«История одного пионера»

Тот осенью у племени отава прошел великий праздник кукурузы, на который пригласили нас и других поселенцев. Джеймс и мои старшие сестры побывали на нем, и я пошла с ними по собственному настоятельному требованию. Мне казалось, что раз я разделяю труд и опасности нашей новой обстановки, то могу разделить и ее радости; и в конце концов мне удалось убедить семью в логичности этой позиции. Центральным элементом празднества был огромный котел во много футов в окружности, в который индейцы бросали самое невероятное разнообразие еды, какое мы когда-либо видели в одном блюде. Туда отправлялись целиком оленьи головы, а также любые виды мяса и овощей, которые члены племени могли раздобыть. Мы все отведали эту приятную смесь, а позже под музыку там-тама и барабана весело танцевали друг с другом и даже с индейцами. Событие было чрезвычайно интересным, пока не вмешалось виски и не сделало свое неприятное дело. Когда наши хозяева начали падать во время танца и засыпать прямо там, где стояли, а скво стали проявлять те же дурные последствия своего угощения, мы незаметно ускользнули.

Зимой жизнь предлагала нам мало развлечений и много трудностей. Наш ручей замерз, и проблема с водой стала серьезной, решаясь со все возрастающим трудом по мере того, как температура неуклонно падала. Мы топили снег и лед и выживали в течение морозных месяцев, но с таким уровнем дискомфорта, который заставлял нас не желать повторения по крайней мере этой конкретной фазы нашего опыта. Поэтому весной я выкопала колодец. Задолго до этого Джеймс уехал, и теперь мы с Гарри составляли всю нашу рабочую силу вне дома. Гарри был все еще слишком мал, чтобы помогать с колодцем; но молодой человек, у которого вошла в привычку соседа ездить к нам за восемьнадцать миль в гости, оказал мне большую дружескую помощь. Мы нашли место для колодца с помощью лозы, и когда мы выкопали столько, до сколько могли дотянуться лопатами, мой помощник спустился в яму и стал выбрасывать землю на край, откуда я в свою очередь убирала ее. По мере того как колодец становился глубже, мы сделали промежуточный уступ, на котором стояла я: он забрасывал землю на уступ, а я перебрасывала ее лопатой оттуда. Позже, когда он спустился в создаваемую нами яму еще ниже, он стал сгребать землю в ведра и передавать их мне, а я передавала их дальше своей сестре, которую к тому времени привлекли к работе. Когда раскопка стала достаточно глубокой, мы выложили стены грубо подогнанными друг к другу деревянными плитами. Я вспоминаю тот колодец со спокойным удовлетворением. Он не был произведением искусства, но это был на редкость практичный колодец, и он оставался нашим единственным источником воды на протяжении всех двенадцати лет, что семья прожила в этой хижине.

В течение нашего первого года поблизости не было ни одной школы в пределах десяти миль от нас, но этот недостаток не огорчал ни Гарри, ни меня. Мы привезли с собой из Лоуренса коробку книг, в которой в зимние месяцы, когда наша работа на улице была ограничена, находили большое утешение. Это были единственные книги в той части страны, и мы зачитывали их до тех пор, пока не узнали наизусть. Более того, отец регулярно присылал нам газету «Нью-Йорк Индепендент», и после прочтения этой замечательной литературы мы оклеивали ею стены. Таким образом, в ненастные дни мы могли лежать на скамье или на полу и перечитывать «Индепендент» с возросшим интересом и удовольствием.

Время от времени отец присылал нам «Леджер», но тут мать проводила четкую черту. Она испытывала особую неприязнь к этому периодическому изданию, и ее самым суровым отзывом о любой женщине было то, что она из тех, кто «держит собаку, стряпает печенье на соде и читает „Нью-Йорк Леджер“ посреди бела дня». Наша скромная библиотека также содержала несколько историй Греции и Рима, которые, должно быть, были хорошими, поскольку годы спустя, когда я поступила в колледж, я сдала экзамен по древней истории без всякой иной подготовки, кроме этого чтения. Там также нашлось несколько учебников арифметики и алгебры, пара исторических романов и неизменный экземпляр «Хижины дяди Тома», страницы которого я обильно оросила своими слезами.

Когда в мои тринадцать лет мне наконец открылись преимущества народного образования благодаря открытию школы в трех милях от нашего дома, я приняла их с растущим нежеланием. Учительницей была сорокачетырехлетняя старая дева и единственная истинная «старая дева» из всех встреченных мной женщин, которая никогда не была замужем (и не была мужчиной). Она была самым подлинным воплощением этого слова, и ее имя, Пруденс Данкан, казалось подходящим ярлыком для ее сурово несговорчивого характера. Я украшала школу Пруденс в течение трех месяцев, после чего покинула ее по ее страстной просьбе. Я проходила пешком по шесть миль в день через непроходимые леса и западные метели, чтобы получить то, что она могла мне дать, но ей мало что было предложить моему проснувшемуся и критическому уму. Мое чтение и учеба в школе Лоуренса уже научили меня большему, чем знала Пруденс, — факт, который мы обе внутренне признавали и яростно отвергали с наших разных точек зрения. Вне всяких сомнений, я была дерзким и трудным подростком. Я не упускала возможности завести Пруденс за пределы ее интеллектуальных познаний и оставить ее там, а Пруденс вымещала свое раздражение не только на мне, но и на моем младшем брате. Я стала для нее бельмом на глазу, и однажды, после особенно неприятного эпизода, в котором также фигурировал Гарри, она, так сказать, выдернула меня и изгнала навсегда. С тех пор я училась дома, где приносила гораздо больше пользы в хозяйстве, чем в школе.

Во вторую весну после нашего приезда мы с Гарри расширили свою деятельность: подсочили кленовые рощи, собрали весь сок и принесли его домой в ведрах, висевших на плечах с коромыслом. Вместе мы сделали сто пятьдесят фунтов сахара и бочонок сиропа, но и здесь, как всегда, мы действовали примитивными методами. Чтобы добыть сок, мы вырубали в дереве зарубку и вбивали желобок. Затем мы выдалбливали корыто для сбора сока. Поднимать эти полные сока корыта и переливать сок в ведра было непростой задачей, но мы справились с ней, а после развели костры и уварили его. К тому времени мы также расчистили часть земли и весной смогли пахать, разделив работу справедливым, как нам казалось, образом. Для мальчика девяти лет и девочки тринадцати это были тяжелые занятия, но, хотя мы не были чрезмерно послушными детьми, мы никогда не жаловались; мы находили их весьма удовлетворительной заменой более нормальным сельским радостям. Неизбежно у нас случались и свои маленькие трагедии. Наша корова пала, и целую зиму мы жили без молока. Наш кофе вскоре закончился, и в качестве замены мы делали и использовали смесь из обжаренного гороха и жженой ржи. Зимой мы всегда мерзли, а проблема с водой, пока мы не построили колодец, преследовала нас неотступно.

