«История одного пионера»

Самый драматический эпизод за этот период произошел летом 1874 года, когда я отправилась в северный лесозаготовительный лагерь, чтобы проповедовать с кафедры священника, уехавшего в свадебное путешествие. Дилижанс довез меня до места под названием Себервинг, находившегося в двадцати двух милях от моего пункта назначения. К моему ужасу, однако, прибыв в Себервинг в субботу вечером, я обнаружила, что остаток пути лежит через густой лес и добраться до кафедры вовремя к утру следующего дня можно только в том случае, если кто-нибудь отвезет меня через лес ночью. Перспектива была не из приятных, поскольку я слышала жуткие рассказы об обнесенных частоколом поселениях в этих краях и о женщинах, которых держали там в заложницах. Но пропустить встречу было немыслимо, и когда после нескольких тщетных попыток найти кучера появился мужчина на двухместной повозке и предложил отвезти меня к месту назначения, я почувствовала, что должна ехать с ним, хотя его внешность мне не понравилась. Это был огромный мускулистый субъект с выдающейся вперед челюстью и странно бегающими глазами; однако я утешала себя тем, что его отталкивающее выражение лица может объясняться, отчасти по крайней мере, предстоящей долгой ночной поездкой через лес, против которой он, возможно, возражал не меньше моего.

Когда мы тронулись в путь, уже начинало смеркаться, и через несколько мгновений мы выехали за пределы небольшого поселка и въехали в лес. При мне был револьвер, которым я давным-давно научилась пользоваться, но носила его крайне редко. Я колебалась, брать ли его сейчас, — даже ушла из дома без него, но затем, движимая каким-то импульсом, за который я никогда не переставала благословлять судьбу, вернулась за ним и бросила его в сумочку.

Я сидела на заднем сиденье повозки, прямо за кучером, и некоторое время, по мере того как мы погружались в темнеющий лес, его широкие плечи застилали всю перспективу, пока он молча и стоически правил конями. Затем мало-помалку они исчезли, словно быстро угасающий негатив. Лес был полон норвежских сосен, тсуг, елей и лиственниц — огромных, мрачных деревьев, которые, должно быть, загораживали свет даже в самые яркие дни. Сегодня на небе не горело ни единого светила, способного нас вести, и вскоре темнота окутала нас, словно мантия. Я не видела ни кучера, ни его лошадей. Были слышны лишь свистящий шепот деревьев да скрип наших медлительных колес на ухабистой лесной дороге.

Внезапно кучер заговорил, и сначала я обрадовалась утешительным человеческим интонациям, поскольку все происходило как в дурном сне. Я охотно ответила и тут же пожалела об этом, ибо выбор тем у мужчины оказался крайне неприятным. Он принялся рассказывать мне истории о лагерях — мрачные истории со жутчайшими подробностями, повторяемыми столь пространно и с таким смаком, что я быстро поняла: он намеренно оскорбляет мой слух. Я оборвала его и сказала, что не могу слушать такие разговоры.

Он ответил градом ругательств и шокирующих пошлостей, остановив лошадей, чтобы повернуться и выплеснуть мне слова прямо в лицо. В заключение он прорычал, будто я должна считать его дураком, раз думаю, будто он не понимает, какого я сорта женщина. Что я делаю в этом диком крае, потребовал он ответа, и почему я одна с ним в этом черном лесу посреди ночи?

Хотя в тот момент мое сердце пропустило удар, я попыталась ответить ему спокойно.

«Вы прекрасно знаете, кто я, — напомнила я ему. — И вы понимаете, что я совершаю эту поездку сегодняшней ночью, потому что завтра утром должна проповедовать, а другого способа вовремя попасть на встречу нет».

Он издал смешок, звучавший крайне неприятно.

«Ну, — холодно произнес он, — провалиться мне на месте, если я тебя повезу. Я тебя сюда доставил и собираюсь здесь и оставить!»

Я сунула руку в лежавшую на коленях сумочку, и пальцы коснулись револьвера. Ни одно прикосновение человеческих рук еще не приносило такого утешения. С глубоким вздохом благодарности я вытащила его, взвела курки, и в тот же миг он услышал резкий щелчок.

«Эй! Что это у тебя там?» — рявкнул он.

«У меня револьвер, — ответила я как можно тверже. — И он взведен и нацелен прямо вам в спину. А теперь поехали. Если вы еще хоть раз остановитесь или заговорите, я буду стрелять».

Секунду-другую он хорохорился.

«Клянусь Богом, — завопил он, — ты не посмеешь».

«Не посмею? — переспросила я. — Проверьте меня, сказав хоть еще одно слово».

Едва я произнесла это, как почувствовала, как волосы встают дыбом от ужаса этого момента, казавшегося хуже любого кошмара, который может выпасть на долю женщины. Но мужчина был побежден осознанием того, что прямо у него за спиной находится готовое к действию, послушное оружие. Он свирепо опустил хлыст на спины коней, и те рванули вперед так резко, что меня чуть не выбросило из повозки.

Оставшаяся часть ночи была черным кошмаром, который я никогда не забуду. Он больше не говорил и не останавливался, но я не смела ослаблять бдительность ни на секунду. Час за часом ползли к рассвету, а я все сидела в непроглядной темноте наготове с револьвером. Я знала, что внутри него бушует ярость и в любой момент он может сделать резкий скачок и попытаться выхватить у меня оружие. Я решила, что при малейшем его движении должна стрелять. Но наконец забрезчил рассвет, и едва его синеватый свет коснулся темных верхушек сосен, мы подъехали к бревенчатому отелю в поселке, бывшем нашей целью. Здесь мой кучер подал голос.

«Слезай, — грубо бросил он. — Приехали».

Я сидела неподвижно. Даже теперь я не осмеливалась ему доверять. К тому же от долгого бдения я так затекла, что не была уверена, смогу ли пошевелиться.

«Слезайте-ка лучше вы, — распорядилась я, — и разбудите хозяина гостиницы. Выведите его сюда».

Он угрюмо подчинился и поднял владельца отеля, а когда тот появился, я с некоторым усилием, но без лишних объяснений вылезла из повозки. Тем утром я проповедовала на кафедре моего друга, как и обещала, и убогое здание было забито до отказа лесорубами, пришедшими из соседнего лагеря. Их появление вызвало огромное удивление, поскольку прежде они никогда не посещали богослужений. Они представляли собой живописнейшую паству: все они были одеты в яркие одежды лесорубов — синие или красные рубахи с желтыми шарфами, повязанными вокруг талии, пестрые куртки и шапки заправского лесоруба. Их набралось человек сорок-пятьдесят, и когда мы устроили сбор пожертвований, они откликнулись с большой щедростью и веселыми выкриками в адрес друг друга.

«Кладите полдоллара! — орали они через всю церковь. — Дай ей баксов!»

Этот сбор оказался самым крупным за всю историю поселка, однако вскоре я узнала, что лесорубов привлек вовсе не духовный комфорт, который я предлагала. Мой вчерашний кучер, оказавшийся одним из них, поведал приятелям о своем приключении, и весь лагерь валиком повалил в город посмотреть на женщину-пастора, которая носит при себе револьвер.

