«Южный литературный вестник, Том II, № 7, июнь 1836 г.»

Наш автор не считает, что штат предоставляет публике такой хороший товар путешествий, какой публика должна иметь за уплаченные деньги. Каждый пассажирский вагон, говорит он, платит за локомотивную тягу два цента за милю, за каждого пассажира — за проезд два цента за милю за себя и один цент за милю за каждого пассажира — грузовые вагоны платят половину этих ставок. Здесь есть какая-то ошибка или — мы ошибаемся. Расчетная стоимость работы двигателя, включая проценты и ремонт, составляет шестнадцать долларов в день — а ежедневная сумма заработка составляет двадцать восемь долларов — штат очищает двенадцать долларов в день на каждом локомотиве. Пустые вагоны платят тот же сбор и наем тяги, что и полные, что, как отмечает мистер Проликс, неразумно.

В 4 часа дня наш странник сел на лодку, чтобы подняться по каналу, который следует вдоль восточного берега Саскуэханны. Его описание рода «канальная лодка», вида «линия Пионер», эффективно и заинтересует наших читателей.

A canal packet boat is a microcosm that contains almost as many specimens of natural history as the Ark of Noah. It is nearly eighty feet long and eleven wide; and has a house built in it that extends to within six or seven feet of stem and stern. Thirty-six feet in length of said house are used as a cabin by day, and a dormitory by night; the forward twelve feet being nocturnally partitioned off by an opaque curtain, when there are more than four ladies on board, for their accommodation. In front of said twelve feet, there is an apartment of six feet containing four permanent berths and separated from the cabin by a wooden partition, with a door in it; this is called the ladies' dressing room, and is sacred to their uses.

At 9 P. M. the steward and his satellites begin the work of arranging the sleeping apparatus. This consists of a wooden frame six feet long and twenty inches wide, with canvass nailed over it, a thin mattress and sheets, &c. to match. The frame has two metallic points on one side which are inserted into corresponding holes in the side of the cabin, and its horizontality is preserved by little ropes descending from the ceiling fastened to its other side. There are three tiers of these conveniences on each side, making twenty-four for gentlemen, and twelve for ladies, besides the four permanent berths in the ladies' dressing room. The number of berths, however, does not limit the number of passengers; for a packet is like Milton's Pandemonium, and when it is brim full of imps, the inhabitants seem to grow smaller so as to afford room for more poor devils to come in and be stewed; and tables and settees are put into a sleeping fix in the twinkling of a bedpost.

Abaft the cabin is a small apartment four feet square, in which the steward keeps for sale all sorts of potables, and some sorts of eatables. Abaft that is the kitchen, in which there is generally an emancipated or escaped slave from Maryland or Virginia, of some shade between white and black, who performs the important part of cook with great effect. The breakfasts, dinners and suppers are good, of which the extremes cost twenty-five cents each, and the mean thirty-seven and a half.

The passengers can recreate by walking about on the roof of the cabin, at the risque of being decapitated by the bridges which are passed under at short intervals of time. But this accident does not often happen, for the man at the helm is constantly on the watch to prevent such an unpleasant abridgment of the passengers, and gives notice of the approaching danger by crying out ‘bridge.’

This machine, with all that it inherits, is dragged through the water at the rate of three miles and a half per hour by three horses, driven tandem by a dipod with a long whip, who rides the hindmost horse. The rope, which is about one hundred yards in length, is fastened to the side of the roof, at the distance of twenty feet from the bow, in such fashion that it can be loosed from the boat in a moment by touching a spring. The horses are changed once in about three hours and seem very much jaded by their work.

Через час после полуночи мистер Проликс прибыл в Гаррисберг, где лодка останавливается на полчаса, чтобы выпустить и принять пассажиров. Однако было совершенно темно, и с лодки ничего не было видно. Мы, следовательно, упускаем описание города, который кавалерски игнорируется туристом за то, что в нем не более сорока пятисот жителей. Он ложится спать и, проснувшись в 5 утра, обнаруживает себя напротив острова Дункана. Он высаживается и располагается в отеле миссис Дункан. В отличие от ранее описанных отелей, которые были все «элегантными, респектабельными и опрятными», этот — просто «опрятный, элегантный и респектабельный».