Отец присоединился к нам спустя восемь месяцев, но хотя его присутствие доставило нам радость и моральную поддержку, он не стал усилением нашего руководящего состава. Он привез с собой кресло-качалку для мамы и новый запас книг, на который я набросилась, как голодающий на еду. Отец читал так же увлеченно, как и я, но гораздо стабильнее. Его разум всегда был занят проблемами, и если во время работы в поле перед ним вставала новая задача, присущая ему неискоренимая любознательность заставляла его тут же бежать в дом, чтобы разрешить ее. Я знала случаи, когда он тратил сезон посадки на расчеты урожайности определенного количества кукурузных зерен вместо того, чтобы просто посадить кукурузу и вырастить ее. Зимой он должен был тратить время на расчистку земли под сады и тому подобное, но вместо этого он день за днем и часто до середины ночи изучал свои книги и задачи. Вскоре среди наших соседей, число которых быстро росло, стало известно, что у нас есть книги и что отец любит читать вслух, и мужчины проходили десять миль и более, чтобы провести у нас ночь и послушать его чтение. Часто, по мере роста его славы, человек по десять или двенадцать прибывали в нашу хижину в субботу и оставались на воскресенье. Когда мама попыталась пресечь этот приток гостей, мягко указав, помимо прочего, на расточительство свечей из-за частых ночных чтений, каждый мужчина на следующую субботу смиренно явился вновь с зажатой в каждой руке свечой. Они были не из чувствительных; а поскольку они принесли свои свечи, им и отцу казалось вполне естественным, чтобы мы, девочки, готовили для них и обеспечивали их едой.

Однако терпимость отца к чужому безделью не распространялась на безделье наше, и это привело к моему первому бунту, который случился, когда мне было четыртером. На сей раз я пробыла в лесу весь день, погрузившись в книги; а когда я вернулась вечером, все еще пребывая в мире мечт, открытых мне этими книгами, отец ждал моего возвращения с хмурым от неодобрения лицом. Так получилось, что в тот день мама особенно нуждалась в моей помощи, и отец горько упрекал меня за то, что я была недосягаема — за безделье и пустую трату времени, пока мама трудилась. Он завершил долгую отповедь мрачным предсказанием, что с такими наклонностями я ничего в жизни не добьюсь.

Несправедливость этой критики задела за живое; я знала, что сделала и делаю свою долю работы для семьи, к тому же я уже начала чувствовать зов своего призвания. По какой-то причине мне хотелось проповедовать — говорить с людьми, рассказывать им о чем-то. Зачем именно, о чем именно, я еще не знала, — но я уже начала проповедовать в тишине лесов, взбираться на пеньки и обращаться к безмолвным деревьям, чувствуя зарождение стремления внутри себя.

Когда отец закончил все, что хотел сказать, я посмотрела на него и тихо ответила: «Отец, когда-нибудь я поступлю в колледж».

Я до сих пор вижу его легкую ироничную улыбку. Она подтолкнула меня ко второму предсказанию. Я была достаточно молода, чтобы измерять успех материальными результатами, поэтому безрассудно добавила:

«И до того, как я умру, мое состояние составит десять тысяч долларов!»

Эта сумма ошеломила меня даже тогда, когда сорвалась с моих губ. Это было самое большое богатство, какое только могло вообразить мое воображение, и в глубине души я верила, что ни одна женщина никогда не обладала и не будет обладать столькими средствами. Насколько мне было известно, ни одна женщина еще не ходила в колледж. Но теперь, когда я облекла свои тайные надежды в слова, я была отчаянно решительна претворить эти надежды в жизнь. Став самостоятельной зарабатывающей женщиной, я утратила стремление сколотить состояние, но мечта о колледже крепла с годами; и хотя моя студенческая пора казалась столь же далекой, как самая отдаленная звезда, я привязала свою маленькую повозку к этой звезде и впредь уже никогда полностью не упускала из виду ее дружелюбный свет.

Когда мне исполнилось пятнадцать лет, мне предложили место школьной учительницы. К тому времени община вокруг нас росла с быстротой, характерной для этих западных поселений, и у нас появились более близкие соседи, чьим детям требовалось обучение. Я выдержала экзамен перед школьным советом, состоявшим из трех нервных и застенчивых мужчин, свидетельство которых я храню до сих пор, и сразу же начала свою профессиональную карьеру на скромное жалованье в два доллара в неделю с предоставлением пансиона. Школа находилась в четырех милях от моего дома, поэтому я «кочевала по пансионам» семей моих учеников, оставаясь по две недели в каждом месте и часто проходя пешком от трех до шести миль в день туда и обратно до моей маленькой бревенчатой школы в любую погоду. В течение первого года у меня было около четырнадцати учеников разного возраста, роста и темперамента, а в классной комнате почти не было других книг, кроме тех, что принадлежали мне. Одна маленькая девочка, я помню, читала по календарю, в то время как вторая пользовалась сборником гимнов.

Зимой школа отапливалась дровяной печью, за которой учительнице приходилось следить самым тщательным образом. Я не могла рассчитывать на то, что ученики станут топить печь или носить топливо; мне часто приходилось самой таскать дрова, порой издалека через лес. Снова и снова после миль ходьбы сквозь зимние бури я добиралась до школы с насквозь промокшей одеждой и в этих мокрых вещах преподавала весь день. Во время «кочевок по пансионам» я нередко оказывалась в однокомнатных хижинах с топчанами в углу и единственной перегородкой в виде простыни или одеяла, за которой я спала с одним или двумя детьми. Обычаем в таких случаях было то, что хозяин дома деликатно удалялся в сарай, пока мы, женщины, укладывались в постель, и исчезал снова поутру, пока мы одевались. В некоторых местах еда была настолько плохо приготовлена, что я не могла ее есть, и зачастую единственной пищей, которую мои бедные маленькие ученики приносили в школу на обед, был кусок хлеба или кусочек сырого сала.

Свои два доллара в неделю я в тот год честно отработала, но заработка пришлось ждать до сбора налога на собак весной. Когда деньги таким образом были собраны и двадцать шесть долларов за мои тринадцать недель преподавания были милостиво вложены мне в руки, я отправилась «в люди», в ближайшую лавку, и с радостью потратила почти всю сумму на свое первое «парадное платье». Купленный наряд казался мне прекрасным творением. По цвету он был насыщенного маджентового оттенка, а юбка была искусно отделана черным шнуром-сутажем. Мое восхищение им было оправдано, ибо платье сделало все, о чем жаждущее сердце юной девушки могло просить любой наряд — оно привело к моему первому предложению руки и сердца.