«Ее проповедь? — сказал один из них моему хозяину после собрания. — Хм! Понятия не имею, о чем она проповедовала. Но, скажи на милость, в одном не сомневайся: у этой маленькой проповедницы стальные нервы!»

IV. ВОЛК У ДВЕРИ

Когда осенью 1875 года я возвращалась в колледж Альбион, я везла с собой проблему, которая терзала меня в часы бодрствования и стучала в подушку по ночам. Стоит ли мне потратить еще два года моей уходящей юности на завершение курса в колледже или же немедленно отправиться в Бостонский университет, поступить на богословский факультет, получить степень и заняться делами моего Отца?

Мне было уже двадцать семь лет, и три из них я являлась лицензированным проповедником. Моя репутация на Северо-Западе росла, и проповедями и лекциями я вполне могла заработать на оплату полного курса колледжа. С другой стороны, Бостон был новым миром. Там я оказалась бы в одиночестве и практически без гроша в кармане, а возможности заработка могли быть ограничены. Очень возможно, что за последние два года в Альбионе я сумела бы даже скопить денег, чтобы облегчить бостонский опыт, и здравый смысл, унаследованный от матери, напоминал мне, что именно в этом кроется мудрость. Возможно, какое-то наследство от моего отца-мечтателя заставило меня через три месяца отбросить эти благоразумные размышления, упаковать нехитрый скарб и отправиться в Бостон, где в феврале 1876 года я поступила на богословский факультет университета.

Это был шаг с прочной доски в открытый космос; и хотя в этом ощущении есть свой кайф, в чем я убедилась тогда и во время последующих жизненных кризисов, когда поступала точно так же, за ним последовала и порция таких неудобств, к которым не подготовило меня даже мое живое воображение. Мне довелось пережить несколько мрачных месяцев в Бостоне — месяцев, в течение которых я узнала, каково это: ложиться спать продрогшей и голодной, просыпаться продрогшей и голодной и не иметь ни малейшего понятия о том, как долго это продлится. Но не более раза или двух за все время той борьбы — и то лишь на час или два в минуты физического и душевного упадка, вызванного недоеданием, — я пожалела о своем решении приехать. В тот период жизни я верила, что Господь держит мои мелкие личные дела в поле Своего пристального внимания. Если я голодала и замерзала — это была Его проверка меня на пригодность к служению, а если Он действительно избрал меня в Свои слуги, то обязательно выведет к свету. Вера, поддерживавшая меня тогда, и по сей день занимает место в моей жизни, и существование без нее было бы куда более унылым занятием, чем есть на самом деле. Но я признаюсь, что теперь взываю к Господу реже и менее ультимативно, чем до того, как суровые годы научили меня моей незначительности в грандиозном замысле бытия.

Мой класс на богословском факультете состоял из сорока двух юношей и меня, недостойной, и не прошло и часа моего пребывания там, как я поняла: женщинам-богословам приходится дорого платить за привилегию быть женщинами. Юношам из моего класса, являвшимся лицензированными проповедниками, предоставлялось бесплатное жилье в общежитии, а их пансион в клубе, созданном в помощь учащимся, обходился каждому всего в один доллар двадцать пять центов в неделю. Для меня столь любезной заботы не предусмотрели. Мне не разрешили занять место в общежитии, выделив вместо этого два доллара в неделю на оплату аренды комнаты на стороне. Не был мне открыт и путь к экономным благам клуба: я питалась соразмерно своим доходам — план, который прекрасно работал при наличии доходов, но оставлял зияющую пустоту, когда их не было.

Однако с присущим мне оптимизмом я сняла крошечную мансарду на Тремонт-стрит и обосновалась там. Вместо окна комната предлагала бледный фонарь мансардного окна навстречу февральским штормам, в ней не было ни отопления, ни водопровода; но само ее наличие давало мне приятное чувство собственности, и весь этот опыт казался великим приключением. Я немедленно принялась искать возможности проповедовать и читать лекции, но таковые попадались еще реже, чем тепло от очага и еда. В Альбионе я была едва ли не единственным лицензированным проповедником, доступным для замен и особой работы. На трех богословских курсах Бостонского университета насчитывалась сотня мужчин, каждый из которых жадно хватался за малейшую возможность заработка; и когда, несмотря на эту конкуренцию, я получала приглашение проповедовать и откликалась на него, я никогда не знала, заплатят ли мне за услуги наличными или комплиментами. Если по счастливой случайности компенсация выражалась в наличных, сумма редко превышала пять долларов и никогда — десять. Помощи от семьи ждать не приходилось: их раннее сопротивление моей карьере служительницы вспыхнуло с новой горячей силой, стоило мне двинуться на Восток. Поэтому я жила на крекерах с молоком, и целыми неделями мой голод не утолялся до конца. В своем доме среди глуши я часто слышала по ночам волков, рыщущих вокруг нашей двери. Теперь же, в Бостоне, я слышала их даже посреди бела дня.

С подобными условиями связано особое и почти неописуемое уныние. Никто, не испытавший сочетания перманентного холода, голода и одиночества в огромном, чужом, равнодушном городе, не способен осознать, как сильно это подрывает нервы жертвы и даже истончает ее моральный стержень. Самоунижение, которое я испытывала, тоже было предельно острым. Я сама пробивала себе дорогу на Северо-Западе; почему же я не могла пробить ее в Бостоне? Было ли во мне и моем мужестве какое-то изъян? Снова и снова эти вопросы всплывали в моем сознании и подтачивали мою уверенность в себе. Единственным утешением в те черные дни было знание того, что никто не догадывается о глубине бездны, в которой я обитала. Мы все боролись; для равнодушного взгляда — а все взгляды были равнодушными — моя борьба ничем не отличалась от борьбы моих сокурсников, которым предоставляли комнаты и скудную еду.

Спустя несколько месяцев такого существования я была уже готова поверить, будто угодная Богу работа для меня лежит вне стен духовенства, и в то время как этот страх овладевал мной, в моих финансовых делах назрел серьезный кризис. Настал день, когда у меня не осталось ни цента и никаких перспектив его заработать. Мой запас провизии состоял из коробки галет, а мужество вытекало из меня, как кровь из вскрытой вены. Затем последовал один из тех быстрых поворотов колеса фортуны, которые порождают оптимизм. Поздно вечером меня попросили провести неделю евангелизации вместе с пастором в местной церкви, и, принимая его приглашение, я мысленно решила позволить этой неделе решить мою судьбу. Мои туфли побокам прохудились; из-за отсутствия денег на проезд мне приходилось ходить к месту собраний и обратно пешком, хотя сил на это едва хватало. Если недельная работа принесет мне достаточно, чтобы купить пару дешевых туфель и прокормиться несколько дней, я решила продолжить богословский курс. Если нет — я брошу борьбу.