Письмо IV датировано Холлидейсбургом. Покинув остров Дункана в 6 часов, путешественник сел на канальный пакетбот «Делавэр», капитан Уильямс, следуя вдоль берега острова Дункана в северо-западном направлении около мили, а затем пересекая Джуниату по «существенному акведуку, построенному из дерева и покрытому крышей». В течение дня он проехал Миллерстаун, Мексику и Миффлин, прибыв в Льюистаун до заката, расстояние около сорока миль. Льюистаун содержит около шестнадцати сотен жителей, некоторые из которых, говорит мистер Проликс, делают отличное пиво. Уэйнсбург и Гамильтонвилл были проехали ночью, а Хантингдон в 7 утра. В течение дня Петерсбург, Александрия и Вильямсбург появились, а в 3 часа дня — ливневый дождь. В половине седьмого «пакетбот скользнул в бассейн в Холлидейсбурге». Здесь заканчивается та часть Пенсильванского канала, которая лежит к востоку от Аллеганских гор. Товары, предназначенные для запада, снимаются с лодок и помещаются в грузовые вагоны, чтобы совершить свой путь через горы посредством Аллеганской портажной железной дороги. Мистер Проликс здесь остановился в отеле Мура, который был не только очень «опрятным, элегантным» и т. д., но содержал по крайней мере одну свободную комнату, шесть футов шириной на четырнадцать длиной, с двуспальной кроватью, двумя стульями и умывальником, «чья чистота была так же велика, как ее малость».

Письмо V озаглавлено «Бедфорд Спрингс, 7 августа 1835 года». В половине девятого 6-го числа, «после хорошего и обильного завтрака», мистер П. покинул Холлидейсбург в карете четверкой до этих источников. Расстояние — тридцать четыре мили — направление почти на юг. Через шесть часов он прибыл в Бакстаун, маленькую деревушку, состоящую из двух таверн, кузницы и двух или трех жилищ. Здесь наш путешественник остановился в таверне, чья вывеска отображала имя П. Амич — вероятно, сказал мистер П., искажение от Peregrini Amicus. Покинув это заведение в 3 часа дня, он проследовал одиннадцать миль до деревни Бедфорд — оттуда две мили дальше до источников, о которых у нас есть очень красивое описание. «Скамьи», — говорит мистер Проликс, — «и деревянные колонны павильона сильно пострадали от безжалостного честолюбия того многочисленного класса претендентов на бессмертие, которые пытаются прорезать свой путь к храму славы своими перочинными ножами и наносят амбициозные инициалы своих прославленных имен на каждый кусок материала, который встречают. Как гусь наслаждается своим гусенком, так и один из этих остроумцев — своим строганием».

Письма VI и VII являются продолжением описания источников. Из письма VII мы извлекаем, для пользы наших читателей-инвалидов, анализ доктором Уильямом Черчем из Питтсбурга кварты воды из конкретных источников, именуемых Андерсоновскими.

A quart of water, evaporated to dryness, gave thirty-one grains of a residuum. The same quantity of water, treated agreeably to the rule laid down by Westrumb, contained eighteen and a half inches of carbonic acid gas. The residuum, treated according to the rules given by Dr. Henry, in his system of Chemistry, gave the following result.

Sulphate of Magnesia or Epsom Salts, 20 grains. Sulphate of Lime, 3¾ " Muriate of Soda, 2½ " Muriate of Lime, ¾ " Carbonate of Iron, 1¼ " Carbonate of Lime, 2 " Loss, ¾ " 31 grains.

To which must be added 18½ cubic inches of carbonic acid gas.

«Эти воды», — говорит наш автор, — «приобрели такую большую репутацию, что огромные количества отправляются ежедневно в бочках, чтобы совершить долгие и дорогие путешествия по суше, чтобы пойти и вылечить тех, кто не может прийти к ним. Цена бочки, наполненной и готовой, обутой и ошпоренной для своего путешествия, составляет три доллара — и этого достаточно, чтобы продержать регулярного и благоразумного пьяницу четыре месяца».

Письмо VIII датировано «Сомерсет, 14 августа». В 10 часов утра этого дня наш путешественник покинул источники в наемном экипаже, чтобы присоединиться к почтовой карете в Бедфорде на ее пути в Сомерсет. «Через час», — говорит мистер П., — «мы были уютно устроились в одной из хорошо оснащенных карет мистера Рисайда и грохотали по каменному шоссе на нашем пути на великий запад». Дорога на одиннадцать миль, нам говорят, не очень холмистая. Впоследствии страна поднимается постепенно от плато к плато на расстояние четырнадцати миль, когда вы достигаете вершины Аллеган. Здесь есть большая каменная таверна, где карета берет свежих лошадей. Страна теперь почти ровная — но на следующие шесть миль спускается чередующимися склонами и уровнями в «широкую долину, которая лежит между вершинами Аллеганской горы и Лорел-Хилл», расстояние между которыми около двадцати миль. В этой долине стоит Сомерсет, которого мистер П. достиг в половине восьмого вечера, «проведя восемь с половиной часов в путешествии на тридцать восемь миль из Бедфорда».