Юноша, добивавшийся моей руки, был около двадцати лет от роду и, по несчастливой случайности, являлся наименее привлекательным молодым человеком в округе — всеобщим посмешищем соседей и мишенью для насмешек сверстников. В вечер, когда он пришел предложить мне свое сердце, в нашем доме уже находились двое молодых людей, ухаживавших за моими сестрами, и мы все сидели у камина в гостиной, когда появился мой поклонник. Его костюм, как и он сам, оставлял желать лучшего. На нем была синяя фланелевая рубашка и брюки, сшитые из мешков из-под муки. Такие брюки в наших краях были не редкостью, и мать парня, сшившая их для него, заботливо выбрала пару хороших чистых мешков. Но на одной штанине красовалось название фирмы-производителя муки — А. и Дж. В. Грин, — и по удивительному совпадению А. и Дж. В. Грин оказались теми самыми двумя молодыми людьми, которые ухаживали за моими сестрами! На задней части штанов, прямо сзади владельца, красовалась лаконичная надпись: «96 фунтов»; а завершался поразительный образ молодого человека ярко-желтым кушаком, поддерживавшим его брюки.

Это зрелище зачаровало моих сестер и их кавалеров. Они уделили ему все свое внимание, и когда новоприбывший выразительным жестом дал понять, что пришел ко мне, и поманил меня в соседнюю комнату, квартет поднялся как один человек и последовал за нами к двери. Затем, недружелюбно захлопнув дверь, они прильнули глазами к щелям в стене гостиной, чтобы не упустить ни капли развлечения. Оставшись наедине, мы с гостем сели на стулья друг напротив друга в угнетающем молчании. Юноша нервничал, а я была одновременно напугана и раздражена. Я слышала сдавленное хихиканье по ту сторону стены и понимала, в отличие от моего поглощенного собой гостя, что мы вовсе не наслаждаемся уединением, которого вроде бы требовала ситуация. Наконец юноша сообщил мне, что его «папа» только что подарил ему хижину, пару волов, корову и немного кур. Когда это заявление произвело должный эффект, он выпрямился на стуле и торжественно спросил: «Пойдешь за меня?»

Взрыв хохота по ту сторону стены приветствовал предложение, но пылкий юноша проигнорировал его, если вообще услышал. Уставившись перед собой, он сидел неподвижно, ожидая моего ответа; а я, стремясь лишь избавиться от него и положить конец этому напряжению, выпалила первое, что пришло в голову: «Не могу, — ответила я. — Прости, но... но... я обручена».

Он быстро поднялся, напоминая резко распрямившийся складной нож, и на секунду застыл, глядя на меня сверху вниз. Его рост составлял шесть футов два дюйма, и он был чрезвычайно худ. Я очень невысока, и когда я подняла глаза, его брюки из мучных мешков сливались с желтым кушаком где-то под потолком комнаты. Он засунул руки в карманы и медленно произнес прощальную речь: «Это чертовски разочаровывает парня», — сказал он и вышел из дома. Потратив мгновение на то, чтобы вернуть себе девичье хладнокровие, я вернулась в гостиную, где получила возможность наблюдать за весельем сестер и их гостей. Сгорая от смеха и со слезами радости на щеках, эта четверка качалась из стороны в сторону и вопила, вспоминая картину, которую представил мой кавалер. Еще некоторое время после того случая я испытывала сильное отвращение к романтике.

Облачившись в новое платье по-королевски, в ноябре я отправилась на свой первый бал в компании из восьми человек, включая моих двух сестер, еще одну девушку и четырех молодых людей. Бал проходил в Биг-Рапидс, который к тому времени превратился в процветающий лесозаготовительный городок. Раздобыть упряжку лошадей или даже пару волов для поездки было невозможно, поэтому мы соорудили плот и поплыли вниз по реке на нем, захватив парадные платья в сундуках. К несчастью, плот «сел на мель» на течении, и четырем молодым людям пришлось лезть в ледяную воду и долго трудиться, прежде чем удалось сдвинуть его с камней. Естественно, они насквозь промокли и продрогли, но все перенесли это испытание с веселой философией.

Добравшись до Биг-Рапидс, мы переоделись к балу, и поскольку в те дни было принято переодевать платье еще и в полночь, у меня была возможность предстать перед публикой в двух костюмах — второй был сшит из спального ситца, с глубоким вырезом и короткими рукавами. Мы танцевали «мани-маск» и «вирджиния рил», отплясывая вовсю (что означает смену партнеров) в истинно пионерской манере. Я не пропустила ни одного танца ни на этом, ни на последующих мероприятиях и считалась самой веселой и неутомимой девушкой на наших вечерах, пока не стала методистским пастором и не оставила столь мирские суетные радости. В первый раз, когда я проповедовала в родных краях, все мои бывшие партнеры пришли послушать меня и слушали с широкими, понимающими, ностальгическими улыбками, из-за которых мне было очень трудно сосредоточиться на тексте проповеди.

Вскоре мне пришлось пожалеть о расточительной трате своего первого заработка. За второй год учительства в той же школе мне причиталось по пять долларов в неделю с самостоятельной оплатой пансиона. Я выбрала место в двух с половиной милях от школы, и хозяин сразу попросил меня оплатить пансион вперед. Это, как он объяснял, объяснялось отнюдь не недоверием ко мне; деньги позволили бы ему отправиться «в люди» на заработки, оставив семью обеспеченной провизией. Я позволила ему отправиться к школьному комитету и забрать мою плату за пансион вперед по три доллара в неделю за весь сезон. Однако, когда два дня спустя я явилась на новое место жительства, то обнаружила дом заколоченным и покинутым; мужчина и его семья скрылись с моими деньгами, и я осталась, как сочувственно выразились члены комитета, «на мели». После этого мне причиталось всего по два доллара в неделю, поэтому я ходила пешком между домом и школой — почти четыре мили — туда и обратно дважды в день; и во время этой вынужденной разминки у меня было предостаточно времени подумать о быстротечности богатства.

Тем временем началась война. Когда пришла весть о том, что Форт-Самтер обстрелян и что Линкольн объявил призыв войск, наши мужчины молотили зерно. В то время в округе была всего одна молотилка, и она переезжала с места на место — фермеры молотили урожай, как только удавалось заполучить машину. Я помню, как подъехал всадник, выкрикивая призыв Линкольна к войскам и объясняя, что в Биг-Рапидс формируется полк. Прежде чем он успел закончить речь, работавшие на молотилке мужчины спрыгнули на землю и бросились записываться добровольцами, и среди них — мой брат Джек, недавно к нам присоединившийся. Через несколько месяцев мой брат Том записался в горнисты — тогда он был совсем мальчишкой, — а вскоре после этого отец последовал примеру сыновей и прослужил до окончания войны. Он поступил на службу 29 августа 1862 года в качестве армейского распорядителя; а вернулся к нам в звании лейтенанта и помощника хирурга штаба полевой части.