Никогда еще я не работала с таким упорством и отдачей, как в те семь дней, вложив в это дело не только сердце и душу, но и последнее пламя угасающей жизнедеятельности. У нас было бурное возрождение — одно из тех славных старых событий, когда скамьи для кающихся были постоянно заполнены, а воздух оглашался аллилуйями. Волнение и наш успех при некоторой поддержке со стороны коробки галет держали меня на плаву всю неделю, и лишь в последнюю ночь я осознала, сколько сил ушло у меня на этот отчаянный финальный рывок. Затем, когда служба закончилась и люди разошлись, я обессиленно и дрожа опустилась на стул, пытаясь взять себя в руки перед тем, как услышать свою судьбу в словах прощания от помогавшего мне пастора. Когда он подошел и начал рассыпаться в комплиментах по поводу проделанной мной работы, я не смогла встать. Я сидела не шевелясь и слушала, опустив глаза, боясь поднять их, дабы он не прочел в них отблески нужды и паники в этот момент, когда на карту, казалось, было поставлено все мое будущее.

Сначала его слова гулко разносились по пустой церкви, словно пытаясь скрыться от меня, но в конце концов я стала улавливать их суть. Оказывается, я была ценнейшей помощницей. Сотрудничать со мной — честь и удовольствие. Вне всяких сомнений, в карьере меня ждет большой путь. Он искренне сожалел, что не может вознаградить меня по заслугам. Я заслужила пятьдесят долларов.

Мое уставшее сердце затрепетало от этих слов. Вероятно, мой пустой желудок тоже затрепетал; но в следующую секунду что-то словно сдавило мне горло и перехватило дыхание. Ибо выяснилось, что, несмотря на энтузиазм и духовный подъем той недели, сборы оказались крайне разочаровывающими, а расходы — необычайно высокими. Он не мог дать мне пятьдесят долларов. Он вообще ничего не мог мне дать. Он тепло поблагодарил меня и пожелал спокойной ночи.

Мне удалось ответить ему и подняться на ноги, но этот путь по проходу от моего стула до церковной двери стал самым длинным путем из всех, что я когда-либо прохожила. Во время него я ощущала не только удушающее разочарование этого момента, но и накопившееся несчастье грядущих лет. У меня не было ни друзей, ни гроша в кармане, я голодала, но думала тогда совсем не об этом. Главным, сокрушительным фактом было то, что меня взвесили и нашли слишком легкой. Я оказалась недостойной.

Я брела вперед, вслепую минуя женщину, стоявшую на улице у входа в церковь. Она робко остановила меня и протянула руку. Затем вдруг обняла меня и заплакала. Она была пожилой дамой, и я ее не знала, но мне показалось вполне естественным, что она плачет именно в тот момент — точно так же, как показалось бы естественным, если бы в эту мрачную минуту все люди на земле разразились внезапным плачем.

— Ох, мисс Шоу, — сказала она, — я самая счастливая женщина на свете, и своим счастьем я обязана вам. Сегодня вечером вы обратили моего внука в веру. Он — единственное, что у меня осталось, но он был буйным мальчишкой, и я молилась за него годами. Отныне он начнет другую жизнь. Он только что дал мне обещание на коленях.

Ее рука зашарила в сумочке.

— Я бедная женщина, — продолжала она, — но у меня есть кое-что, и я хочу сделать вам небольшой подарок. Я знаю, как трудно приходится вам, молодым студентам.

Она вложила мне в пальцы бумажку. — Это совсем немного, — скромно произнесла она, — всего пять долларов.

Я рассмеялась, и в тот ликующий момент мне показалось, что сама жизнь смеется вместе со мной. С переходом этой купюры из ее руки в мою существование обрело новый опыт — чудесный и прекрасный.

— Это самый большой подарок в моей жизни, — сказала я ей. — Эта маленькая бумажка достаточно велика, чтобы вынести на своих плечах все мое будущее!

В тот вечер я хорошо поужинала, а на следующее утро купила туфли. Однако бесконечно более поддерживающей, чем еда, была уверенность в том, что Господь со мной и послал мне знак Своего одобрения. Этот случай стал поворотным моментом в моей богословской карьере. Когда деньги закончились, мне время от времени удавалось находить дополнительную работу — и хотя кабала оставалась по-прежнему жестокой, я больше никогда не теряла надежды. Богословская школа располагалась на Бромфилд-стрит, и нам, студентам, приходилось преодолевать три пролета лестницы, чтобы добраться до аудиторий. Из-за нехватки нормальной еды я настолько ослабла, что не могла подняться по этим ступеням, не присев отдохнуть раз-другой; и в течение месяца после того случая с благодарной бабушкой в один из таких моментов отдыха меня обнаружила миссис Барретт — суперинтендант Женского зарубежного миссионерского общества, чьи офисы находились в нашем здании. Она остановилась, окинула меня взглядом, а затем пригласила к себе в комнату и спросила, не больна ли я. Я заверила ее, что здорова. Она задала множество дополнительных вопросов, и мало-помаду, под воздействием исходившего от нее женского сочувствия, моя сдержанность рухнула, так что в конце концов она добралась до правды, которую до того часа мне удавалось скрывать. Она отпустила меня без особых комментариев, но на следующий день снова пригласила к себе в кабинет и сразу перешла к цели нашей беседы.

— Мисс Шоу, — сказала она, — я говорила о вас со своей знакомой, и она хотела бы заключить с вами сделку. Она считает, что вы слишком много работаете. Она будет выплачивать вам по три с половиной доллара в неделю до конца этого учебного года, если вы пообещаете оставить проповеди. Она хочет, чтобы вы отдыхали, учились и заботились о своем здоровье.

Я спросила имя моей неизвестной благодетельницы, но миссис Барретт ответила, что оно останется в тайне. Ей передали чек на семьдесят восемь долларов, из которого, как она пояснила, мне будут выплачивать еженедельное пособие. Я приняла деньги с огромной благодарностью, а несколько лет спустя вернула эту сумму Миссионерскому обществу; однако я так и не узнала имя своей спасительницы. Ее три с половиной доллара в неделю в сочетании с двумя еженедельными долларами, выделяемыми мне на квартплату, мгновенно разрешили жилищную проблему; а теперь, когда часы приема пищи обрели в моей жизни смысл, мое здоровье улучшилось, а горизонты прояснились. Большую часть вечеров я проводила за учебой, а воскресенья — в церквях Филлипса Брукс и Джеймса Фримана Кларка, моих любимых пасторов. Кроме того, я присоединилась к студенческому молитвенному кружку университета и участвовала в миссионерской работе среди уличных женщин. Я никогда не забывала свою давнюю подругу из Лоуренса — прекрасную «таинственную леди», которая любила меня в детстве, — и в память о ней я ревностно взялась за попытку помочь несчастным женщинам ее круга. Я ходила в дома этих женщин, следовала за ними на улицы и в танцевальные залы, разговаривала с ними, молилась вместе с ними и заводила среди них подруг. Некоторым из них мне удавалось помочь, но многие находились за пределами чьей-либо помощи; и я быстро усвоила, что эффективная работа на этом поприще — это та работа, которую делают для женщин до того, как они оступились, а не после.

