Залезай в бадью и держись! Держись!» Каким-то образом мне удалось забраться в бадью, и это все, что я помню до тех пор, пока меня не вытащили наверх, тяжело хватающего ртом воздух.

Один из наших ближайших соседей, каменщик и горняк по имени Уильям Данкан, пришел навестить меня и, выслушав подробности происшествия, торжественно произвел: «Ну, Джонни, просто милость Божья, что ты жив. Многих моих товарищей я видел мертвыми от удушливого газа, но никого из тех, кого я видел или о ком слышал, смерть не подстерегала так близко, как тебя, и никому не удавалось спастись без посторонней помощи». Мистер Данкан научил отца бросать воду вниз по стволу для поглощения газа, а также сбрасывать пучок хвороста или сена на легкой веревке, опуская его снова и снова, чтобы доставлять чистый воздух и взбалтывать яд. Когда через день-два я оправился от шока, отец снова опустил меня на работу, предварительно проявив осторожность: проверив воздух свечой и хорошенько взбудоражив его пучком хвороста и сена. Изнурительное долбление молотком и зубилом возобновилось, как прежде, разве что медленнее, пока на глубине девятидесяти футов я наконец не наткнулся на прекрасную, мощную струю воды. Постоянная капля камень точит. То же делает и постоянное скалывание, попутно истощая и самого скалывальщика. Отец не провел в этом колодце ни единого часа. Он доверился мне в том, чтобы выкопать его ровно по отвесу, и я сделал это, соорудил над ним прекрасную крытую верхушку и подвесил два окованных железом ведра, из которых мы все пили долгие дни.

Медоносная пчела появилась в Америке задолго до того, как мы, мальчишки, прибыли сюда, но прошло несколько лет, прежде чем мы заметили хоть одну на нашей ферме. Появление медоносной пчелы в цветущей Америке стало великой эпохой в истории пчеловодства. Это сладкое жужжащее создание, компаньон и друг цветов, ныне распространено на большей части континента, наполняя бесчисленные дупла в скалах и деревьях медом, а также миллионы ульев, подготовленных для них пчеловодами, которые содержат и пасут свои стада сладких крылатых животных, подобно тому как пастухи стерегут овец, — очаровательное занятие, «подобное управлению солнечными лучами», как выразился Торо. Индейцы называют медоносную пчелу мухой белого человека; и хотя они уже давно были знакомы с несколькими видами шмелей, дававших больше или меньше меда, как же изумлены они были, когда обнаружили, что в дуплах деревьев, где раньше находили лишь енотов или белок, теперь роятся бурые мухи, запечатавшие по пятьдесят или даже сто фунтов меда в прекрасных сотах. Обладая острым охотничьим чутьем, они, конечно же, быстро усвоили повадки маленьких бурых иммигрантов и лучшие способы выслеживать их сладкие жилища, как бы хорошо те ни были спрятаны. В первые несколько лет на нашей ферме их никто не видел, хотя мы иногда слышали, как отцовские батраки толкуют о «нахождении пчелиных линий». Никто из нас, мальчишек, никогда не находил пчелиного дерева и не пытался отыскать его примерно до десятого года нашей жизни в лесах. На ферме Хикори-Хилл есть гряда моренового происхождения, довольно сухая, но изобилующая золотарниками и астрами множества видов, на которой мы видели пчел, кормящихся поздней осенью как раз тогда, когда их ульи были полны меда; и однажды, когда я уже стал совершеннолетним и сам себе хозяином, мне пришло в голову, что я должен попытаться найти пчелиное дерево. Я сделал небольшую коробочку длиной около шести дюймов и глубиной и шириной по четыре дюйма; купил полфунта меда, отправился на холм с золотарником, смахнул пчелу в коробку и закрыл ее. В крышке было вставлено стеклышко, так что я мог видеть, когда пчела напьется меду вдоволь и будет готова лететь домой. Сначала она металась вокруг, пытаясь выбраться, но, почуяв запах меда, казалось, забыла обо всем остальном, и пока она пировала, я отнес коробку и небольшой остроконечный колышек на открытое место, где мог оглядеться вокруг, воткнул колышек в землю и водрузил коробок на его плоский верх. Когда я посчитал, что маленькая лакомка уже наелась досыта, я открыл коробок, но она вовсе не спешила улетать. Она медленно выползла на край коробки, задержалась на минуту-другую, очищая ножки, которые стали липкими от меда, и когда взлетела, то вместо того, чтобы взять так называемую прямую линию («пчелиную линию») к дому, зажужжала вокруг коробки и детально осмотрела ее, словно пытаясь запечатлеть в памяти ее четкий образ, чтобы узнать ее при возвращении за новой порцией, после чего покружила на небольшом расстоянии, словно выискивая ориентиры. Я оказался ближайшим предметом, и вдумчивая труженица пожужжала перед моим лицом, пристально разглядывая меня, а затем взлетела на верхушку дуба на краю открытой площадки, в центре которой стояла медовая коробочка. Зорко следя за ней, после минуты или двух отдыха или чистки крыльев, я увидел, как она полетела широкими кругами вокруг верхушек деревьев, ближайших к коробке с медом, и, по-видимому убедившись в чем-то, взяла прямую линию на улей. Посмотрев вдоль линии полета, я увидел, что так называемая прямая линия — это вовсе не абсолютно прямая линия, а в целом прямая линия, состоящая из множества легких, колеблющихся боковых изгибов. Выбрав направление как можно точнее, я стал ждать и наблюдать. Через несколько минут, пожалуй, через десять, я с удивлением увидел, что эта пчела прибыла к концу нависающей ветви упомянутого выше дуба, словно это была первая точка, закрепленная в ее памяти как надежная опора при возвращении к медовой коробке. С верхушки дерева она направилась прямо к моей голове, оттуда — прямо к коробке, влетела без малейшего колебания, наполнила брюшко и отправилась в путь после тех же предварительных процедур приведения в порядок и пеленгации, что и раньше. Затем я приложил особые усилия, чтобы точно зафиксировать курс, дабы суметь проследить его до улья. Однако перед этим я поставил эксперимент, чтобы проверить справедливость моего предположения о том, что маленькое насекомое находит дорогу обратно к коробке, фиксируя в памяти ориентиры. Пока ее не было, я взял коробочку с медом и поставил ее на колышек в нескольких ярдах от прежнего места, после чего встал рядом, наблюдая. Через несколько минут я увидел, как пчела прилетела к своему ориентиру — нависающей ветви на верхушке дерева, — а оттуда камнем бросилась прямо в те точки пространства, которые занимали моя голова и медовая коробка, и когда хитрая маленькая сборщица меда не обнаружила там ничего, кроме пустого воздуха, она закружилась волчком, словно сбитая с толку и потерянная; и хотя я стоял с открытой медовой коробкой в пятидесяти или шестидесяти футах от прежнего места пиршества, она не смогла или, по крайней мере, не захотела ее отыскать.