В те годы я была главной опорой нашей семьи, и жизнь превратилась в суровое и трагическое испытание. Месяцами мы не получали никаких вестей с фронта. Работа в нашей общине, если и выполнялась, то отчаявшимися женщинами, чьи сердца были с их мужчинами. Когда забота стала нашим постоянным гостем, в наш дом постучалась и смерть. Моя сестра Элеонора вышла замуж и умерла при родах, оставив мне своего ребенка; самыми мрачными часами тех черных лет стали часы ее ухода. Я вижу ее до сих пор: она лежит в ступоре, от которого время от времени приходит в себя, чтобы расспросить о ребенке. Она настаивала, чтобы имя новорожденному дал наш брат Том, но Том сражался за родину, если только он уже не опередил Элеонору на пути в открывающийся перед ней широкий портал. Я могла лишь сказать ей, что написала ему; но не успевало пройти и часа с этого заверения, как она с бесконечным трудом поднималась со дна бессознательного состояния, чтобы спросить, не получили ли мы его ответ. Наконец, чтобы успокоить ее, я солгала, что ответ пришел и Том выбрал для ее сынишки имя Артур. Она улыбнулась этому и глубоко вздохнула; затем, все еще улыбаясь, отошла в мир иной. Ее малыш занял ее пустое место и почти заполнил наши тяжелые сердца, но ненадолго: всего через несколько месяцев после смерти матери его отец женился вторично и забрал мальчика у меня, и казалось, что с его уходом мы потеряли все, ради чего стоило жить.

Проблемы с выживанием с каждым днем становились все острее. Мы сводили концы с концами любыми доступными способами: брали в постояльцы рабочих с лесозаготовок, шили и продавали стеганые одеяла, не упуская ни одной возможности заработать грош любым законным путем. Мама снова бралась за шитье на дому, какое только удавалось найти, однако с каждым месяцем наших усилий пропасть между доходами и расходами увеличивалась, а цены на самые необходимые для жизни вещи росли все выше и выше. Максимальная сумма, которую я могла заработать учительством, составляла шесть долларов в неделю, а наш учебный год включал всего два семестра по тринадцать недель каждый. Удержание земли, уплата налогов и поддержание жизни превратились в непрекращающуюся борьбу. Ситцевая ткань продавалась по пятьдесят центов за ярд. Кофе стоил один доллар за фунт. Не осталось ни одного мужчины, который мог бы молоть зерно, убирать урожай или ухаживать за скотом; и повсюду мы видели, как наша борьба отражается в жизнях соседей.

С большими интервалами до нас доходили вести о сражениях, в которых участвовал полк моего отца — Десятый добровольческий кавалерийский полк Мичигана, — или полки моих братьев, а затем следовали еще более долгие периоды тишины, когда мы не получали никаких новостей. После смерти Элеоноры мой брат Том был ранен, и мы месяцами жили в ужасе перед худшими известиями, но в конце концов он поправился. Я ходила пешком по семь-восемь миль в день и выполняла дополнительную работу до и после школьных занятий, и мое здоровье стало сдавать. То были годы, на которые мне не хочется оглядываться — годы, в которые жизнь выродилась в беличье колесо, монотонность которого нарушалась лишь суровыми вестями с фронта. Моя сестра Мэри вышла замуж и уехала жить в Биг-Рапидс. У меня не было времени мечтать о своей мечте, но звезда моей единственной цели все так же сияла на моем темном горизонте. Казалось, что лишь чудо способно оторвать мои ноги от проторенной колеи и вывести на тот широкий путь, к которому были обращены мои взоры, но я никогда не теряла веры в то, что каким-то образом чудо свершится. С такой уверенностью, с какой я вообще что-либо знала в жизни, я ЗНАЛА, что поступлю в колледж!

III. СТАРШИЕ КЛАССЫ И ГОДЫ В КОЛЛЕДЖЕ

Окончание Гражданской войны принесло свободу и мне. Когда было объявлено о мире, отец и братья вернулись на заимку в глуши, которую мы, женщины этой семьи, так отчаянно пытались удержать в их отсутствие. Для нас, как и для других, последние годы войны принесли множество перемен. Место моей сестры Элеоноры пустовало. Мэри, как я уже говорила, вышла замуж и уехала жить в Биг-Рапидс, а мы с мамой остались вдвоем с моим братом Гарри, которому к тому времени исполнилось четырнадцать. После возвращения наших мужчин уже не было необходимости отдавать каждый цент моего заработка на содержание дома. Впервые я могла начать откладывать часть дохода ради осуществления своей мечты о колледже, но даже теперь впереди лежал долгий и бесплодный отрезок пути, прежде чем двери колледжа показались бы хотя бы в отдалении.

Самое большое жалованье, которое я могла заработать учительством в наших северных лесах, составляло сто пятьдесят шесть долларов в год за два семестра по тринадцать недель каждый; и из этого, разумеется, мне приходилось вычитать расходы на пансион и одежду — единственные траты, которые я себе позволяла. Деньги на образование накапливались очень и очень медленно, пока наконец, в отчаянии от созерцания проносящихся мимо лет моей юности, уносящих с собой мои надежды, я не предприняла внезапный и радикальный шаг. Я бросила учительство, покинула нашу хижину в лесу и переехала в Биг-Рапидс к сестре Мэри, которая вышла замуж за успешного человека и великодушно предложила мне кров. Я решила, что освою там какую-нибудь профессию, абсолютно любую; не имело особого значения, какую именно. Единственным важным условием было то, чтобы эта профессия приносила доход и предлагала заработок, позволяющий быстрее пополнять мои сбережения. В те дни, почти пятьдесят лет назад, в маленьком пионерском городке возможности для женщин были скудными и бесплодными. Игла сразу же заявила о себе, но поначалу я отшатнулась от нее с отвращением. Я предпочла бы копать канавы или кидать уголь; но одна лишь игла настойчиво указывала мне путь, и в конце концов я была вынуждена взяться за нее.

Судьба же, словно наконец устав возить меня между своими лапами, внезапно позволила мне вырваться. Не прошло и месяца моей работы по нелюбимой специальности, как Биг-Рапидс удостоила своим визитом женщина-пастор универсалистской церкви преподобная Марианна Томпсон, приехавшая проповедовать. Ее проповедь состоялась в воскресенье утром, и я, кажется, появилась среди огромной паствы, заполнившей церковь, чуть ли не раньше всех. Это был чудесный момент, когда я увидела первую в своей жизни женщину-пастора, входящую на кафедру; и пока я слушала ее проповедь, потрясенная до глубины души, все мои ранние стремления стать проповедником пробудились во мне с удесятеренной силой. После службы я какое-то время толпилась на краю окружившей ее толпы и наконец, когда она осталась одна и собиралась уходить, набралась смелости представиться и излить историю своих амбиций. Ее совет последовал незамедлительно, словно она годами изучала мою проблему.

«Дитя мое, — сказала она, — брось свою глупую затею осваивать ремесло и иди учиться. Ты ничего не сможешь сделать, пока у тебя нет образования. Получи его, и получи ЕГО СЕЙЧАС».

Ее предложение пришлось мне по душе, и я сделала ей комплимент, незамедлительно последовав ему: на следующее утро я поступила в старшую школу Биг-Рапидс, которая одновременно являлась подготовительным учебным заведением для поступления в колледж. Я решила учиться там до тех пор, пока хватит денег, и с юношеским оптимизмом сумела ограничить свое воображение этой стороной кризиса. Мой дом, благодаря Мэри, был обеспечен; гардероб, привезенный из лесов, прикрывал меня достаточно; для той, что годами ходила пешком по пять-шесть миль в день, дорога в школу не представляла неудобств; что же до развлечений, то я находила их, подобно героине романа, в учебе. Впервые жизнь улыбалась мне, и всем моим юным сердцем я улыбалась ей в ответ.