Во время каникул летом 1876 года я отправилась на Кейп-код и зарабатывала на жизнь, подменяя проповедников в местных церквях. Там, в Ист-Деннисе, я завязала дружбу, которая принесла мне одновременно и величайшее счастье, и глубочайшую печаль того периода моей жизни. Моей новой знакомой оказалась вдова по имени Персис Адди; она также приходилась дочерью капитану Принсу Кроуэллу — на тот момент самому видному человеку в общине Кейп-кода, президенту банка, директору железной дороги и состоятельному гражданину по меркам тех дней. Когда осенью я вернулась в богословскую школу, миссис Адди приехала со мной в Бостон, и с тех пор вплоть до ее смерти два года спустя мы жили вместе. Она страстно интересовалась моей работой, и ее дружеское участие отвлекало ее ум от тяжелой утраты, над которой она размышляла годами, тогда как ее появление открыло для меня окна в новый мир. Я больше не чувствовала себя одинокой; и хотя в нашей совместной жизни я оплачивала свои расходы в меру своих скромных доходов, она подарила мне первый опыт существования, в котором комфорт и культура, отдых и неспешное чтение были радостной повседневностью. Впервые у меня появился кто-то, к кому можно вернуться домой, кому можно довериться, с кем можно поговорить, кого можно слушать и любить. Мы вместе читали и ходили на концерты; и именно той зимой я впервые побывала на театральном представлении. Звездой была Мэри Андерсон в «Пигмалионе и Галатее», и спектакль с актрисой так абсолютно очаровали меня, что я ходила на них каждый вечер той недели, усаживаясь высоко на галёрке и наслаждаясь в полной мере раскрытием этого нового чуда. Это было настолько яркое удовольствие, что мне страшно хотелось хоть как-то отблагодарить дарительницу; но лишь много лет спустя, когда я встретила мадам Наварро в Лондоне, мне удалось рассказать ей об этом переживании и поблагодарить ее.

Я недолго наслаждалась проблесками моего нового мира, ибо вскоре он самым трагическим образом закрылся для меня. Весной, последовавшей за нашей первой совместной бостонской зимой, мы с миссис Адди отправились в Хингем, штат Массачусетс, куда меня назначили временным пастором Методистской церкви. Там миссис Адди заболела, и поскольку ее состояние неуклонно ухудшалось, мы вернулись в Бостон, чтобы жить поближе к лучшим доступным врачам, которые месяцами строили теории вокруг ее недуга, не будучи в состоянии поставить диагноз. Наконец ее отец, капитан Кроуэлл, выписал из Парижа доктора Броун-Секара, в то время самого выдающегося специалиста своего дня, и доктор Броун-Секар, прибыв и осмотрев пациентку, обнаружил у нее опухоль головного мозга. В ее жизни произошло сильнейшее потрясение — трагическая гибель мужа в море во время их свадебного путешествия вокруг света, — и считалось, что ее болезнь берет начало с того времени. Ничем помочь ей было нельзя, и во время нашей второй совместной зимы ее состояние ухудшалось с каждым днем, пока она не скончалась в марте 1878 года, как раз перед окончанием моего богословского курса и в бытность мою временным пастором церкви в Хингеме. Каждую минуту, которую удавалось оторвать от прихода и учебы, я проводила с ней, и то были скорбные месяцы. В ее больном, измученном мозгу зародилась мысль, будто больная в нашей семье из двух человек — я, а не она; и когда мы оставались дома вместе, она настаивала на том, чтобы я прилегла и позволила ей поухаживать за мной, а затем часами сидела над со мной, пытаясь облегчить агонию, которую, как она верила, я испытываю. Когда она наконец обрела покой, ее отец и я отвезли ее тело на Кейп-код и предали земле на кладбище той маленькой церкви, где мы познакомились в начале нашей короткой и прекрасной дружбы; и последовавшее за этим одиночество оказалось куда сильнее всего того, что мне доводилось пережить в прошлом, ибо к тому моменту я уже познала вкус настоящей близости.

Через три месяца после смерти миссис Адди я окончила учебу. Она планировала увезти меня за границу, и в течение нашей первой совместной зимы мы провели бесчисленные часы, беседуя и мечтая о наших странствиях по Европе. Поняв, что ей суждено умереть, она составила завещание и оставила мне полторы тысячи долларов на поездку в Европу, настаивая на том, чтобы я непременно осуществила задуманное; а в те периоды, когда к ней возвращалось сознание, она постоянно говорила об этом и заставляла меня пообещать, что я поеду. После ее кончины мне казалось невозможным отправляться в путь в одиночестве. Любая прекрасная вещь, на которую я падал бы взгляд, хранила бы память о ней, бередя мою скорбь и подчеркивая мое одиночество; но таковой была ее последняя высказанная воля, и я поехала.

Сначала, впрочем, я выпустилась — облаченная в новенькое черное шелковое платье и с пятью долларами в кармане, которые пролежали там на протяжении всей церемонии вручения дипломов. Я испытывала особое удовлетворение от обладания этими деньгами, ибо, несмотря на преграду в виде женского пола, я считалась единственным членом моего курса, кто работал на протяжении всей учебы, окончил заведение без долгов и обзавелся как новым нарядом, так и парой долларов наличности.

Я окончила учебное заведение без каких-либо особых почестей. Возможно, я и смогла бы их добиться, если бы приложила усилия, но мой выпускной год, как я только что объяснила, выдался очень тяжелым. В итоге я оказалась просто хорошей средней студенткой, остро ощущавшей свою изоляцию в качестве единственной женщины в классе, но уж точно не подгонявшей однокурсников демонстрацией каких-то блестящих талантов. Разумеется, мне недоставало полноценного товарищества и поддержки со стороны сокурсников, и на протяжении всего курса я редко переступала порог аудитории без гнетущей уверенности в том, что меня здесь на самом деле не ждут. Тем не менее некоторые юноши относились ко мне с добродушным радушием, а несколько человек входят в число моих друзей и по сей день. Между мной и моей семьей по-прежнему зиял раскол, который я спровоцировала, начав проповедовать. За исключением Мэри и Джеймса, мои родные во время учебы в богословской семинарии открыто считали меня обитательницей кромешной тьмы, и даже материнская любовь была омрачена тем, что она воспринимала как мое осознанное и упорное пренебрежение ее волей.

Ближе к концу учебы в университете, однако, произошел случай, который явно изменил точку зрения моей матери. К тому времени она жила с моей сестрой Мэри в Биг-Рапидс, штат Мичиган, и во время одного из моих редких и коротких визитов к ним меня пригласили проповедовать в местной церкви. Там мама впервые услышала меня. Под послушным конвоем одного из моих братьев она появилась в церкви тем утром в состоянии дрожащей нервозности. Я не знаю, что именно она ожидала от меня услышать или сделать, но ближе к концу проповеди стало очевидно, что мои действия не оправдали ее опасений. Выражение глубокой тревоги исчезло из ее глаз, черты лица разгладились, приняв безмятежное выражение, а позже в тот же день она отвесила мне величайший комплимент из всех, что я до сих пор получала от членов семьи.

— Мне очень понравилась проповедь, — миролюбиво сказала она моему брату. — Анна ничего не говорила об аде или о чем-то в таком духе!