Узнав общее направление на улей, я двинулся дальше в его поиски. Пройдя, пожалуй, с четверть мили, я поймал другую пчелу, которая, загрузившись, проделала ту же процедуру кружения вокруг медовой коробки, жужжа передо мной и заглядывая мне в лицо, чтобы запомнить меня; но так как соседние деревья и кусты были ей уже достаточно хорошо знакомы, она просто окинула их взглядом и стрелой умчалась без лишних приготовлений, что, по моему мнению, указывало на небольшое расстояние до улья. Я последовал за ней и очень скоро обнаружил его в нижнем бревне изгороди кукурузного поля, но какой-то счастливчик обнаружил его раньше меня и разорил. Грабители вырубили в бревне большую дыру, забрали большую часть меда и оставили бедных пчел поздней осенью, когда приближалась зима, спешно собирать весь доступный мед с последних цветов, чтобы избежать голодной смерти зимой.

VII

ЗНАНИЯ И ИЗОБРЕТЕНИЯ

Жажда знаний — Книги в долг — Родительское сопротивление — Вырванные моменты — Ранний подъем как выход из затруднений — Погребная мастерская — Изобретения — Машина для раннего подъема — Необычные часы — Гигрометры и т. д. — Совет соседа.

Я выучил арифметику в Шотландии, совершенно не понимая ее суть, хотя правила знал наизусть. Но когда мне было около пятнадцати или шестнадцати лет, во мне проснулась жажда подлинных знаний, и я уговорил отца (который охотно позволял мне учиться при условии, что работа на ферме не будет запущена) купить мне более сложный учебник арифметики. Начав с самого начала, за одно лето я без посторонней помощи легко одолел его в короткие промежутки между окончанием обеда и дневным выходом на полевые работы — по заготовке сена и жатве, — добившись без учителя в считанные крупицы времени большего, чем за годы учебы в школе до того, как мой мозг созрел для такой работы. Затем я последовательно взялся за алгебру, геометрию и тригонометрию, добился некоторых успехов в каждой из них и повторил грамматику. Я любил читать, но отец привез из Шотландии лишь несколько религиозных книг. К счастью, кое-кто из наших соседей привез по два-ю дюжину самых разных книг, которые я брал почитать и прятал от глаз отца все до единой, за исключением религиозных. Среди них были романы Скотта, которые, как и любые другие романы, строго запрещались, но втайне пожирались с восхитительным наслаждением. Отца было легко уговорить купить «Иудейскую войну» Иосифа Флавия и «Историю Реформации» Д’Обинье, и я упорно добивался, чтобы он купил «Сравнительные жизнеописания» Плутарха — книгу, которую, как я ему говорил, все, даже набожные люди, превозносят как великое и прекрасное творение; однако он не желал иметь ничего общего со старым язычником до тех пор, пока в нашу глушь не проникли учения о мучной диете из неочищенного зерна и отказе от мяса, вызвав переполох, напоминавший френологию и вызывание духов, которые поражали столь же таинственным образом, как инфлюэнца. Тогда он счел возможным, что Плутарх может пригодиться в вопросе питания, открыв, что же ели те древние греки и римляне, чтобы стать сильными; и так мы наконец заполучили нашего славного Плутарха. «Христианский философ» Дика, одолженный у соседа, я, как мне казалось, мог рискнуть почитать в открытую, рассчитывая, что слово «Христианский» послужит защитой от его предостерегающего осуждения. Но отец уперся в слово «Философ» и процитировал библейский стих, в котором говорилось о «лжеименном знании». Тогда я рискнул выступить в защиту книги, доказывая, что мы не можем обойтись хотя бы без малой толики самых полезных видов философии.

«Да, можем, — с воодушевлением сказал он, — Библия — это единственная книга, которая вообще может понадобиться людям на всем пути от земли до небес».

«Но как, — возражал я, — мы можем найти путь на небеса без Библии, и как в старости мы сможем читать Библию без хотя бы небольшой помощи науки? Только подумай, отец, ты не можешь читать свою Библию без очков, и миллионы других людей находятся в таком же положении; а очки нельзя изготовить без знания науки об оптике».

«О! — ответил он, уловив суть рассуждения. — Всегда найдется предостаточно мирских людей, которые будут делать очки».