Наставницей в старшей школе была Люси Фут, выпускница колледжа и замечательная женщина. Я была наслышана о ее сочувствии и понимании; и вечером после моего первого дня в школе я отправилась к ней и повторила откровения, которыми поделилась с преподобной Марианной Томпсон. Мое доверие к ней оправдалось. Она сразу же проявила ко мне интерес и тут же доказала это, зачислив меня в классы ораторского искусства и дебатов, где мне предоставлялась любая возможность выступать перед беспомощными одноклассниками, когда на меня находил дух красноречия.

В качестве помощи публичным выступлениям меня учили «элоквенции», и я во всех мрачных подробностях помню тот случай, когда читала свое первое стихотворение. У нас был ежемесячный «вечер публичных выступлений», и аудитория включала не только моих одноклассников, но также их родителей и друзей. Произведение, которое я собиралась продекламировать, представляло собой поэму под названием «Никаких сект на небесах», но когда я предстала перед аудиторией, то была настолько потрясена ее масштабами и внезапным осознанием собственной дерзости, что упала в обморок во время чтения первой строфы. Сочувствующие одноклассники отнесли меня в подсобное помещение и привели в чувство, после чего они вполне естественно решили, что предоставленное мной развлечение на этот вечер окончено. Я же чувствовала, что если позволю этому поражению остаться за мной, то уже никогда не смогу выступать публично; и спустя десять минут, несмотря на протесты друзей, я снова была в зале и начинала декламацию во второй раз. Аудитория уделила мне самое пристальное внимание. Возможно, они надеялись увидеть, как я снова свалилюсь с подиума, но ничего подобного не произошло. Я прошла через чтение с полным самообладанием и в конце удостоилась дружеских аплодисментов. Как ни странно, те первые ощущения «боязни сцены» в меньшей степени испытывались мной при каждом из тысяч публичных выступлений, сделанных с тех пор. Я никогда больше не доходила до обмороков перед лицом аудитории; но я неизменно выходила на сцену с тем же ощущением сосущей боли под ложечкой и слабости в коленках, какие испытывала в час своего дебюта. Впрочем, теперь нервозность проходит через пару минут.

С той ночи мисс Фут не упускала ни единой возможности выдвинуть меня на передний план в делах нашей школы. Я участвовала во всех дебатах, декламировала стихи ящиками перед любой аудиторией, которую нам удавалось собрать, и даже скромно блистала в любительских спектаклях. Вероятно, именно благодаря всей этой активности я привлекла интерес благочинного нашего округа — доктора Пека, человека с прогрессивными взглядами. В то время в Методистской церкви набирало силу движение за предоставление женщинам права проповедовать, и доктор Пек горел амбициозным желанием стать первым благочинным, при котором женщина будет рукоположена в методистское духовенство. Он уговаривал мисс Фут стать этой пионеркой, однако ее устремления лежали в иной плоскости. Хотя она была весьма набожной методисткой, у нее не было желания становиться пастырем религиозного стада. Она любила свою школьную работу и не желала ничего лучше, чем оставаться в ней. Мягко, но настойчиво она обратила внимание доктора Пека на меня, и события не заставили себя ждать.

Не говоря мне, к чему это может привести, мисс Фут в конце концов организовала встречу у себя дома, пригласив доктора Пека и меня на ужин. Не подозревая ни о каком особом значении этого вечера, я беззаботно болтала о великих жизненных проблемах и, вероятно, решила большинство из них к собственному удовлетворению. Доктор Пек расспрашивал меня и подводил к нужным мыслям, слушал и улыбался. Когда вечер подошел к концу и мы встали, собираясь уходить, он повернулся ко мне с внезапной серьезностью:

«Мое квартальное собрание пройдет в Эштоне, — небрежно заметил он. — Я бы хотел, чтобы вы произнесли квартальную проповедь».

На мгновение земля словно ушла у меня из-под ног. Я уставилась на него в полном оцепенении. Затем до меня постепенно дошло, что, как ни невероятно это казалось, мужчина говорил всерьез.

«Но, — заикнулась я, — я не могу произнести проповедь!»

Доктор Пек улыбнулся мне. «Вы когда-нибудь пробовали?» — спросил он.

Я принялась горячо уверять его, что никогда. Затем, словно Время вывевело передо мной на экране картинку, я увидела себя маленькой девочкой, проповедующей в одиночестве в лесу, как я так часто проповедовала перед собранием внимающих деревьев. Я уточнила свой ответ.

«Никогда, — сказала я, — перед людьми».

Доктор Пек снова улыбнулся. «Что ж, — сказал он мне, — дверь открыта. Войдите или нет, как пожелаете».

Он ушел из дома, я же осталась, чтобы обсудить его ошеломляющее предложение с мисс Фут. Меня посетила внезапная отрезвляющая мысль.

«Но, — воскликнула я, — я же никогда не переживала религиозное обращение! Как я могу проповедовать кому бы то ни было?»

Мы обе разделяли старые представления об обращении, которые теперь кажутся столь ошибочными. Мы думали, что нужно бороться с грехом и с Господом до тех пор, пока наконец не откроется сердце, не рассеются сомнения и не хлынет свет. Мисс Фут могла лишь посоветовать мне излить душу перед Господом, бороться в молитве и молиться; после этого на протяжении многих часов подряд она трудилась и молилась со мной, по очереди подгоняя, умоляя, наставляя и вознося прошения от моего имени. Наша последняя сессия выдалась драматичной и заняла всю ночь. Задолго до ее окончания мы обе выбились из сил; однако под утро, то ли от физического истощения, то ли от душевного подъема, мне показалось, что я вижу свет, и это сделало меня очень счастливой. Всем сердцем я желала проповедовать и верила, что теперь наконец получила свой призыв. На следующий день мы передали докторому Пеку, что я произнесу проповедь в Эштоне, как он и просил, но мы настоятельно просили его пока никому об этом не говорить, и мы с мисс Фут тоже хранили этот секрет в тайне. Я слишком хорошо понимала, как отнесутся к такому шагу и ко мне мои родные и друзья. Для них это означало бы не что иное, как личный позор и запятнанную страницу в истории семьи Шоу.

У меня было шесть недель на подготовку проповеди, и я отдала ей большую часть часов бодрствования, а также те часы, в которые должна была спать. Я взяла за эпиграф: «И как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную».