Когда мы рассмеялись в ответ на эту щедрую похвалу, она поспешила внести уточнение.

— Я имею в виду, — пояснила она, — что Анна не сказала с амвона ничего предосудительного! — И этого признания мне было вполне достаточно.

В промежутке между смертью моей подруги и отъездом в Европу я с головой ушла в работу в университете и в своей маленькой церкви; и, словно в ответ на зов о помощи, в мою жизнь вернулась Мэри Ливермор, которая когда-то оказала мне первую профессиональную поддержку в моей жизни. Ее муж, как и я, был пастором церкви в Хингеме, и всякий раз, когда его финансы истощались или возникала нужда в средствах на какие-то особые цели — обстоятельства, типичные для маленькой церкви, — на выручку приходила его блестящая жена, которая собирала деньги, в то время как супруг скромно отступал на задний план и смотрел на нее обожающим взором. Помню, в один из таких дней, поднявшись на кафедру для проповеди, она бросила шляпку и пальто на свободный стул. Чуть позже этот стул понадобился, и мистер Ливермор, сидевший под кафедрой, подался вперед, поднял вещи и, без малейшего следа смущения, продержал их на коленях до конца службы. Один из прихожан, которого этот инцидент, судя по всему, раздражал, позже завел с ним разговор и с сарказмом бросил: «Каково это — быть просто "мужем миссис Ливермор"?»

В ответ мистер Ливермор одарил его одной из своих очаровательных улыбок. — О, я очень этим горжусь, — с абсолютной жизнерадостностью произнес он. — Видите ли, я единственный человек в мире, обладающий столь исключительным статусом.

Ливерморы были восхитительной парой, и они заслуживали куда большего, чем получили от мира, которому так щедро и изобильно отдавали себя. Ко мне, как и к другим, они относились более чем по-доброму; и я никогда не вспоминаю о них без глубокого чувства благодарности и столь же глубокой горечи утраты в связи с их уходом.

Именно в тот период я также познакомилась с Фрэнсис Уиллард. В Бостоне полным ходом шло грандиозное религиозное возрождение Муди, и мисс Уиллард была правой рукой мистера Муди. Для нее это возрождение было отмечено особым знаком, поскольку именно тогда она впервые встретила мисс Анну Гордон, ставшую ее верной подругой на всю жизнь и ее биографом. Те встречи также заложили фундамент нашей дружбы, и на протяжении многих лет мы с мисс Уиллард были тесно связаны совместной работой и привязанностью.

На второй или третий вечер возрождения, во время одного из «смешанных собраний», которые посещали как женщины, так и мужчины, мистер Муди пригласил тех, кто готов говорить с грешниками, выйти вперед. Я пошла по проходу вместе с остальными и нашла место недалеко от мисс Уиллард, которой меня тогда представил кто-то из общих знакомых. В те дни я носила короткую стрижку и маленькую меховую шапочку на голове. Несмотря на то, что я проповедовала уже несколько лет, выглядела я абсурдно молодо — слишком молодо, как вскоре стало очевидно, чтобы заинтересовать мистера Муди. Он уже перемещался среди мужчин и женщин, откликнувшихся на его призыв, и по очереди предлагал им выступить, каждый раз минуя меня, пока наконец я не осталась одна. Тогда он сжалился надо мной, подошел и ласково шепнул, что я не так поняла его приглашение. По его словам, ему были нужны не юные девушки, обращающиеся к его пастве, а зрелые женщины с жизненным опытом. Он посоветовал мне отправиться домой к матери, добавив для смягчения удара, что когда-нибудь в будущем, на собраниях с участием девушек, я смогла бы прийти и поговорить с ними.

Я не стала ничего ему объяснять, а просто собралась уходить; мисс Уиллард, заметивший мой уход, последовала за мной и остановила меня. Она спросила, почему я ухожу, и я ответила, что мистер Муди отправил меня домой подрастать. У Фрэнсис Уиллард было тонкое чувство юмора, и шутка так ее забавила, что в конце концов она убедила меня в ее комичности, хотя поначалу юмор ситуации ускользнул от меня. Она отвела меня обратно к мистеру Муди, объяснила ему обстановку, после чего он извинился и дал мне работу. Он признался, что принял меня лет за шестнадцать. После этого я временами помогала ему в перерывах между прочей работой.

Пришло время исполнить волю миссис Адди и отправиться в Европу; я отплыла в июне, сразу после окончания учебы, и три месяца путешествовала с группой туристов под руководством Эбена Турже из Бостонской консерватории музыки. Мы высадились в Глазго, а оттуда направились в Англию, Бельгию, Голландию, Германию, Францию и, наконец, в Италию. В нашей компании было много священнослужителей и одна незабываемая вдова, чье легкомысленное отношение к памяти ушедшего супруга обеспечило комедийный элемент нашего первого путешествия. Задавать ей вопрос, жив ли ее муж, стало излюбленным развлечением, поскольку она неизменно отвечала одними и теми же скорбными словами и с тем же манером неукротимого веселья.

— О нет! — щебетала она. — Мой дорогой усопший уже восемь лет находится в доме нашего Небесного Отца!

В лучшем случае этот отпуск без моей подруги был трагически неполным, и лишь немногие его эпизоды четко выделяются сквозь толщу сорока шести лет, прошедших с тех пор. Помню, однажды утром я произнесла экспромтом проповедь в Гейдельбергском замке перед большим собранием; а чуть позже, в Генуе, выступила с совершенно иной проповедью перед совершенно другой паствой. В гавани стояло миссионерское судно, и в одну из суббот его пастор сошел на берег, чтобы узнать, не согласится ли кто-нибудь из американских священников в нашей группе проповедовать на его корабле на следующее утро. Он был старорежимным, ортодоксальным пресвитерианином, и от кончиков его широких туфель до строгого пробора на притворно-благочестивом лбу являл собой классический типаж. Меня не было в отеле, когда он заходил, и мое отсутствие дало моим коллегам-священникам возможность подшутить над джентльменом с миссионерского корабля. Они уверили его, что проповедь для него прочтет «доктор Шоу», и пастор вернулся на свой пост в величайшем воодушевлении. Однако, рассказав мне о его приглашении, они забыли упомянуть, что не предупредили его, будто доктор Шоу — женщина, и я была сильно воодушевлена оказанной мне честью.

Наша группа из тридцати человек в полном составе отправилась на миссионерский корабль на следующее утро, и когда пастор вышел к нам — долговязый и устрашающий, а его суровые губы тщетно пытались сложиться в приветственную улыбку, — меня представили ему как проповедника, которому предстояло произнести речь. Он только что взял меня за руку и отдернул ее так, будто она обожгла его собственную. На мгновение у него пропали слова перед лицом кризиса. Затем он пробормотал что-то в том духе, что ситуация невозможна, что его люди не станут слушать женщину, что они устроят бунт, и что женщине проповедовать — это богохульство. Мои спутники, столь легкомысленно впутавшие меня в эту неприятную историю, теперь поняли, что должны вызволить меня из нее. Они уговорили его позволить мне прочитать проповедь.