Письмо IX датировано «Питтсбург, 16 августа». В половине четвертого утра 15-го числа турист сел в карету с востока, направляющуюся в Город Печей — в 7 часов прошел вершину Лорел-Хилл — в 8 прибыл на Мельницы Джонса, примерно на одну треть вниз по западному склону горы, и позавтракал — в час достиг Маунт-Плезант, проехав через две горные деревни, Донегол и Мэдисон — оттуда двадцать миль до Стюартсвилля — оттуда тринадцать дальше до

Pittsburgium, longæ finis chartæque viæque,

вопреки многочисленным искушениям, предложенным острым аппетитам роскошью Чалфанта, на Черепашьем ручье, который, сказал мистер Проликс, «очень хороший дом». Его мнения о Питтсбурге, как и обо всем остальном, имеют большой вес, и в данном случае мы приводим их полностью.

The sensation on entering Pittsburgh is one of disappointment; the country through which you have come is so beautiful, and the town itself so ugly. The government of the town seems to have been more intent on filling the purses, than providing for the gratification of the taste, or for the comfort of its inhabitants. As for the Pittsburghers themselves, they are worthy of every good thing, being enlightened, hospitable, and urbane.

Pittsburgh has produced many eminent men in law, politics and divinity, and is now the residence of the erudite, acute and witty author of the Memoir of Sebastian Cabot, which should be read by every native American. Its manufacturing powers and propensities have been so often described and lauded that we shall say nothing about them, except that they fill the people's pockets with cash, and their toiling town with noise, and dust, and smoke.

Pittsburgh is full of good things in the eating and drinking way, but it requires much ingenuity to get them down your throat unsophisticated with smoke and coal-dust. If a sheet of white paper lie upon your desk for half an hour, you may write on it with your finger's end, through the thin stratum of coal-dust that has settled upon it during that interval.

The Pittsburghers have committed an error in not rescuing from the service of Mammon, a triangle of thirty or forty acres at the junction of the Alleghany and Monongahela, and devoting it to the purposes of recreation. It is an unparalleled position for a park in which to ride or walk or sit. Bounded on the right by the clear and rapid Alleghany rushing from New York, and on the left by the deep and slow Monongahela flowing majestically from Virginia, having in front the beginning of the great Ohio, bearing on its broad bosom the traffic of an empire, it is a spot worthy of being rescued from the ceaseless din of the steam engine, and the lurid flames and dingy smoke of the coal furnace. But alas! the sacra fames auri is rapidly covering this area with private edifices; and in a few short years it is probable, that the antiquary will be unable to discover a vestige of those celebrated military works, with which French and British ambition, in by-gone ages, had crowned this important and interesting point.

There is a large bridge of timber across the Alleghany and another over the Monongahela; the former of which leads to the town of Alleghany, a rapidly increasing village, situated on a beautiful plain on the western side of the river. About half a mile above the bridge the Alleghany is crossed by an aqueduct bringing over the canal, which (strange to say) comes down from the confluence of the Kiskeminetas with the Alleghany on the western side of the latter river. The aqueduct is an enormous wooden trough with a roof, hanging from seven arches of timber, supported by six stone piers and two abutments. The canal then passes through the town and under Grant's hill through a tunnel, and communicates by a lock with the Monongahela.

The field of battle on which the conceited Braddock paid with his life the penalty of obstinate rashness, is not far from Pittsburgh, and is interesting to Americans as the scene on which the youthful Washington displayed the germs of those exalted qualities which afterwards ripened into the hero, and made him the founder and father of a nation.

Pittsburgh is destined to be the centre of an immense commerce, both in its own products and those of distant countries. Its annual exports at present probably exceed 25,000 and its imports 20,000 tons. Its trade in timber amounts to more than six millions of feet. The inexhaustible supply of coal and the facility of obtaining iron, insure the permanent success of its manufactories. Pittsburgh makes steam engines and other machinery, and her extensive glassworks have long been in profitable operation. There are also extensive paper mills moved by steam, and a manufactory of crackers (not explosive but edible) wrought by the same power. These crackers are made of good flour and pure water, and are fair and enticing to the eye of hunger, but we do not find the flavor so agreeable to the palate as that of Wattson's water crackers. Perhaps they are kneaded by the iron hands of a steam engine, whereas hands of flesh are needed to make good crackers.

New Yorkers and people from down east, who wish to visit the Virginia Springs, cannot take an easier and more delightful route, than that through Pennsylvania to Pittsburg, and thence down the Ohio to Guyandotte; whence to the White Sulphur the distance is one hundred and sixty miles over a good road, through a romantic country, and by a line of good stage coaches.