Лишь за три дня до проповеди я набралась смежности доверить свое намерение сестре Мэри, и если бы я призналась в намерении совершить тяжкое преступление, она не была бы более потрясена. Мы всегда были очень близки, а смерть Элеоноры, к которой мы обе были привязаны, сблизила нас еще сильнее. Теперь слезы и молитры Мэри разрывали мне сердце и подтачивали мою решимость. Но ведь она просила меня отказаться от всего моего будущего, закрыть уши для моего призыва, и я чувствовала, что не могу этого сделать. Мое решение стало причиной отчуждения между нами, которое длилось годами. Накануне произнесения проповеди я уехала в Эштон на дневном поезде; в том же вагоне, но усеввшись как можно дальше от меня, Мэри сидела одна и плакала всю дорогу. Она направлялась к матери, но не сказала мне ни слова; я же, столкнувшись как с отчуждением от нее, так и с предстоящим испытанием, нашла свое единственное утешение в присутствии и понимающем сочувствии Люси Фут.

В Эштоне не было церкви, поэтому я произнесла проповедь в его единственной маленькой школе, которая была забита любопытной толпой, жаждавшей посмотреть и послушать девушку, которая бросала вызов всем условностям, выбираясь из скамьи на амвон. Перед началом было много шепота и подавленного волнения, но когда я объявила текст, в комнате воцарилась тишина, и с этого момента и до самого конца слушатели внимали молча. На столике у моего локтя стояла керосиновая лампа, и во время проповеди я так сильно дрожала, что масло плескалось в стеклянной колбе; однако я закончила без срыва, и в конце доктор Пек, у которого были собственные причины для нервозности, великодушно заверил меня, что моя первая проповедь оказалась лучше его дебютной попытки. Она явно не была провалом, поскольку на следующий день он пригласил меня следовать за ним по его пасторскому округу, который включал тридцать шесть пунктов; он хотел, чтобы я проповедовала в каждом из тридцать шести мест, так как было желательно, чтобы различные священники услышали меня и познакомились со мной до того, как я подам заявку на получение лицензии местного проповедника.

У проповеди был и другой результат, менее отрадный. На следующее утро она породила первое в истории упоминание обо мне в газете. Это было спровоцировано моим зятем, и заметка вышла краткой, но едкой. В ней говорилось:

Юная девушка по имени Анна Шоу, семнадцати лет, вчера произнесла проповедь в Эштоне. Ее настоящие друзья осуждают тот путь, который она выбирает.

1 (вернуться) [Заблуждение зятя. Доктору Шоу в то время было двадцать три года. — Э. Дж.]

Эта маленькая заметка произвела эффект зажженной спички, брошенной в пороховой погреб. За ней последовал взрыв общественный мнений, все общество пришло в ужас, и я стала яблоком раздора, из-за которого друзья и незнакомцы спорили до полного изнеможения. Члены моей семьи, собравшись на торжественный совет, послали за мной, и я откликнулась. У них было предложение, и они не преминули выложить его мне. Если я брошу проповеди, они отправят меня в колледж и оплатят весь курс обучения. Они предложили Энн-Арбор, и Энн-Арбор меня сильно искушал; но спуститься с амвона, на который я наконец ступила — с амвона, который я визуализировала во всех своих детских мечтах, — не могло быть и речи. Мы провели вместе долгий и очень тяжелый вечер. В конце его мне дали двадцать четыре часа на раздумье: выбрать ли мне своих близких и колледж или мой амвон и арктическое одиночество жизни, лишенной семейного круга. Мне не потребовалось двадцать, чтобы убедиться в том, что я должна идти своим одиноким путем.

В тот год я проповедовала тридцать шесть раз — в каждом из назначенных благочинным мест; а следующей весной на ежегодной методистской конференции нашего округа, проходившей в Биг-Рапидс, мое имя было представлено собравшимся священникам в качестве кандидата на получение лицензии проповедника. К результату было приковано необычное внимание, и среди тех, кто приехал на конференцию посмотреть на голосование, был мой отец. Во время таких конференций министр голосовал утвердительно поднятием руки, а отрицательно — воздержанием от этого. Когда зашел вопрос о моей лицензии, большинство священников проголосовали, подняв обе руки, и в последовавшем приятном волнении мой отец ускользнул. Те, кто видел его, говорили мне, что он выглядел довольным; однако он не передал мне никаких вестей, свидетельствующих об изменении точки зрения, и пропасть между семьей и ее паршивой овцой осталась незасыпанной. Хотя теплота любви Мэри ко мне стала воспоминанием, теплота ее очага все еще предлагалась мне. Я принимала ее поневоле, и мы жили вместе как тени нашего прежнего «я». Лишь двое друзей из всех приобретенных мною поддержали меня безоговорочно — мисс Фут и Клара Осборн, причем последняя была моей «подружкой» по Биг-Рапидс и осталась в моем сердце по сей день.

Между тем мои проповеди не мешали учебе. Я работала день и ночь, но жить было очень тяжело; среди соучеников тоже царили сомнения и качания головами по поводу этого карьерного выбора. Мне были нужны звуки дружеских голосов, ведь я чувствовала себя очень одинокой; и внезапно, когда давление со всех сторон достигло пика и я физически поддавалась ему, раздался голос, о заступничестве которого я никогда не смела и мечтать. Мэри Ливермор приехала в Биг-Рапидс, и поскольку она находилась тогда на пике своей карьеры, вся округа съехалась, чтобы ее послушать. Далеко в глубине переполненного зала я сидела в одиночестве и слушала ее, потрясенная лекцией и трепещущая от надежды познакомиться с лектором. Когда она закончила говорить, я присоединилась к толпе, хлынувшей из партера, и, добравшись до нее и почувствовав рукопожатие ее дружеской руки, внезапно осознала, что эта встреча стала эпохой в моей жизни. Я оказалась права. Кто-то из окружения сказал ей, что я хочу проповедовать и что я сталкиваюсь с чудовищным противодействием. Она сразу же заинтересовалась. Она посмотрела на меня с пробуждающимся сочувствием и вдруг, обняв за плечи, прижала к себе.

«Дорогая, — тихо сказала она, — если ты хочешь проповедовать, продолжай и проповедуй. Не позволяй никому останавливать тебя. Что бы люди ни говорили, не позволяй им останавливать тебя!»

На мгновение я была слишком потрясена, чтобы ответить. Это были едва ли не первые слова ободрения в мой адрес, и утренние звезды, поющие вместе, не смогли бы составить для моих ушей музыку слаще. Прежде чем я успела прийти в себя, какая-то женщина в толпе подала голос.

«О, миссис Ливермор, — воскликнула она, — не говорите ей этого! Мы все пытаемся ее остановить. Ее близкие убиты горем из-за всего этого. И неужели вы не видите, как она больна? У нее одна нога в могиле, а другая почти там же!»

Миссис Ливермор окинула меня долгим и глубокомысленным взглядом. «Да, — наконец произнесла она, — я вижу. Но лучше ей умереть, делая то, что она хочет делать, чем умереть из-за того, что она не может этого сделать».

Ее слова послужили тоником, вернувшим мне голос. «Значит, они думают, что я умру! — воскликнула я. — Что ж, я не собираюсь! Я собираюсь жить и проповедовать!»