С глубоким отвращением пастор в конце концов смирился со мной и с ситуацией; однако, когда настало время представлять меня, он большую часть времени посвятил искренним извинениям за мое присутствие. Он объяснил матросам, что я женщина, и горячо заверил их, что он сам не несет ответственности за мое появление здесь. Каждым произнесенным словом он возводил кирпич в стену, которую выстраивал между мной и командой, пока наконец я не почувствовала, что никогда ее не преодолею. Я была очень несчастна, очень одинока, безумно тосковала по дому; и вдруг меня озарила мысль, что эти люди, несмотря на свои угрюмые глаза и неприветливые лица, возможно, тоже одиноки и тоскуют по дому. Я решила говорить с ними как женщина, а не как проповедник, сошла с амвона и встала перед ними на равных, окинув взглядом и мысленно выбрав самые суровые экземпляры в качестве главных адресатов моего обращения. Один пожилой малый, похожий на пирата с его воспаленными глазами, обветренной кожей и растрепанным лицом, ухмыльнулся мне с таким сардоническим вызовом, что я подошла прямо к нему и начала говорить. Я произнесла:

— Друзья мои, я надеюсь, вы забудете все, что доктор Бланк только что сказал. Это правда, что я священник и пришла сюда проповедовать. Но сейчас я не собираюсь читать проповедь — лишь дружески побеседовать на текст, которого нет в Библии. Я очень далеко от дома и тоскую по дому не меньше некоторых из вас. Так что мой текст звучит так: «Блаженны тоскующие по дому, ибо они отправятся домой».

За годы летнего пребывания на Кейп-коде я кое-что узнала о матросах. Я знала, что среди непривлекательной паствы передо мной было много парней, сбежавших из дома, и мужчин, покинувших родные места из-за семейных проблем. Сначала я обратилась к молодым людям — тем, кто забыл своих матерей и думал, что матери забыли их, — и рассказала о своем опыте общения с ждущими, с болящим сердцем матерями, у которых сыновья ушли в море. От этого некоторые головы опустились, и то тут, то там я видела, как парень сглатывает ком в горле, но старик, которого мне особенно хотелось растрогать, по-прежнему ухмылялся на меня, как злобная обезьяна. Затем я заговорила о матросских женах, об их двойном бремени ведения хозяйства и тревог, и вскоре уже могла выхватывать взглядом некоторых мужей по их смягчившимся лицам. Но мой старик все так же ухмылялся и щурился. Напоследок я описала китобоев, которые годами пропадали из дома, а возвращаясь, заставали ждущих их детей и внуков. Я рассказывала, как видела их в наших прибрежных городах Новой Англии облепленными, словно днище корабля ракушками, внуками, которые ездили у них на плечах и сидели верхом на шеях, пока они шли по деревенским улицам. И вот наконец насмешка исчезла с расслабленных губ моего старика. Где-то у него тоже были внуки. Он заерзал на скамье, кашлянул и в конце концов достал большой красный платок, чтобы вытереть глаза. Этот эпизод меня воодушевил.

— Когда я шла сюда, — добавила я, — я намеревалась прочесть проповедь о «Небесном видении». Теперь же я хочу подарить вам проблеск этого видения вдобавок к тому образу дома, который мы только что обрели.

Я завершила выступление фрагментом проповеди и молитвой, а когда подняла голову, старик с сардонической ухмылкой стоял передо мной.

— Миссис, — прохрипел он хриплым шепотом, — я хотел бы пожать вам руку.

Я взяла его грубую старую ладонь, а затем, видя, что многие другие матросы начинают гостеприимно, но робко приближаться ко мне, произнесла:

— Я бы хотела пожать руку каждому из вас.

При этих словах они двинулись вперед, и все превратилось в прием, во время которого я пожала руку каждому матросу из моей паствы. На следующий день моя рука опухла и потеряла форму, поскольку моряки сжимали ее так, будто выбирали швартовный тросс; но этот опыт стоил неудобств. Однако лучший момент утра настал, когда пастор корабля предстал передо мной — с вытаращенными от изумления глазами.

— Я бы ни за что не поверил, — только и смог произнести он. — Я думал, матросы устроят над вами самосуд.

— С чего бы им устраивать надо мной самосуд? — поинтересовалась я.

— Ну, — заикаясь, ответил он, — потому что это так — так — неестественно.

— Что ж, — сказала я, — если женщинам неестественно разговаривать с мужчинами, значит, мы уже очень давно живем в неестественном мире. К тому же, если это неестественно, почему Иисус послал женщину в качестве первого проповедника?

Он уклонился от обсуждения этого вопроса, пригласив всех нас в свою каюту выпить с ним вина — и поскольку мы были «убежденными трезвенниками», предлагаемое им вино показалось нам столь же неестественным, сколь проповедь женщины показалась неестественной ему.

Следующим европейским эпизодом, который ярко высвечивает память, стала наша аудиенция у Папы Римского Льва XIII. Поскольку в нашей группе было несколько видных американцев, для нас организовали частную аудиенцию, и за несколько дней до назначенного времени мы в нервном напряжении репетировали этикет этого события. По прибытии в Ватикан нас провели между рядами Швейцарской гвардии в Тронный зал, лишь для того, чтобы узнать: принимать нас будут в Гбеленном зале. Там мы обнаружили весьма внушительное собрание кардиналов и ватиканских чиновников, и пока мы все еще были очарованы красотой картины, которую они образовывали на фоне великолепных интерьеров, было объявлено о приближении Папы. Все немедленно опустились на колени, за исключением нескольких человек, попытавшихся продемонстрировать свои республиканские взгляды стоя; но я уверена, что даже эти индивиды испытали трепет, когда хрупкая, утонченная фигура появилась в дверях и дала нам общее благословение. Затем Папа медленно прошел вдоль шеренги, протягивая руку каждому из нас и излучая столь благожелательное и человечное очарование, что мало кто остался равнодушным к притягательности его обаяния. В Льве XIII не было ничего земного. Его тело было настолько хрупким, призрачным, что сквозь него почти угадывались великолепные шпалеры на стенах. Но с момента его появления каждый взгляд был прикован к нему, каждая мысль сосредоточена на нем. Думаю, такой эффект он произвел бы, даже явись он к нам инкогнито, ибо сквозь тонкую оболочку, в которой оно обитало, сияло ровное пламя удивительного духа.

Ранее я замечала своим друзьям, что целовать папское кольцо после того, как к нему прикасалось столько чужих губ, кажется мне негигиеничным, и что вместо этого я намерена поцеловать его руку. Настал мой черед, и я сдержала слово; но поцеловав почтенную руку, я осталась стоять на коленях еще на мгновение с опущенной головой, слегка испуганная собственной дерзостью. Добрый же Отец решил, что я жду особого благословения. Он строго благословил меня и прошел дальше, а следующие несколько часов я посвятила нечестивому позерству перед спутниками, не удостоившимися подобного индивидуального внимания.