Письмо X датировано «Джонстаун, 20 августа». Мистер П. покинул Питтсбург 18-го, в девять вечера, на канальном пакетботе «Цинциннати», капитан Фицджеральд. Через несколько минут после движения пакетбот вошел в акведук, который несет канал на западный берег Аллегани, «вдоль которого он бежит в северо-восточном направлении на тридцать миль». В пять часов утра 19-го числа наш турист проехал деревню Фрипорт, которая стоит на западном берегу Аллегани, ниже устья Кискеминитаса. Через несколько минут он пересек Аллегани через акведук, который «несет канал через эту реку на северный берег Кискеминитаса, курс которого канал теперь преследует в юго-восточном направлении».

В восемь утра мистер П. проехал Личбург, в двенадцать — Солсбург — и в два часа дня — акведук, ведущий канал в туннель длиной восемьсот футов, проходящий через гору и срезающий окружность в четыре мили. В 3 часа утра 20-го числа достигнут Джонстаун, «восточный конец трансаллеганского канала и западное начало Портажной железной дороги».

Письмо XI дает яркую картину Портажной железной дороги. Эту также нам простят за копирование.

Packet Juniata, near Lewistown, August 21, 1835.

Yesterday, at Johnstown, we soon despatched the ceremony of a good breakfast, and at 6 A. M. were in

motion on the first level, as it is called, of four miles in length, leading to the foot of the first inclined plane. The level has an ascent of one hundred and one feet, and we passed over it in horse-drawn cars with the speed of six miles an hour. This is a very interesting part of the route, not only on account of the wildness and beauty of the scenery, but also of the excitement mingled with vague apprehension, which takes possession of every body in approaching the great wonder of the internal improvements of Pennsylvania. In six hours the cars and passengers were to be raised eleven hundred and seventy-two feet of perpendicular height, and to be lowered fourteen hundred feet of perpendicular descent, by complicated, powerful, and frangible machinery, and were to pass a mountain, to overcome which, with a similar weight, three years ago, would have required the space of three days. The idea of raising so rapidly in the world, particularly by steam or a rope, is very agitating to the simple minds of those who have always walked in humble paths.

As soon as we arrived at the foot of plane No. 1, the horses were unhitched and the cars were fastened to the rope, which passes up the middle of one track and down the middle of the other. The stationary steam engine at the head of the plane was started, and the cars moved majestically up the steep and long acclivity in the space of four minutes; the length of the plane being sixteen hundred and eight feet, its perpendicular height, one hundred and fifty, and its angle of inclination 5° 42′ 38″.

The cars were now attached to horses and drawn through a magnificent tunnel nine hundred feet long, having two tracks through it, and being cut through solid rock nearly the whole distance. Now the train of cars were attached to a steam tug to pass a level of fourteen miles in length. This lengthy level is one of the most interesting portions of the Portage Rail Road, from the beauty of its location and the ingenuity of its construction. It ascends almost imperceptibly through its whole course, overcoming a perpendicular height of one hundred and ninety feet, and passes through some of the wildest scenery in the state; the axe, the chisel and the spade having cut its way through forest, rock and mountain. The valley of the little Conemaugh river is passed on a viaduct of the most beautiful construction. It is of one arch, a perfect semi-circle with a diameter of eighty feet, built of cut stone, and its entire height from the foundation is seventy-eight feet six inches. When viewed from the bottom of the valley, it seems to span the heavens, and you might suppose a rainbow had been turned to stone.

The fourteen miles of this second level are passed in one hour, and the train arrives at the foot of the second plane, which has seventeen hundred and sixty feet of length, and one hundred and thirty-two feet of perpendicular height. The third level has a length of a mile and five-eighths, a rise of fourteen feet six inches, and is passed by means of horses. The third plane has a length of fourteen hundred and eighty feet, and a perpendicular height of one hundred and thirty. The fourth level is two miles long, rises nineteen feet and is passed by means of horses. The fourth plane has a length of two thousand one hundred and ninety-six feet, and a perpendicular height of one hundred and eighty-eight. The fifth level is three miles long, rises twenty-six feet and is passed by means of horses. The fifth plane has a length of two thousand six hundred and twenty-nine feet, and a perpendicular height of two hundred and two, and brings you to the top of the mountain, two thousand three hundred and ninety-seven feet above the level of the ocean, thirteen hundred and ninety-nine feet above Hallidaysburg, and eleven hundred and seventy-two feet above Johnstown. At this elevation in the midst of summer, you breathe an air like that of spring, clear and cool. Three short hours have brought you from the torrid plain, to a refreshing and invigorating climate. The ascending apprehension has left you, but it is succeeded by the fear of the steep descent which lies before you; and as the car rolls along on this giddy height, the thought trembles in your mind, that it may slip over the head of the first descending plane, rush down the frightful steep, and be dashed into a thousand pieces at its foot.