С тех пор я всегда чувствовала, что без вдохновения от поддержки миссис Ливермор я могла бы не продолжить свою борьбу. Ее одобрение стало щитом, от которого отскакивала любая критика окружающего мира. Более дружеское расположение судьбы к моим делам в тот год проявилось в том, что она послала миссис Ливермор в мою жизнь еще до того, как я встретила Анну Дикинсон. Мисс Дикинсон приехала к нам ближе к весне и прочла лекцию о Жанне д’Арк. Никогда ни до, ни после оратор не производил на меня столь глубокого впечатления. Когда она закончила выступление, я радостно пробралась к передней части зала вместе с другими желавшими познакомиться с выдающейся гостьей. Нас представил наш местный организатор, сказав: «Это наша Анна Шоу. Она тоже собирается стать лектором».

Я посмотрела на блистательную мисс Дикинсон с доверчивостью юности в глазах. Я помнила миссис Ливермор и думала, что все великие женщины похожи на нее, но теперь мне предстояло пережить горькое разочарование. Мисс Дикинсон едва коснулась кончиков моих пальцев, равнодушно глядя мимо моего лица. «Ах», — ледяным тоном произнесла она и отвернулась. Позднее я поняла, как трудно публичному оратору производить любезное впечатление на каждого человека, с которым она мимолетно соприкасается; но я никогда не переставала быть благодарной за то, что встретила миссис Ливермор до того, как встретила мисс Дикинсон в этот кризисный момент моей карьеры.

Осенью 1873 года я поступила в колледж Альбион в городе Альбион, штат Мичиган. Мне было двадцать пять лет, но выглядела я гораздо моложе — на первый взгляд мне едва ли давали больше восемнадцати. Хотя я изо всех сил старалась откладывать деньги, успехом это не увенчалось: мои расходы постоянно превосходили мой скромный доход, а положение проповедника обязывало меня иметь подходящий гардероб. К моменту поступления в колледж у меня было ровно восемнадцать долларов на весь белый свет, и я отправилась в Альбион с этой суммой в кошельке, не имея ни малейшего представления о том, как смогу ее пополнить. Проблема денег давила на меня настолько сильно, что, когда по прибытии в пункт назначения в полночь я узнала, что поездка от станции до колледжа обойдется в пятьдесят центов, я сэкономила эту сумму, пройдя весь путь пешком по железнодорожным путям, пока мое воображение приятно рисовало картины мчащегося за мной сзади паровоза. Я выбрала Альбион потому, что мисс Фут получила там образование, и меня воодушевил случай, произошедший на следующее утро после моего прибытия. Я шла по студенческому городку к главному зданию, когда увидела лежащую на земле большую медную монету; подняв ее, я обнаружила, что на ней выбит год моего рождения. Это показалось мне добрым знамением, которое получило решительное подтверждение, когда в течение недели я нашла еще две точно такие же монетки. Хотя с тех пор у меня бывали дни, когда меня сильно искушало желание их потратить, эти три монетки до сих пор при мне, и я признаюсь, что владение ими приносит мне определенное утешение!

Поскольку я не закончила курс средней школы, первые дни в Альбионе прошли для меня в напряженной подготовке к вступительным экзаменам; и однажды утром, когда я пересекала кампус с «Историей Соединенных Штатов», скромно зажатой под мышкой, я встретила президента колледжа доктора Джослина. Он остановился, чтобы обменяться приветствием, во время которого я выдала тот факт, что никогда не изучала историю Соединенных Штатов. Доктор Джослин тут же пригласил меня в свой кабинет — я совершенно уверена, с тем чтобы по возможности мягко объяснить мне недостаточность моей подготовки к колледжу. В качестве вступления к теме он завел разговор об истории, и мы говорили, говорили без умолку, а вокруг рождались и умирали никому не ведомые часы. Мы обсуждали историю Соединенных Штатов, правительства мира, причины, приведшие к влиянию одной нации на другую, философские основы различных национальных переселений на запад и тому подобное. Это был самый долгий и, безусловно, самый интересный разговор, который у меня когда-либо был с высокообразованным человеком, и во время него я буквально чувствовала, как расширяется мой мозг. Когда я встала, собираясь уходить, президент Джослин остановил меня.

«Я хочу кое-что вам дать», — сказал он, написал несколько слов на клочке бумаги и протянул его мне. Когда, добравшись до общежития, я развернула записку, то обнаружила, что президент поставил мне зачет по истории за весь курс колледжа! Более того, это было не единственным приятным результатом нашей беседы: всего через несколько недель президент и миссис Джослин, у которых незадолго до этого умерла дочь, пригласили меня жить у них на правах пансионерки, и я провела у них весь свой первый год в Альбионе.

За моим триумфом в истории последовало быстрое и отрезвляющее открытие: по нескольким другим дисциплинам я отставала от своих сокурсников. Благодаря первоначальной помощи отца у меня были крепкие знания по математике, но мне предстояло многое узнать в области философии и языков, и над ними я жгла ночные свечи.

Естественно, я вскоре с головой окунулась в выступления, и моей первой публичной речью в колледже стала защита Ксантиппы. Я всегда чувствовала, что эту несчастную женщину жестоко обижали и что Сократ заслужил всё, что получал от нее, и даже больше. Я была рада открыто заявить о себе как о ее защитнице, и мои сокурсники, должно быть, быстро поняли, что мое восхищение Ксантиппой основано на сходстве темпераментов, поскольку уже через несколько месяцев я возглавила первый студенческий бунт против власти студентов-мужчин.

Альбион был учебным заведением с совместным обучением, и ярчайшими жемчужинами в его короне были три литературных общества: первое состояло только из мужчин, второе — только из женщин, а третье объединяло мужчин и женщин вместе. Каждое из обществ дружески заигрывало с новичками, и некоторое время я колебалась на краю новых радостей, которые они предлагали, не будучи уверенной, что именно выбрать. Представитель смешанного общества, расхваливавший мне его достоинства, бессознательно помог мне принять решение.

«Женщинам, — напыщенно уверил он меня, — нужно объединяться с мужчинами, потому что они не умеют проводить собрания».

В тот же миг стрелка весов склонилась в сторону женского общества и осталась там зафиксированной.

«Если не умеют, — ответила я напыщенному молодому человеку, — самое время научиться. Я вступлю к женщинам, и мы освоим это искусство».

Я действительно вступила в женское общество и не успела побыть его членом долго, как обнаружила: когда появлялась хоть какая-то возможность получить превосходство, мужчины неизменно забирали ее себе. Пока я сумрачно размышляла над этой несправедливостью, представился случай выразить официальный и действенный протест против деспотичных методов мужчин. Приближалось пятилетнее воссоединение всех обществ, и главной изюминкой этого празднества неизменно была торжественная речь. Прежний простой способ выбора оратора заключался в том, что юноши сами решали, кто будет выступать, а затем объявляли его имя женщинам, которые смиренно его утверждали. Однако на сей раз, когда имя поступило к нам, я отправила в братское общество весть о том, что мы тоже намерены выдвинуть свою кандидатуру и назвать имя.