На это я упрямо ответил цитатой из Библии, касающейся грядущего времени, когда «все будут знать Господа, от мала до велика», и спросил: кто же тогда будет делать очки? Но он все равно возражал против чтения мной этой книги, назвал меня упрямым софистом, слишком падким до споров, и приказал вернуть ее любезному владельцу. Впрочем, позже мне удалось ее дочитать.

По вопросу о питании отец настаивал на том, что сторонники растительной диеты правы, поскольку наши зубы недвусмысленно показывали, что они созданы для фруктов и злаков, а не для мяса, как у собак, волков и тигров. Поэтому он незамедлительно перешел на растительную диету и попросил мать печь хлеб из муки грубого помола вместо просеянной. Мать подавала на стол оба вида, а также мясо, чтобы каждый член семьи мог сделать выбор по вкусу, и пока отец настаивал на бессмысленности употребления в пищу мяса, я пришел ей на помощь, обратив внимание отца на отрывок из Библии, где рассказывалось о пророке Илии: когда его преследовали враги, желавшие лишить его жизни, Господь укрыл его у ручья Хориф и питал воронами; и уж конечно Господь знал, что полезно есть — хлеб или мясо. И чем же, спрашивал я, Господь питал Илию? Овощами или хлебом из муки грубого помола? Нет, он велел воронам кормить своего пророка мясом. Поскольку Библия была единственным законом, отец сразу же признал, что заблуждался. Господь никогда не стал бы посылать Илию мясо через воронов, если бы хлеб из муки грубого помола был лучше.

Я помню как великое и внезапное открытие то, что поэзия Библии, Шекспира и Милтона была источником вдохновляющего, бодрящего, возвышающего наслаждения; и у меня возникло непреодолимое желание узнать всех поэтов, ради чего я откладывал небольшие суммы, чтобы купить как можно больше их книг. Спустя три-четыре года я был гордым обладателем томиков сочинений Шекспира, Милтона, Купера, Генри Кирка Уайта, Кэмпбелла, Акенсайда и довольно многих других, которых нынче редко читают. Думаю, где-то на пятнадцатом году жизни я начал с энтузиазмом смаковать хорошую литературу и облизывать пальцы над любимыми строчками, но для чтения оставалось отчаянно мало времени даже зимними вечерами — лишь несколько краденых минут то тут, то там. Строгим правилом отца было отправляться прямо в постель сразу после семейной молитвы, которая зимой обычно заканчивалась к восьми часам. Я имел привычку засиживаться на кухне с книгой и свечей после того, как остальные члены семьи расходились по спальням, и считал себя счастливчиком, если успевал почитать минут пять, прежде чем отец замечал свет и приказывал мне лечь спать; приказу этому я, разумеется, немедленно подчинялся. Но вечер за вечером я пытался выкраивать минуты таким же затяжным манером, и как же отчаянно драгоценны были те минуты — мало кто нынче способен это понять. Отец, пожалуй, два-три раза за всю зиму не замечал мой свет почти в течение десяти минут — это были великолепные золотые отрезки времени, которые долго вспоминались, как праздники или геологические периоды. Однажды вечером, когда я читал церковную историю, отец был особенно раздражителен и крикнул с убивающим надежду напутствием: «Джон, иди спать! Неужели мне нужно каждый вечер давать тебе отдельный приказ, чтобы ты лег спать? Смотри у меня, в семье не будет никаких бесчинств; ты должен идти тогда же, когда идут остальные, и без моих напоминаний». Затем, поразмыслив, словно сочтя свои слова и тон голоса слишком суровыми для столь простительного проступка, как чтение религиозной книги, он необдуманно добавил: «Если уж тебе так хочется читать, вставай поутру и читай. Можешь вставать по утрам так рано, как только захочешь».

В ту ночь я лег спать, всей душой и сердцем желая, чтобы кто-нибудь или что-нибудь вырвало меня из сна для использования этого чудесного дозволения; и на следующее утро, к моему радостному удивлнению, я проснулся до того, как меня позвал отец. Мальчик крепко спит после целого дня работы в заснеженном лесу, но в то морозное утро я выскочил из постели так, будто меня позвал трубный глас, бросился вниз по лестнице, едва чувствуя свои ципки, обуреваемый невероятным стремлением узнать, сколько времени я выиграл; и когда я поднес свечу к маленьким часам, висевшим на полочке на кухне, то обнаружил, что было всего час ночи. Я выиграл пять часов, почти полдня! «Пять часов в моем полном распоряжении! — воскликнул я. — Пять огромных, полноценных часов!» Я едва ли могу припомнить какое-либо другое событие в своей жизни, любое сделанное мной открытие, которое породило бы столь упоительно сладостную радость, как обладание этими пятью морозными часами.

В радостном, буйном волнении от столь внезапно обретенного богатства времени я едва знал, что с ним делать. Сначала я подумал продолжить чтение, но при нулевой температуре потребовался бы огонь, и мне пришло в голову, что отец может возражать против расхода дров, на колку которых уходит время. Поэтому я благоразумно решил спуститься в погреб и приняться за работу над моделью самонастраивающейся лесопилки, которую изобрел. На следующее утро мне удалось встать в тот же восхитительно ранний час, и хотя температура в погребе была чуть ниже точки замерзания, а моим единственным источником света была сальная свеча, работа над пилорамой радостно продолжалась. В углу погреба нашлось несколько инструментов — тиски, напильники, молоток, зубила и т. д., которые отец привез из Шотландии, но не было никакой пилы, кроме грубой кривой ножовки, совершенно непригодной для распиловки сухого гикори или дуба. Поэтому я сделал мелкозубчатую пилу, подходящую для моей работы, из полоски стали, входившей в состав старомодного корсета, которая гладко резала самую твердую древесину. Я также изготовил собственные шилья, пробойники и циркуль из проволоки и старых напильников.