The length of the road on the summit of the mountain is one mile and five-eighths, and about the middle of it stands a spacious and handsome stone tavern. The eastern quarter of a mile, which is the highest part, is a dead level; in the other part, there is an ascent of nineteen feet. The descent on the eastern side of the mountain is much more fearful than the ascent on the western, for the planes are much longer and steeper, of which you are made aware by the increased thickness of the ropes; and you look down instead of up.

There are also five planes on the eastern side of the mountain, and five slightly descending levels, the last of which is nearly four miles long and leads to the basin at Hallidaysburg; this is travelled by the cars without steam or horse, merely by the force of gravity. In descending the mountain you meet several fine prospects and arrive at Hallidaysburg between twelve and one o'clock.

Письмо XII датировано из Ланкастера и занято возвращением домой предприимчивого мистера Проликса, чью книгу мы сердечно рекомендуем всем любителям utile et dulce.

ARMSTRONG'S NOTICES.

«Заметки о войне 1812 года». Джон Армстронг. Нью-Йорк: Джордж Дирборн.

Эти «Заметки», написанные бывшим военным министром, представляют собой ценное дополнение к нашей истории и исторической литературе, охватывая множество деталей, которые не следовало так долго скрывать от внимания общественности. Однако нас огорчает, что даже в начальных главах работы проскальзывает пикантность и вольность выражений в отношении прискорбных причин вражды между Америкой и страной-прародительницей, что не может привести ни к чему хорошему ни сегодня, ни в будущем, и может стать лишь песчинкой в будущей горе бедствий. Например, на странице 12.

Still her abuse of power did not stop here: it was not enough that she thus outraged her rights on the ocean; the bosoms of our bays, the mouths of our rivers, and even the wharves of our harbors, were made the theatres of the most flagitious abuse; and as if determined to leave no cause of provocation untried, the personal rights of our seamen were invaded: and men, owing her no allegiance, nor having any connexion with her policy or arms, were forcibly seized, dragged on board her ships of war and made to fight her battles, under the scourge of tyrants and slaves, with whom submission, whether right or wrong, forms the whole duty of man.

Мы возражаем, в частности, против использования здесь глагольных форм в настоящем времени.

Публикация мистера Армстронга будет состоять из двух томов — второй выйдет как можно скорее. То, что мы имеем сейчас, в основном ограничивается операциями на границе. Основными темами являются: оппозиция войне, экспедиция Халла, потеря Мичилимакино, сдача Детройта, действия ополчения на Западе, осенняя и зимняя кампании Харрисона, частичное перемирие, нападение на Куинстон Ван Ренсселера, вторжение в Канаду Смита, кампания против британских передовых постов на озере Шамплейн Дирборна, экспедиция Чонси и Дирборна, взятие Йорка и форта Джордж, дело у Сакеттс-Харбора, первая и вторая осады форта Мейгс и разгром британского флота на озере Эри. Приложение содержит массу официальных и других материалов, которые окажут большую услугу будущему историку. То, что следует далее, представляет для нас глубокий интерес, и мы знаем многих, кто поймет его происхождение и характер.

The ministry of the elder Adams in England, began on the 10th of June, 1785. In a letter to the American Secretary of Foreign Affairs, on the 19th of July following, he says—“The popular pulse seems to beat high against America; the people are deceived by numberless falsehoods circulated by the Gazettes, &c. so that there is too much reason to believe, that if the nation had another hundred million to spend, they would soon force the ministry into a war against us. Their present system, as far as I can penetrate it, is to maintain a determined peace with all Europe, in order that they may war singly against America, if they should think it necessary.”

In a second letter of the 30th of August following, he says—“In short, sir, America has no party at present in her favor—all parties, on the contrary, have committed themselves against us—even Shelburne and Buckingham. I had almost said, the friends of America are reduced to Dr. Price and Dr. Jebb.”

Again, on the 15th of October, 1785, he informs the American Secretary—“that though it is manifestly as much the interest of Great Britain to be well with us, as for us to be well with them, yet this is not the judgment of the English nation; it is not the judgment of Lord North and his party; it is not the judgment of the Duke of Portland and his friends, and it does not appear to be the judgment of Mr. Pitt and the present set. In short, it does not at present appear to be the sentiment of any body; and I am much inclined to believe they will try the issue of importance with us.”

In his two last letters, the one dated in November, the other in December, 1787, we find the following passages—“If she [England] can bind Holland in her shackles, and France, from internal dissension, is unable to interfere, she will make war immediately against us. No answer is made to any of my memorials, or letters to the ministry, nor do I expect that any thing will be done while I stay.”