В Венеции мы побывали на грандиозном празднестве в честь первого визита короля Умберта и королевы Маргариты. Это был также первый раз, когда Венеция принимала королеву после объединения Италии, и морская царица Адриатики превзошла сама себя в пышности и красоте приготовлений. Большой канал напоминал текучую радугу, отражая со всех сторон блестящие украшения, а ночью лунный свет, музыка, перезвон церковных колоколов, цветные фонари, веселые голоса, плеск воды о борта бесчисленных гондол — все это делало происходящее похожим на сон о новом и невероятно прекрасном мире. Сорок тысяч человек собрались на площади Святого Марка и перед Дворцом, и я помню милый эпизод с участием благосклонной королевы и маленького уличного мальчишки. Этот мелкий, оборванный мальчуган подполз к королевскому балкону так близко, как только осмелился, а затем незаметно взобрался на одну из его колонн. В тот момент, когда над толпой воцарилась внезапная тишина, этот малыш, охваченный патриотизмом и видом высочайшей особы на балконе этажом выше, вдруг пронзительно завопил в тишине. — Да здравствует королева! — закричал он. — Да здравствует королева!

Милостивая Маргарита услышала детский голос и, позабавленная и заинтересованная, перегнулась через балкон, чтобы увидеть, откуда он доносится. То, что она увидела, несомненно, затронуло материнское сердце в ее груди. Она поймала взгляд оборванного мальчугана, цепляющегося за колонну, и лучезарно улыбнулась ему. Затем, вероятно подумав, что все внимание огромного скопления людей приковано к королю, она позволила себе небольшую вольность. Наклонившись далеко вперед, она поцеловала кончик своего кружевного платка и ласково провела им по загорелой щеке мальчика, улыбаясь ему так непринужденно, словно они с восхищенным пацаном были в этом мире вдвоем. В следующую секунду она выпрямилась и покраснела, поскольку бдительная толпа заметила этот эпизод и пришла в дикий восторг. В течение десяти минут люди не переставая приветствовали королеву криками «ура», а в последующие дни только и говорили о спонтанном, девичьем поступке, который так всех восхитил.

Еще одна сентиментальная запись — и я достигну очередного рубежа. Как я уже говорила, моя подруга миссис Адди оставила мне по завещанию полторы тысячи долларов на поездку в Европу, и перед моим отплытием ее отец, бывший одним из лучших друзей за всю мою жизнь, выступил с неизменно добрым предложением относительно этого небольшого фонда. Вместо того чтобы просто отдать деньги, он вручил мне две железнодорожные облигации: одну на тысячу долларов, другую на пятьсот, каждая из которых приносила семь процентов годовых. Он предложил положить эти ценные бумаги в банк, президентом которого являлся, и взять в этом же банке кредит на поездку за границу. Затем, вернувшись и приступив к служению на новом приходе, я могла бы ежемесячно направлять часть жалованья на погашение ссуды. Как он пояснил, эти ежемесячные платежи могли быть столь малы, сколько я пожелаю, но каждый месяц начисление процентов на выплаченную сумму прекращалось бы. Я с радостью последовала его совету и заняла семьсот долларов. Вернувшись из Европы, я погасила ссуду ежемесячными взносами и в конце концов получила свои облигации, которыми владею до сих пор. Срок их погашения наступит в 1916 году. С тех пор как в 1878 году они оказались у меня на руках, я получаю по ним сто пять долларов ежегодно в виде процентов — это более чем в два раза превышает их номинал, — и каждый раз, отправляясь за границу, я пускаю эти проценты на оплату проезда. Таким образом, моя подруга незримо присутствует в каждой из моих многочисленных поездок в Европу, и ее память всегда живо со мной.

С моим возвращением из Европы началась моя настоящая карьера священника. Год пасторства в Хингеме носил лишь пробный характер, и хотя мне удалось увеличить численность церковной общины вчетрова по сравнению с тем моментом, когда я приняла дела, повторно меня не назначили. Я погасила небольшой церковный долг, добилась ремонта здания, его покраски и настилки ковров. Теперь, когда церковь избавилась от трудностей, она сулила определенные преимущества обитателю своего амвона, и ими воспользовался мой преемник — мужчина. У меня же было мало оснований для жалоб, поскольку мне тут же предложили и я приняла пасторство в церкви Ист-Денниса на Кейп-коде. Туда я отправилась в октябре 1878 года и провела там семь самых интересных лет своей жизни.

V. ПАСТЫРЬ РАСКОЛОТОГО СТАДА

По возвращении из Европы, как я уже упоминала, я немедленно и с огромным энтузиазмом взялась за работу на новом приходе. Мое прежнее служение на различных кафедрах, долговременное или краткосрочное, всегда проходило в роли временного заместителя. Теперь же впервые у меня появилась собственная церковь, и мне предстояло либо преуспеть, либо потерпеть крах на основе достигнутых в ней результатов. Чернила на моем дипломе Бостонской богословской школы едва успели высохнуть, и так уж вышло, что маленькая церковь, в которую меня призвали, находилась во власти двух враждующих фракций, чьи распри составляли главный живой интерес всей общины Кейп-кода. Однако моя неопытность ничуть меня не смущала, а о расколе в приходе я пребывала в блаженном неведении. Так что я ступила на новое поприще столь же доверчиво, как ребенок заходит в сад; и хотя неприятности преследовали меня с самого начала и я трижды подряд подавала в отставку, в конце концов я пробыла там семь лет.

Мое назначение не привело даже к временному затишю в войне среди моих прихожан. Еще до того, как я переступила порог церкви, мне дали понять, что я стала пастырем расколотого стада. Чего именно касалась первопричина раздора, я так и не узнала; со временем он лишь углублялся, пока не показалось, что никакой миротворец не сможет построить мост, способный его перекинуть. Едва я прибыла в Ист-Деннис, как каждая из группировок принялась изливать мне в уши ядовитую критику в адрес другой, но я выработала и последовательно соблюдала безопасное правило: отказываться слушать обе стороны. Я публично объявила, что не буду принимать никаких устных обвинений, но если обе мои паствы изложат свои претензии в письменном виде, я созову совет для их обсуждения и вынесения решения. Обе стороны решительно отказались это сделать (похоже, это был первый случай, когда они в чем-то сошлись); и поскольку я упорно отказывалась выслушивать жалобы, они изобрели оригинальный способ донести их до меня.

Во время очередного четвергового молитвенного собрания, состоявшегося примерно через две недели после моего приезда и на котором я, разумеется, председательствовала, они озвучили свои разногласия в публичной молитве, громко и настойчиво призывая Господа простить такого-то лжеца, называя джентльмена по имени, и такого-то клеветника, чье имя также оглашалось. К моменту окончания молитв в общине почти не осталось незапятнанных репутаций, и я поневоле узнала, что́ именно имеют сказать обе стороны.