Моя мастерская находилась прямо под спальней отца, и пиление с постукиванием при изготовлении зубчатых колес, осей, кулачков и т. д., без сомнения, должно было досаждать ему, но, помня о данном им разрешении и несомненно надеясь, что я скоро устану вставать в час ночи, он с нетерпением выждал около двух недель, прежде чем сказать хоть слово. Всю зиму я отклонялся от отметки в час ночи не больше чем на пять минут, не ощущал при этом абсолютно никаких дурных последствий и вовсе не задумывался над тем, может ли столь малый сон быть хоть в какой-то мере вредным; это был грандиозный триумф силы воли над холодом, обычным комфортом и усталостью от работы, выразившийся в резком сокращении моей десятичасовой нормы сна до пяти часов. Я просто чувствовал себя богачом сверх всяких мечтаний и надежд. Я был более чем счастлив. Подобно Тому О’Шентеру, я ликовал: «Над злобой жизни победив».

Отец, по обычаю шотландцев, возносил благодарения и испрашивал благословения перед едой не просто как дань форме и пристойным христианским манерам, ибо он рассматривал пищу как дар, исходящий непосредственно из рук Отца небесного. Поэтому каждый прием пищи был для него таинством, требующим такого поведения и душевного склада, которые впору соблюдать при причащении. За нашим столом не разрешалось произносить праздных слов, тем более шутить, веселиться или рассказывать байки. Когда мы сидели за завтраком примерно через две недели после великого открытия золотого времени, отец откашлялся — что, как мы все знали, предвещало намерение сказать что-то важное. Я опасался, что речь пойдет о моем раннем подъеме, и страшился отмены данного им разрешения из-за производимого мной шума, хотя все еще надеялся, что, раз уж он дал слово разрешить мне вставать так рано, как захочется, он, как шотландец, останется верен ему, даже несмотря на то, что оно было дано в неосторожный момент и истолковано в неразумно далеко идущем смысле. Торжественную таинственную тишину прервал грозный вопрос:

— Джон, в котором часу ты встаешь поутру?

— Около часа ночи, — ответил я низким, кротким, виноватым тоном.

— И что это за время такое — вставать среди ночи и тревожить всю семью?

Я просто напомнил ему о разрешении, которое он великодушно дал мне — вставать так рано, как мне пожелается.

— Я знаю, — произнес он почти мученическим тоном. — Я знаю, что дал тебе это несчастное разрешение, но я и вообразить не мог, что ты станешь подниматься посреди ночи.

На это я благоразумно ничего не ответил, но продолжал прислушиваться к небесному призыву на час ночи, и он никогда не подводил.

Завершив работу над самонастраивающейся лесопилкой, я запрудил один из ручьев на лугу и пустил ее в ход. За этим изобретением быстро последовало множество других: водяные колеса, диковинные дверные замки и щеколды, термометры, гигрометры, пирометры, часы, барометр, автоматическое приспособление для кормления лошадей в любой нужный час, зажигалка для ламп и очага, машина для раннего или позднего подъема и так далее.

После того как лесопилка была испытана и выбыла из сферы моих забот, мне пришло в голову, что было бы здорово сделать хронометр, который показывал бы день недели и число месяца, а также отбивал часы, как обычные часы, и указывал время; кроме того, снабдить его приспособлением, с помощью которого его можно было бы соединить с кроватью, чтобы поднимать меня на ноги в любой утренний час, а также разжигать огонь, зажигать лампы и т. д. Из книги я узнал о временных законах маятника, но за этим исключением я ничего не смыслил в хронометрах, ибо никогда не видел внутренностей никаких часов. После долгих раздумий диковинные часы были наконец мысленно завершены, испробованы, признаны прочными, работоспособными и красивыми еще до того, как я приступил к их изготовлению в дереве. Я носил их мелкие детали в кармане, чтобы вырезать их ножом во время работы на ферме, используя каждую свободную или украденную минуту без ведома отца. В разгар лета, когда шла жатва, диковинная машина времени была почти готова. Она была спрятана наверху в пустой спальне, где хранились некоторые инструменты. Я выполнял на ферме все работы по изготовлению и починке, но однажды в полдень, когда меня не было дома, отец поднялся наверх за молотком или чем-то еще и обнаружил таинственную машину за кроватью. Моя сестра Маргарет видела, как он на коленях разглядывал ее, и при первой же возможности шепнула мне на ухо: «Джон, батенька видел эту штуку, которую ты мастеришь наверху». Никто в семье не знал, чем я занимаюсь, но все прекрасно понимали, что подобная работа не одобряется отцом, и по-доброму предупреждали меня об опасности, грозящей моим планам. Прекрасное изобретение казалось обреченным на уничтожение еще до того, как его механизм начал отсчитывать время, хотя я находил его красивым, так долго носил в своем мысленном образе и, подобно гнезду крошечной мышки Бернса, оно стоило мне немало утомительного срезания стружек. Когда несколько дней спустя после этого прискорбного открытия мы обедали, отец начал откашливаться, собираясь заговорить, и я испугался, что моим грандиозным часам собираются вынести мученический приговор.

— Джон, — поинтересовался он, — что это за штука, которую ты мастеришь наверху?

Я в отчаянии ответил, что не знаю, как ее назвать.

— Что! Хочешь сказать, что ты не знаешь, к чему стремишься?

— О да, — сказал я, — я очень хорошо знаю, что делаю.