RECOLLECTIONS OF COLERIDGE.

«Письма, беседы и воспоминания С. Т. Кольриджа». Нью-Йорк: Харпер энд Бразерс.

Мы испытываем к этой книге даже больший интерес, чем к недавним «Застольным беседам». Но для нас (и мы не стыдимся в этом признаться) даже самое незначительное упоминание о Кольридже — это бесценное сокровище. Он был поистине «человеком с тысячью умов», и, увы, как мало его понимали и как жалко поносили! Насколько номинальной была разница (и это в его собственной стране) между тем, что он сам называет «широкой, предвзятой бранью» «Эдинбургского обозрения», и холодными, краткими комплиментами с теплыми сожалениями «Квартального обозрения». Если есть что-то, что вызывает в нас глубокое чувство негодования и отвращения, так это то проклятие слабой похвалой, которое многие «нарциссы» критической литературы имели бесконечную дерзость изрыгать в адрес величия Кольриджа — Кольриджа, человека, перед чьим гигантским умом горделивейшие интеллектуалы Европы не могли не склониться. И поскольку никто не был более щедро одарен всеми элементами интеллектуальной славы, никто не был более достоин любви и почитания каждого по-настоящему доброго человека. Даже прилагая свои великие силы, он не искал немедленных мирских выгод. Пользуясь его собственными словами, он не только пожертвовал всеми текущими перспективами богатства и продвижения, но и в глубине души стоял в стороне от сиюминутной репутации. В книге, лежащей перед нами, мы видим сердце человека, так же как в его собственных трудах мы видели его разум. И, конечно, ничто не может быть более возвышающим, ничто не может быть более утешительным, чем это созерцание для того, кто верит в возможную добродетель и гордится возможным достоинством человечества. Книга написана, как мы полагаем, одним из самых близких друзей поэта — тем, в ком мы узнаем знакомство с мыслями и сочувствие к чувствам его героя. Она состоит из писем, бесед и отрывочных воспоминаний, перемежающихся комментариями составителя, и посвящена «Элизабет и Робину, сказочному болтуну и все еще кроткому мальчику из писем». Письма — это, безусловно, самая ценная часть сборника, хотя ценно в нем все. Часть одного из них мы приводим как картину, никогда не превзойденную, великой интеллектуальной силы, осознающей свое величие и спокойно покоряющейся несправедливостям мира.

But enough of these generals. It was my purpose to open myself out to you in detail. My health, I have reason to believe, is so intimately connected with the state of my spirits, and these again so dependant on my thoughts, prospective and retrospective, that I should not doubt the being favored with a sufficiency for my noblest undertaking, had I the ease of heart requisite for the necessary abstraction of the thoughts, and such a reprieve from the goading of the immediate exigencies as might make tranquillity possible. But, alas! I know by experience (and the knowledge is not the less because the regret is not unmixed with self-blame, and the consciousness of want of exertion and fortitude,) that my health will continue to decline as long as the pain from reviewing the barrenness of the past is great in an inverse proportion to any rational anticipations of the future. As I now am, however, from five to six hours devoted to actual writing and composition in the day is the utmost that my strength, not to speak of my nervous system, will permit; and the invasions on this portion of my time from applications, often of the most senseless kind, are such and so many as to be almost as ludicrous even to myself as they are vexatious. In less than a week I have not seldom received half a dozen packets or parcels of works, printed or manuscript, urgently requesting my candid judgment, or my correcting hand. Add to these, letters from lords and ladies, urging me to write reviews or puffs of heaven-born geniuses, whose whole merit consists in being ploughmen or shoemakers. Ditto from actors; entreaties for money, or recommendations to publishers, from ushers out of place, &c. &c.; and to me, who have neither interest, influence, nor money, and, what is still more àpropos, can neither bring myself to tell smooth falsehoods nor harsh truths, and, in the struggle, too often do both in the anxiety to do neither. I have already the written materials and contents, requiring only to be put together, from the loose papers and commonplace or memorandum books, and needing no other change, whether of omission, addition, or correction, than the mere act of arranging, and the opportunity of seeing the whole collectively bring with them of course,—I. Characteristics of Shakspeare's Dramatic Works, with a Critical Review of each Play; together with a relative and comparative Critique on the kind and degree of the Merits and Demerits of the Dramatic Works of Ben Johnson, Beaumont and Fletcher, and Massinger. The History of the English Drama; the accidental advantages it afforded to Shakspeare, without in the least detracting from the perfect originality or proper creation of the