В следующий четверг вечером они повторили то же самое, наполнив свои молитвы интимными и удивительными деталями из жизни друг друга, и я терпела эту ситуацию исключительно потому, что не знала, как с ней бороться. Я все еще была молода, а мой богословский курс не оставил указателей на столь неизведанных дорогах. Вмешиваться в общение душ с Богом казалось невозможным; позволить им и дальше продолжать личные выпады в храме под прикрытием молитвы было точно так же невозможно. Любой выбранный мной путь казался ведущим прочь от моего нового прихода, однако и долг, и гордость требовали незамедлительных действий. К моменту нашего сбора на третье молитвенное собрание я уже решила, как поступить, и перед началом службы поднялась, чтобы обратиться к моим заблудшим чадам. Я пояснила, что характер молитв на наших недавних собраниях делает нас посмешищем для всей округи, что неверующие высмеивают нашу религию, а церковная дисциплина разрушается; и завершила речь следующими словами, каждое из которых было тщательно взвешено:

— Теперь должно произойти одно из двух. Либо вы прекратите подобного рода молитвы, либо перестанете посещать наши собрания. Мы будем проводить молитвенные собрания в другой день, и я откажу в допуске любому из вас, кто будет привносить личные выпады в свои публичные молитвы.

Как я и ожидала, это объявление вызвало немедленный переполох. Обе фракции вскочили на ноги, пытаясь говорить одновременно. Буря бушевала до тех пор, пока я не распустила собрание, заявив прихожанам, что их поведение — оскорбление для Господа, и что я не стану выслушивать ни их протесты, ни их молитвы. Они уходили неохотно, но все же разошлись; а поднявшийся на следующий день переполох заставил даже больных подняться с постелей, чтобы пообщаться на эту тему, и прокатился по всему Кейп-коду от края до края. В следующее воскресенье в маленькой церкви наблюдалась самая масштабная явка за всю ее историю. Казалось, каждый мужчина и женщина в городе пришли послушать, что еще я скажу по поводу конфликта, но я полностью проигнорировала этот вопрос. Я произнесла заготовленную проповедь, тема которой была столь же далека от церковных дрязг, сколь наша атмосфера была далека от мира, и прихожане разошлись с выражениями такого наивного разочарования, что мне стоило огромных усилий сохранять достойную серьезность.

Однако в тот вечер война перекинулась в мой лагерь. На вечернем собрании лидер одной из фракций поднялся с очевидной целью затеять скандал. То был отставной капитан флота, из тех безжалостных людей, что валят противника с ног с помощью линя, и он обрушился на меня в характерной манере «рубить правду-матку». Он начал с утверждения о том, что моя утренняя проповедь была «совершенно противоречащей Писанию», и в течение десяти минут цитировал и перевлгал мои слова, вколачивая свои аргументы. Я позволила ему говорить без перерыва. Затем он добавил:

— И эта девица заявляется в нашу церковь и берется указывать нам, как молиться. Это своевольная выходка, и я, например, мириться с этим не намерен. Заявляю прямо здесь: я буду молиться так, как хочу, когда хочу и где хочу. Я молился этим божественным способом за пятьдесят лет до рождения этой девицы, и ей не указ командовать мною теперь!

К этому моменту вся паства пришла в движение, и со всех сторон церкви разнеслись крики: «Садитесь!» «Садитесь!» Это был тяжелый момент, но я смогла подняться с некоторым проблеском достоинства. Я была уязвлена в самое сердце, но во мне заиграла бойцовская кровь.

— Нет, — произнесла я. — Слово предоставлено капитану Сирсу. Пусть он выскажет все, что хочет сказать, ибо это последний раз, когда он выступает на наших собраниях.

Капитан Сирс, чье усердие уже довело его до апоплексического состояния, побагровел еще сильнее. — Что такое? — заорал он. — Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — ответила я, — что не собираюсь позволять ни вам, ни кому бы то ни было вмешиваться в мои собрания. Вы капитан корабля. Что бы вы сделали со мной, если бы я поднялась на борт вашего судна и устроила бунт среди команды или попыталась отдавать вам приказы?

Капитан Сирс не ответил. Он стоял неподвижно, широко расставив и уперев ноги, как имел обыкновение во время разговоров, но его глаза слегка забегали. Я ответила на собственный вопрос.

— Вы бы высадили меня на берег или заковали в кандалы, — напомнила я ему. — Так вот, капитан Сирс, я намерена высадить вас на берег. Я капитан этого корабля. Я проложила курс и намерена следовать ему. Если вы взбунтуетесь, уйдете либо вы, либо я. Но пока совет директоров не потребует моей отставки, командую я.

Так получилось, что я сформулировала свой ультиматум в единственной доступной старику форме. Он сел без единого слова и уставился на меня. Мы пропели славословие, и я распустила собрание. Мы снова обошлись без молитв. На следующий день капитан Сирс прислал мне письмо с отзывом своего пожертвования на содержание церкви; и несколько недель он не появлялся на наших богослужениях, вернувшись при обстоятельствах, о которых я упомяну позже. Впрочем, даже тогда его демарш скорее помог мне, чем навредил. На очередном молитвенном собрании в следующий четверг в молитвах не было никаких личных выпадов, и со временем у нас воцарился мир. Но до наступления этого счастливого дня пришлось выиграть и проиграть немало сражений.

Освободившееся место капитана Сирса среди нас немедленно занял другой капитан из Ист-Денниса, которого тоже звали Сирсом. Через несколько дней после стычки с первым капитаном я встретила второго на улице. Он никогда не ходил в церковь, и я остановилась, чтобы пригласить его. Он ответил с бесхитростной прямотой.

— Не пойду, — заявил он мне. — Нет такой девицы, которая могла бы меня чему-то научить.

— Возможно, вы ошибаетесь, капитан Сирс, — возразила я. — Кое-чему я вполне могла бы вас научить.

— Чему же? — потребовал ответа капитан с леденящим недоверием.

— Ну, — жизнерадостно ответила я, — скажем, терпимости, для начала.

— Хм! — пробурчал старик. — Господу не нужна ваша терпимость, да и мне тоже.

Я рассмеялась. — Он не возражает против терпимости, — сказала я. — Приходите в церковь. Вы тоже сможете высказаться, и Господь выслушает нас обоих.

К моему удивлению, в следующее воскресенье капитан пришел, и на протяжении всех семи лет моего пребывания в церкви он оставался одним из моих самых преданных сторонников и друзей. Друзья мне были нужны, поскольку вторая битва не заставила себя долго ждать. По правде говоря, между ними едва хватало времени на то, чтобы перевязать раны.

В Ист-Деннисе существовало так называемое «Свободное религиозное объединение», и когда некоторые члены моей пастры не грызлись между собой, они обычно сцеплялись рогами с этой группой. Мне рассказывали, что на протяжении многих лет одним из главных развлечений «свободных религиозников» было устраивать танцы в нашем городском холе в тот самый вечер, когда мы проводили там нашу ежегодную церковную ярмарку. Правила церкви категорически запрещали танцы, поэтому мирская группа испытывала особое удовольствие, посещая ярмарку, чтобы в разгар вечера затеять танцы и закружиться среди нас к ужасу наших прихожан. Затем они тратили оставшуюся часть года на хвастовство этим достижением. До меня дошли слухи, что они решили повторить эту приятную программу на нашем рождественском церковном празднике, поэтому я созвала церковных попечителей и обрисовала им ситуацию.