— Для чего же эта штука?

— Она служит для многих целей, — ответил я, — но поднятие людей поутру — одна из главных задач, для которых она предназначена; поэтому ее, пожалуй, можно назвать машиной для раннего подъема.

После столь экстравагантно ранних подъемов в течение всей прошлой памятной зимы мастерить машину для того, чтобы вставать, возможно, еще раньше — казалось настолько нелепым, что он едва не рассмеялся. Но, совладав с собой и приняв достаточно суровое выражение лица и голоса, он строго произвел: «Не считаешь ли ты великим грехом тратить свое время на подобную чепуху?»

— Нет, — кротко ответил я, — я не думаю, что делаю что-то дурное.

— Что ж, — возразил он, — уверяю тебя, я так не считаю; и если бы ты проявлял хоть половину рвения в изучении религии, какое выказываешь в изобретении и вырезании этих бесполезных, бессмысленных вещиц, для тебя это было бы бесконечно лучше. Я хочу, чтобы ты был похож на Павла, который говорил, что не желает знать среди людей ничего, кроме Христа, и притом распятого.

На это я ничего не ответил, мрачно полагая, что моя прекрасная машина будет сожжена, но все же находя некоторое утешение в мысли о том, что по крайней мере я получил наслаждение, изобретая и создавая ее.

Спустя несколько дней, обнаружив, что больше ничего не говорится и что у отца в конце концов не хватило духу уничтожить ее, всякая необходимость в секретности отпала, и я доделал часы в те получасовые перерывы, что были у нас в полдень, установил их в гостиной между двумя стульями, подвесил к ним в качестве грузов мореновые валуны, принесенные со стороны озера Верхнего, и запустил их. В то время мы как раз завозили зерно в амбар. В этот период отец полностью посвятил себя Библии и вообще не занимался никакими сельхозработами. Часы тикали достаточно громко, и когда он услышал их бой, одна из сестер рассказала мне, что он оставил свои занятия, прошел в гостиную, опустился на колени и тщательно осмотрел механизм, который был виден как на ладони, не будучи закрыт корпусом. Он проделывал это неоднократно и, судя по всему, испытывал некоторую гордость за мою способность изобретать и вырезать ножом подобные вещи, хотя и старался не давать никаких поощрений для продолжения в будущем чего-либо подобного.

Но остановиться почему-то казалось невозможным. Изобретая и вырезая быстрее прежнего, я сделал еще одни часы из гикори, по форме напоминавшие косу, символизировавшую косу Отца Времени. Маятником служит пучок стрел, символизирующий бег времени. Они висят на лишенном листьев замшелом дубовом обрубке, показывающем бренность времени, а на косовище вырезано: «Всякая плоть — трава». Это, особенно надпись, довольно сильно польстило отцу, и, конечно же, мать, а также все мои сестры и братья восхищались ими. Как и первые, они показывают дни недели и месяца, разжигают огонь и постели в назначенный час и минуту и, несмотря на то что были изготовлены более пятидесяти лет назад, до сих пор идут исправно.

Мысли мои по-прежнему крутились вокруг часов, и я изобрел большие часы наподобие башенных, с четырьмя циферблатами, причем цифры времени были настолько крупными, что их могли прочитать все наши ближайшие соседи, равно как и мы сами во время работы в поле, а на стороне, обращенной к дому, указывались дни недели и месяца. Их предполагалось водрузить на коньке крыши амбара. Но как только они были почти готовы, отец остановил меня, сказав, что это привлечет к амбару слишком много народу. Тогда я попросил разрешения водрузить их на вершине черного дуба возле дома. Изучив более крупные главные ветви, я решил, что смогу обеспечить для них достаточно жесткое основание, в то время как обрезанные ветки и листья скроют углы будки, необходимой для защиты механизма от непогоды, а двухсекундный маятник длиной четырнадцать футов можно было уютно заключить в чехол на боковой стороне ствола. Ничто в этом великолепном и полезном хронометре, доказывал я, не испортило бы вид дерева, поскольку оно выглядело бы отчасти как большое ястребиное гнездо. «Но это, — возразил он, — привлечет к месту еще большие хлопотные толпы зевак, ибо кто же слыхал о столь странной вещи, как большие часы на макушке дерева?» Так что мне пришлось отложить в сторону их крупные колеса и кулачки и довольствоваться удовольствием от их изобретения, созерцания их в своем воображении и прослушивания глубокого торжественного пульса их длинного двухсекундного маятника, где в качестве чечевицы были соединены спинками два старых топора.

Одним из моих изобретений стал большой термометр, изготовленный из железного стержня длиной около трех футов и диаметром в пять восьмых дюйма, который входил в состав фургонного кузова. Расширение и сжатие этого стержня усиливалось системой рычагов из полосок кровельного железа. Давление стержня на рычаги поддерживалось постоянным с помощью небольшого противовеса, благодаря чему малейшее изменение длины стержня мгновенно отображалось на циферблате шириной около трех футов с увеличением примерно в тридцать две тысячи раз. Нулевая точка была получена путем помещения стержня в мокрый снег. Шкапа была настолько велика, что большую черную стрелку на выкрашенном в белый цвет циферблате было отчетливо видно, а температуру можно было узнать прямо во время пахоты на поле ниже дома. Крайние степени жары и холода заставляли стрелку совершать несколько оборотов. Количество этих оборотов указывалось на маленьком циферблате, начерченном внутри большого. Этот термометр был прикреплен к стене дома и был столь чувствительным, что когда кто-либо приближался к нему на четыре-пять футов, тепло, излучаемое телом наблюдателя, заставляло стрелку циферблата двигаться так быстро, что движение было отчетливо заметно, а когда человек отступал назад, стрелка медленно возвращалась в нормальное положение. Соседи и даже мой собственный отец, признающий лишь одну Библию, считали его великим чудом.