При столь беспрецедентном поведении все студенческое сообщество пришло в возбуждение, которое среди девушек смешивалось в равных долях с воодушевлением и трепетом. Мужчины отказались рассматривать нашу кандидатуру, и в качестве дружеского компромисса мы предложили провести совместное собрание всех обществ и выбрать оратора на нем; но этот план мужчины поначалу тоже отвергли, уступив лишь после недель споров, во время которых ни у кого не оставалось времени на более спокойные радости учебы. Когда совместное собрание наконец состоялось, ничего не было достигнуто: нас, девушек, оказалось на одного члена больше, чем парней, и мы незамедлительно переизбрали нашего кандидата, которого парни столь же незамедлительно отклонили. Две наши девушки были помолвлены с двумя парнями, и наше братское общество тайком задумало, что во время второго совместного собрания эти двое увезут девушек покататься, а затем ускользнут обратно на голосование, оставив девушек где-нибудь подальше от колледжа. Однако мы вовремя раскрыли заговор и сорвали его, и наконец, после многомесячных обсуждений одного лишь беспрецедентного тупика, парни внезапно отказались от своего кандидата и выдвинули в ораторы меня.

Это было совсем не то, чего я хотела, и я тут же отказалась выступать. Тогда мы, девушки, выдвинули молодого человека, который был первым выбором нашего братского общества, но он свысока отказался принять этот комплимент. До воссоединения оставалось всего две недели, а программа еще не была напечатана, так что теперь президент взял ситуацию в свои руки и безапелляционно приказал мне принять номинацию под угрозой исключения. Это был совершенно неожиданный бумеранг. Я хотела побороться за равные права для девушек и дать парням прочувствовать факт нашего существования как общества; но я вовсе не стремилась ставить на уши всё студенческое общество и уж тем более быть вынужденной готовить и произносить речь в самый последний момент. К тому же у меня не было подходящего платья для столь важного события. Тем не менее одна из моих сокурсниц тайком написала моей сестре, описав мои свалившиеся на голову почести и объяснив мою нужду, и моя семья откликнулась на призыв. Отец купил ткань, а мать и Мэри оплатили пошив платья. Это было творение из белой альпаки, отделанное атласом, и осознание того, что оно мне чрезвычайно к лицу, очень поддерживало меня во время умственных мук при подготовке и произнесении речи. Для моей семьи эта речь стала искупительным эпизодом моего раннего пути. На какое-то время она заставила их почти забыть о моем прегрешении — проповедничестве.

Мой первоначальный капитал в восемь долларов теперь пополнился гонорарами за серию лекций о трезвости. Женщины-трезвенницы еще не объединились в организацию, но у них были свои ораторы, и мне изредка платили по пять долларов за то, чтобы я вещала в течение часа или двух в маленьких деревенских школах нашего края. Будучи лицензированным проповедником, я была освобождена от платы за обучение в колледже; однако пансион в доме президента и его жены обходился мне в четыре доллара в неделю, и этим ограничивались мои расходы, поскольку белье я стирала сама. За первый год учебы в колледже я потратила на развлечения ровно пятьдесят центов — они ушли на лекцию. Умственное напряжение от всего этого было довольно сильным, поскольку я никогда не знала, сколько смогу заработать; и я уже начала ощущать последствия этого, когда наступило Рождество, принеся с собой подарок в девятьдесят два доллара, которые мисс Фут собрала среди моих друзей в Биг-Рапидс. Это в сочетании с моими собственными заработками помогло мне продержаться весь год.

Следующей весной наш брат Джеймс, живший теперь в Сент-Джонсбери, штат Вермонт, пригласил меня и мою сестру Мэри провести у него лето, и мы с Мэри наконец зарыли наш топор войны и отправились на Восточное побережье вместе, испытав нечто вроде прежней радости от общества друг друга. Мы прибыли в Сент-Джонсбери в субботу и в течение часа после приезда узнали, что мой брат договорился о моей проповеди в местной церкви на следующий день. Это грозило испортить Мэри всю поездку и даже эксгумировать топор войны! Сначала она категорически отказалась идти меня слушать, но после нескольких часов раздумий мрачно объявила, что если она не пойдет, то мне никто нормально не уложит волосы и не наденет шляпку. Побуждаемая этим убеждением, она присоединилась к семейному шествию в церковь, а позже, в ризнице, тискала меня и колола булавками к своему полнейшему удовольствию. Затем, неохотно, она вошла в храм и послушала мою проповедь. Никаких восторженных отзывов по возвращении домой она не высказала, но ее протесты с того дня прекратились, и мы подарили друг другу любовь и понимание, которые отличали дни нашего девичества. Эта перемена сделала меня очень счастливой; ведь Мэри была солью земли, и после тоски по матери я больше всего тосковала по ней в годы нашего отчуждения.

Каждое воскресенье тем летом я проповедовала в самом Сент-Джонсбери или его окрестностях, а ближе к осени у нас прошло большое собрание, на которое съехались пасторы со всех окрестных приходов. Меня попросили прочитать проповедь — большая честь, — и именно в этот важный день я умудрилась ошибиться при цитировании отрывка из Писания. Я спросила: «Может ли эфиоплянин изменить свои пятна, а леопард — свою кожу?» Я сразу поняла, что переставила слова местами, и в моих глазах, без сомнения, отразился ужас; но я продолжила без исправления и без малейшей паузы. Позже один из пасторов поздравил меня с этим присутствием духа.

«Если бы вы поправились, — сказал он, — вся молодежь до сих пор хихикала бы над пятнистым ниггером. Придерживайтесь своего правила идти напролом!»

В конце лета церкви, в которых я проповедовала, подарили мне прекрасные золотые часы и сто долларов денег, и с чрезвычайно легким сердцем я вернулась в колледж, чтобы начать второй год учебы.

С тех пор жизнь стала проще. У меня было достаточно работы по линии трезвости и проповедей в деревенских школах и церквах, чтобы покрывать расходы на колледж, и теперь, когда финансовые тревоги отступили, мое здоровье неуклонно шло на поправку. Несколько раз я проповедовала индейцам, и эти случаи относятся к числу самых интересных в моем опыте. Скво неизменно приводили с собой младенцев, но у них был простой и действенный способ избавляться от заботы о детях, как только они достигали церкви. Окутанные в пеленки младенцы, привязанные к дощечкам, вешались наподобие одежды на заднюю стенку здания за отверстие в верхней части дощечки, выступавшее над их головами. У каждого такого малыша к запястью на веревочке обычно был привязан кусочек свиного сала, и эти источники питания занимали младенцев приятным образом, пока шла проповедь. То и дело сало выскальзывало у младенца в горло, но борьба ребенка и судорожное подергивание ручками при последовавшем за этим удушье благополучно вытягивали кусок обратно. Обращаясь к пастве, я одновременно смотрела на младенцев, к которым были обращены равнодушные спины их матерей; мне казалось, не было ни минуты, чтобы какой-нибудь малыш не давился, но сколь бы сильным ни было волнение или неудобство среди детей, ни одна скво не повернула головы, чтобы посмотреть назад. В том собрании эмоциям не позволяли прерывать спокойное интеллектуальное наслаждение проповедью.