Shakspearian Drama; the contradistinction of the latter from the Greek Drama, and its still remaining uniqueness, with the causes of this, from the combined influences of Shakspeare himself, as man, poet, philosopher, and finally, by conjunction of all these, dramatic poet; and of the age, events, manners, and state of the English language. This work, with every art of compression, amounts to three volumes of about five hundred pages each.—II. Philosophical Analysis of the Genius and Works of Dante, Spenser, Milton, Cervantes, and Calderon, with similar, but more compressed, Criticisms on Chaucer, Ariosto, Donne, Rabelais, and others, during the predominance of the Romantic Poetry. In one large volume. These two works will, I flatter myself, form a complete code of the principles of judgment and feeling applied to Works of Taste; and not of Poetry only, but of Poesy in all its forms, Painting, Statuary, Music, &c. &c.—III. The History of Philosophy considered as a Tendency of the Human Mind to exhibit the Powers of the Human Reason, to discover by its own Strength the Origin and Laws of Man and the World, from Pythagoras to Locke and Condillac. Two volumes.—IV. Letters on the Old and New Testaments, and on the Doctrine and Principles held in common by the Fathers and Founders of the Reformation, addressed to a Candidate for Holy Orders; including Advice on the Plan and Subjects of Preaching, proper to a Minister of the Established Church.

To the completion of these four works I have literally nothing more to do than to transcribe; but as I before hinted, from so many scraps and Sibylline leaves, including margins of books and blank pages, that, unfortunately, I must be my own scribe, and not done by myself, they will be all but lost; or perhaps (as has been too often the case already) furnish feathers for the caps of others; some for this purpose, and some to plume the arrows of detraction, to be let fly against the luckless bird from whom they had been plucked or moulted.

In addition to these—of my GREAT WORK, to the preparation of which more than twenty years of my life have been devoted, and on which my hopes of extensive and permanent utility, of fame, in the noblest sense of the word, mainly rest—that, by which I might,

“As now by thee, by all the good be known,

When this weak frame lies moulder'd in the grave,

Which self-surviving I might call my own,

Which Folly cannot mar, nor Hate deprave—

The incense of those powers, which, risen in flame,

Might make me dear to Him from whom they came.”

Of this work, to which all my other writings (unless I except my poems, and these I can exclude in part only) are introductory and preparative; and the result of which (if the premises be, as I, with the most tranquil assurance, am convinced they are—insubvertible, the deductions legitimate, and the conclusions commensurate, and only commensurate, with both,) must finally be a revolution of all that has been called Philosophy or Metaphysics in England and France since the era of the commencing predominance of the mechanical system at the restoration of our second Charles, and with this the present fashionable views, not only of religion, morals, and politics, but even of the modern physics and physiology. You will not blame the earnestness of my expressions, nor the high importance which I attach to this work; for how, with less noble objects, and less faith in their attainment, could I stand acquitted of folly and abuse of time, talents, and learning, in a labor of three fourths of my intellectual life? Of this work, something more than a volume has been dictated by me, so as to exist fit for the press, to my friend and enlightened pupil, Mr. Green; and more than as much again would have been evolved and delivered to paper, but that, for the last six or eight months, I have been compelled to break off our weekly meeting, from the necessity of writing (alas! alas! of attempting to write) for purposes, and on the subjects of the passing day. Of my poetic works, I would fain finish the Christabel. Alas! for the proud time when I planned, when I had present to my mind the materials, as well as the scheme of the hymns entitled, Spirit, Sun, Earth, Air, Water, Fire, and Man; and the epic poem on—what still appears to me the one only fit subject remaining for an epic poem—Jerusalem besieged and destroyed by Titus.