ТЕРМОМЕТР

ЛЕСОПИЛКА АВТОМАТИЧЕСКОГО ДЕЙСТВИЯ Модель построена в подвале

Мальчики очень любят книги путешественников, и я помню, как однажды, почитав о путешествиях Манго Парка по Африке, матушка сказала: «Ну что ж, Джон, может, ты когда-нибудь отправишься в путешествие, как Парк и Гумбольдт». Отец услышал ее и с мрачным осуждением воскликнул: «О, Энн! Не вбивай такие глупости мальчишке в голову». Но в то время в подобных молитвах была ничтожно мала необходимость. Мои братья уехали с фермы, когда достигли совершеннолетия, я же остался на год дольше, не желая покидать родительский дом. Мать надеялась, что со временем я стану священником; сестры — что буду великим изобретателем. Я часто думал, что мне хотелось бы стать врачом, но не видел иного способа заработать деньги и получить необходимое образование, кроме как изобретательством. Поэтому для начала я решил попытаться устроиться в большую мастерскую или на завод и пожить какое-то время среди машин. Но от природы я был чрезвычайно застенчив и с детства приучен невысоко о себе отзываться и ни во что себя не ставить, хотя все соседи ободряюще называли меня гением, которому суждено преуспеть в жизни. Когда однажды я обсуждал свои планы с дружелюбным соседом, он сказал: «Послушай, Джон, если ты хочешь попасть в механическую мастерскую, просто отвези кое-что из своих изобретений на ярмарку штата, и можешь не сомневаться: как только их увидят, перед тобой распахнется дверь любой мастерской в округе. Везде тебя встретят с распростертыми объятиями». И когда я сомневаясь спросил, станут ли люди разглядывать вещи, сделанные из дерева, он ответил: «Из дерева! Из дерева! Какая разница, из чего они сделаны, если они настолько оригинальны до мозга костей. Ничего подобного больше нет во всем мире. Вот что привлечет внимание, да к тому же они чертовски хороши собой, откуда ни посмотри, раз уж созданы в глуши». Это придало мне смелости покинуть дом и по его совету отправиться на ярмарку штата, которая проходила в Мэдисоне.

VIII

МИР И УНИВЕРСИТЕТ

Уход из дома — Произведение фурора в Пардивилле — Поездка на паровозе — На ярмарке штата в Мэдисоне — Работа в механической мастерской в Прери-дю-Шен — Возвращение в Мэдисон — Поступление в университет — Преподавание в школе — Первый урок ботаники — Новые изобретения — Университет дикой природы.

Когда я сказал отцу, что собираюсь уйти из дома, и поинтересовался, пришлет ли он мне немного денег, если я вдруг буду в них нуждаться, он ответил: «Нет, полагайся исключительно на себя». Совет, пожалуй, хороший, но, безусловно, излишне суровый для застенчивого, привязанного к дому мальчика, который так упорно трудился. У меня была золотая монета в один соверенг, которую подарил мне дедушка, когда я уезжал из Шотландии, и несколько долларов, пожалуй, около десяти, заработанных выращиванием нескольких бушелей зерна на крошечном клочке песчаной заброшенной земли. Так что, отправляясь в большой мир пытать счастья, в кармане у меня было всего около пятнадцати долларов.

Как ни странно, отец усердно приучал нас считать себя ничтожными червями земными, зачатыми во грехе и т.д., и искренне верил, что искоренять любую искру гордости и самоуважения — это священный долг, совершенно не осознавая, что тем самым он может одновременно искоренить и все остальное. Похвалу он считал опаснейшим ядом и пытался уверить меня, что, когда я по-настоящему окажусь в жестоком мире и буду прокладывать свой путь самостоятельно, я вскоре пойму: каким бы суровым надсмотрщиком отец ни казался мне порой, незнакомцы окажутся куда суровее. Напротив, я не встретил недостатка в доброте и сочувствии. Все вещи, что я взял с собой, представляли собой сверток, состоявший из двух часов и небольшого термометра, сделанного из куска старой стиральной доски; все это было связано вместе, без каких-либо чехлов или футляров, и в целом напоминало один крайне сложный механизм.

Мучительное расставание с матерью и сестрами, конечно, далось тяжело. Отец позволил Дэвиду отвезти меня в Пардивилль — место, которого я прежде никогда не видел, хотя оно лежало всего в девяти милях к югу от нашей усадьбы в Хикори-Хилл. Когда мы прибыли к деревенской гостинице, она казалась заброшенной. Ни единой души в поле зрения. Я поставил свой часовой багаж на шаткую платформу. Дэвид попрощался и направился домой, оставив меня одного в целом свете. Скрежещущий звук телеги при крутом развороте заставил хозяина гостиницы выйти, и первым делом его взгляд упал на мой странный узел. Затем он посмотрел на меня и сказал: «Эй, молодой человек, это еще что такое?»

«Механизмы, — ответил я, — чтобы определять время, вовремя вставать по утрам и все такое».

«Ну надо же! Ну и штуковина. Должно быть, ты янки с восточного побережья. Где раздобыл чертеж для такой вещицы?»

«В голове», — ответил я.

Кто-то на улице случайно заметил, что хозяин гостиницы пристально на что-то смотрит, и подошел поглядеть, в чем дело. Трое или четверо людей в той маленькой деревушке составляли внушительную толпу, и через пятнадцать-двадцать минут бо́льшая часть населения Пардивилла стояла полукругом, разглядывая мое странное добро из гикори. Я держался на краю толпы, чтобы не привлекать к себе внимания, и был в выигрыше: слышал замечания и при этом не смущался. Почти каждый подходивший говорил: «Что это? Зачем это нужно? Кто это сделал?» Хозяин отвечал всем одинаково: «Да вот, парень какой-то, что живет где-то в глуши, смастерил, говорит, это штука, чтобы время определять, по утрам вставать, и еще для чего-то, чего я не понял. Сам не знаю, что он имел в виду». — «Да нет же! — говорил кто-нибудь из толпы. — Быть того не может. Это для чего-то другого — для какого-то секретного дела. Попомните мои слова, вы еще услышите об этом в газетах на днях». Какой-то чудной малый прибежал с улицы, присоединился к толпе, встал на цыпочки, чтобы разглядеть диковинку, быстро во всем разобрался и выкрикнул резким, уверенным, победным тоном петуха: «Я знаю, для чего эта дрянь нужна. Это машина, чтобы вынимать кости из рыбы».

Это было во времена великого всеобщего увлечения френологией, когда заборы и амбары вдоль дорог по всей стране были заклеены крупными афишами с изображением черепов и шишек на них, озаглавленными «Познай самого себя». В них каждому настоятельно советовали посещать лекции в школьных зданиях, чтобы им объяснили устройство их головы, рассказали, к чему они способны и на ком им следует жениться. Мой механический узел, судя по всему, пробудил в памяти многое из этой френологии, потому что многие зеваки говорили: «Хотел бы я взглянуть на голову этого паренька — у него должно быть невероятное развитие шишки изобретательности». Другие делали мне комплименты, заявляя: «Хотел бы я иметь голову этого малого. Я бы предпочел ее лучшей ферме во всем штате».

Я остался ночевать в этой маленькой гостинице в ожидании поезда. Утром я отправился на станцию и водрузил свой узел на платформу. Подошел грохочущий поезд — великолепное зрелище, первый поезд, который мне довелось ожидать. Когда кондуктор увидел мой странный багаж, он воскликнул: «Эй! Что это у нас тут?»

«Изобретения для определения времени, раннего подъема и все в таком духе. Могу я взять их с собой в вагон?»

«Можешь брать их куда угодно, — ответил он, — но лучше сдай их багажисту. Если возьмешь их в вагон, они привлекут толпу и могут сломаться».

Поэтому я отдал их багажисту и поспешил спросить кондуктора, могу ли я проехать на паровозе. Он добродушно ответил: «Да, это самое подходящее для тебя место. Беги вперед и скажи машинисту то, что я тебе велел». Но машинист наотрез отказался пустить меня, заявив: «Мне плевать, что сказал кондуктор. Я говорю: на моем паровозе тебе ехать нельзя».

К этому времени кондуктор, стоявший наготове перед отправлением поезда, наблюдал, как мне улыбнулась удача, и, увидев, что я возвращаюсь, пошел мне навстречу.

«Машинист меня не пускает», — доложил я.

«Не пускает? — переспросил добрый кондуктор. — О! Думаю, пустит. Пойдем со мной». И он действительно потратил время и проявил терпение, пройдя через весь этот длинный поезд, чтобы устроить меня на паровоз.

«Чарли, — обратился он к машинисту, — ты что, никогда не берешь пассажиров?»

«Очень редко», — ответил тот.

«Так или иначе, я бы хотел, чтобы ты взял этого юношу. У него в багажном вагоне самые странные машины из всех, что я видел в жизни. Верю, он и сам смог бы построить паровоз. Ему хочется посмотреть, как работает машина. Пусти его». Затем он тихо шепнул мне, чтобы я запрыгивал, что я с радостью и сделал, причем машинист не высказал ни одобрения, ни возражений.

Как только поезд тронулся, машинист поинтересовался, что же представляет собой та «странная штука», о которой говорил кондуктор.

«Всего лишь изобретения для определения времени, побудки людей по утрам и тому подобного», — поспешно ответил я, и, пока он не успел задать новые вопросы, попросил разрешения выйти из будки машиниста, чтобы посмотреть на механизм. Он любезно разрешил это, добавив: «Смотри не свались, а как услышишь, что я свищу перед станцией, возвращайся назад, потому что, если на меня стуканут супервайзеру за то, что я позволяю мальчишкам шастать по всему паровозу, я могу лишиться работы».

Уверив его, что вернусь вовремя, я вышел и пошел по подножке вдоль котла, наблюдая, как великолепная машина мчится сквозь пейзажи, словно любуясь собственной силой, как живое существо. Сидя на площадке снегоочистителя, я чувствовал себя так, будто по-настоящему лечу, а удивительное зрелище мощи и движения завораживало. Я впервые со дня отъезда из Шотландии оказался в поезде, не говоря уж о паровозе. Добравшись до Мэдисона, я поблагодарил доброго кондуктора и машиниста за чудесную поездку, расспросил, как пройти к ярмарке, взвалил свои изобретения на плечо и пешком отправился к выставочному комплексу.

Когда я попросил входной билет в кассе у ворот, я сказал агенту, что мне нужно кое-что выставить.

«Что именно?» — поинтересовался он.

«Ну, вот же оно. Поглядите».

Когда он высунул шею в окошко и бросил взгляд на мой узел, он взволнованно воскликнул: «О! Тебе не нужен билет — проходи прямо так».

Когда я спросил агента, где следует выставлять подобные моим вещи, он ответил: «Видишь вон то здание на холме с большим флагом? Это Павильон изящных искусств, и это как раз то место для твоего чудесного изобретения».

Поэтому я направился к Павильону изящных искусств и заглянул внутрь, гадая, разрешат ли деревянным вещам находиться в столь изысканном месте.

У дверей меня встретил солидный джентльмен, который приветливо поздоровался и сказал: «Молодой человек, что это у вас тут?»

«Двое часов и термометр», — ответил я.

«Ты сам все это сделал? Они выглядят потрясающе красиво и необычно и, думаю, должны стать самым интересным экспонатом ярмарки».

«Куда мне их поставить?» — поинтересовался я.

«Просто осмотрись вокруг, молодой человек, и выбери место, которое тебе больше всего нравится, занято оно или нет. Можешь занять любую точку во всем здании, а плотник сделает нужные полки и поможет тебе во всем, в чем только можно!»

Так что я быстренько соорудил полку, достаточно большую для всех моих экспонатов, вышел на холм и подобрал несколько ледниковых валунов подходящего размера для гирь, и минут через пятнадцать-двадцать часы уже шли. Они привлекали к себе больше внимания, чем что-либо еще в павильоне: я получил множество похвал от толпы и газетных репортеров. Заметки из местной прессы перепечатывали в восточных газетах. Всех поражало, что деревенский мальчишка сумел изобрести и смастерить такие вещи, и почти каждый зритель прочил мне счастливую судьбу. Но отец так часто читал мне нотации о том, что паче всего следует избегать похвалы, что я боялся читать те добрые отзывы в газетах и никогда не вырезал и не сохранял их — лишь бросал на них взгляд и отводил глаза от суеты. Мне присудили приз в десять или пятнадцать долларов и диплом за удивительные вещи, не значившиеся в списке экспонатов.

Много лет спустя, после того как я написал статьи и книги, мне пришло письмо от джентльмена, заведовавшего Павильоном изящных искусств. В ту пору ярмарки он оказался профессором английской литературы в Университете Висконсина, и долгое время спустя он прислал мне вырезки с отчетами о своих лекциях. В одной лекции он рассказывал обо мне, обсуждал мой стиль и прочее, а также вспоминал, как отчетливо помнит мое появление в павильоне в одних рубашках с теми механическими чудесами на плече и так далее, и тому подобное. Эти изобретения, пусть и не имеющие большого значения, открыли передо мной все двери и оставили след, который держится уже много лет, просто потому что, полагаю, они были оригинальными и многообещающими.

Тем временем я осматривался вокруг, пытаясь понять, куда податься в поисках своего счастья. Один изобретатель по фамилии Уиар демонстрировал на ярмарке изобретенное им ледовое судно, предназначенное для передвижения по верхнему течению Миссисипи от Прери-дю-Шен до Сент-Пола в зимние месяцы; он объяснял, насколько полезно таким образом превратить реку в дорогу в те периоды, когда из-за льда она закрыта для обычного судоходства. Увидев мои изобретения, он предложил мне место в своем литейном и механическом цехе в Прери-дю-Шен и пообещал во всем помогать. Поэтому я решил принять его предложение и отправился с ним в Прери-дю-Шен на том самом ледовом судне, установленном на платформе вагона. Впрочем, вскоре я обнаружил, что он редко бывает дома и вряд ли я смогу чему-то научиться в его небольшой мастерской. Я нашел место, где мог работать за еду и ночлег и уделять свободные часы черчению, геометрии и физике, хотя и продвигался вперед с большим трудом, несмотря на то что семья Пелтонов, на которую я работал, была очень добра ко мне. Пробыв в Прери-дю-Шен несколько месяцев, я решил вернуться в Мэдисон в надежде, что мне удастся каким-то образом получить образование.

В Мэдисоне я раздобыл немного денег, изготавливая и продавая те самые кровати, которые поднимали спящих на ноги по утрам, встраивая в изножье механизм обычных часов, купленных за доллар. Кроме того, я заработал несколько долларов, расписывая адреса на циркулярах в страховой конторе, и одновременно отрабатывал свое проживание, ухаживая за парой лошадей и выполняя поручения. Само по себе это не представляет большого интереса, разве что я добывал себе хлеб насущный и надеялся, что подвернется случай, который позволит мне скопить достаточно денег для поступления в университет штата. Это было моей заветной мечтой, и она никогда не угасала, чем бы я ни занимался. Ни один университет, как мне казалось, не мог похвастаться более восхитительным расположением, и когда я прогуливался по его территории, зачарованный прекрасными лужайками, деревьями и чудесными озерами, и видел студентов с книжками в руках, которые то появлялись, то исчезали, а порой упражнялись в измерении расстояний с помощью теодолита, я думал, что присоединиться к ним было бы величайшей радостью в жизни. Я отчаянно жаждал знаний и был готов стерпеть что угодно, лишь бы получить их.

Однажды мне довелось встретить студента, который заметил мои изобретения на ярмарке и теперь узнал меня. Когда я сказал: «Вам, счастливчикам, разрешено учиться в этом прекрасном месте. Хотел бы я к вам присоединиться», — он спросил: «Ну так почему бы тебе не поступить?» — «У меня недостаточно денег», — ответил я. «О, что касается денег, — успокаивающе пояснил он, — их требуется совсем немного. Полагаю, ты сможешь поступить сразу на первый курс, а жить можешь на подножном корму, как многие из нас делают, тратя около доллара в неделю. Пекарь и молочник приезжают каждый день. Можно питаться хлебом и молоком». Что ж, подумал я, возможно, у меня хватит денег хотя бы на один первый семестр. Во всяком случае, стоило попытаться.