And here comes my dear friend; here comes my sorrow and my weakness, my grievance and my confession. Anxious to perform the duties of the day arising out of the wants of the day, these wants, too, presenting themselves in the most painful of all forms,—that of a debt owing to those who will not exact it, and yet need its payment, and the delay, the long (not live-long but death-long) behindhand of my accounts to friends, whose utmost care and frugality on the one side, and industry on the other, the wife's management and the husband's assiduity are put in requisition to make both ends meet,—I am at once forbidden to attempt, and too perplexed earnestly to pursue, the accomplishment of the works worthy of me, those I mean above enumerated,—even if, savagely as I have been injured by one of the two influensive Reviews, and with more effective enmity undermined by the utter silence or occasional detractive compliments of the other,5 I had the probable chance of disposing of them to the booksellers, so as even to liquidate my mere boarding accounts during the time expended in the transcription, arrangement, and proof correction. And yet, on the other hand, my heart and mind are for ever recurring to them. Yes, my conscience forces me to plead guilty. I have only by fits and starts even prayed. I have not prevailed on myself to pray to God in sincerity and entireness for the fortitude that might enable me to resign myself to the abandonment of all my life's best hopes, to say boldly to myself,—“Gifted with powers confessedly above mediocrity, aided by an education, of which, no less from almost unexampled hardships and sufferings than from manifold and peculiar advantages, I have never yet found a parallel, I have devoted myself to a life of unintermitted reading, thinking, meditating, and observing. I have not only sacrificed all worldly prospects of wealth and advancement, but have in my inmost soul stood aloof from temporary reputation. In consequence of these toils and this self-dedication, I possess a calm and clear consciousness, that in many and most important departments of truth and beauty I have outstrode my contemporaries, those at least of highest name; that the number of my printed works bears witness that I have not been idle, and the seldom acknowledged, but strictly proveable, effects of my labors appropriated to the immediate welfare of my age in the Morning Post before and during the peace of Amiens, in the Courier afterward, and in the series and various subjects of my lectures at Bristol and at the Royal and Surrey Institutions, in Fetter Lane, at Willis's Rooms, and at the Crown and Anchor (add to which the unlimited freedom of my communications in colloquial life), may surely be allowed as evidence that I have not been useless in my generation. But, from circumstances, the main portion of my harvest is still on the ground, ripe indeed, and only waiting, a few for the sickle, but a large part only for the sheaving, and carting, and housing, but from all this I must turn away, must let them rot as they lie, and be as though they never had been, for I must go and gather blackberries and earth-nuts, or pick mushrooms and gild oak-apples for the palates and fancies of chance customers. I must abrogate the name of philosopher and poet, and scribble as fast as I can, and with as little thought as I can, for Blackwood's Magazine, or, as I have been employed for the last days, in writing MS. sermons for lazy clergymen, who stipulate that the composition must not be more than respectable, for fear they should be desired to publish the visitation sermon!” This I have not yet had courage to do. My soul sickens and my heart sinks; and thus, oscillating between both, I do neither, neither as it ought to be done, or to any profitable end. If I were to detail only the various, I might say capricious, interruptions that have prevented the finishing of this very scrawl, begun on the very day I received your last kind letter, you would need no other illustrations.

5 Neither my Literary Life, (2 vols.) nor Sibylline Leaves, (1 vol.) nor Friend, (3 vols.) nor Lay Sermons, nor Zapolya, nor Christabel, have ever been noticed by the Quarterly Review, of which Southey is yet the main support.

Now I see but one possible plan of rescuing my permanent utility. It is briefly this, and plainly. For what we struggle with inwardly, we find at least easiest to bolt out, namely,—that of engaging from the circle of those who think respectfully and hope highly of my powers and attainments a yearly sum, for three or four years, adequate to my actual support, with such comforts and decencies of appearance as my health and habits have made necessaries, so that my mind may be unanxious as far as the present time is concerned; that thus I should stand both enabled and pledged to begin with some one work of these above mentioned, and for two thirds of my whole time to devote myself to this exclusively till finished, to take the chance of its success by the best mode of publication that would involve me in no risk, then to proceed with the next, and so on till the works above mentioned as already in full material existence should be reduced into formal and actual being; while in the remaining third of my time I might go on maturing and completing my great work (for if but easy in mind I have no doubt either of the reawakening power or of the kindling inclination,) and my Christabel, and what else the happier hour might inspire—and without inspiration a barrel-organ may be played right deftly; but

“All otherwise the state of poet stands:

For lordly want is such a tyrant fell,

That where he rules all power he doth expel.

The vaunted verse a vacant head demands,

Ne wont with crabbed Care the muses dwell:

Unwisely weaves who takes two webs in hand!”

Now Mr. Green has offered to contribute from 30l. to 40l. yearly, for three or four years; my young friend and pupil, the son of one of my dearest old friends, 50l.; and I think that from 10l. to 20l. I could rely upon from another. The sum required would be about 200l., to be repaid, of course, should the disposal or sale, and as far as the disposal and sale of my writings produced the means.

I have thus placed before you at large, wanderingly as well as diffusely, the statement which I am inclined to send in a compressed form to a few of those of whose kind dispositions towards me I have received assurances,—and to their interest and influence I must leave it—anxious, however, before I do this, to learn from you your very, very inmost feeling and judgment as to the previous questions. Am I entitled, have I earned a right to do this? Can I do it without moral degradation? and, lastly, can it be done without loss of character in the eyes of my acquaintance, and of my friends' acquaintance, who may have been informed of the circumstances? That, if attempted at all, it will be attempted in such a way, and that such persons only will be spoken to, as will not expose me to indelicate rebuffs to be afterward matter of gossip, I know those to whom I shall entrust the statement, too well to be much alarmed about.

Pray let me either see or hear from you as soon as possible; for, indeed and indeed, it is no inconsiderable accession to the pleasure I anticipate from disembarrassment, that you would have to contemplate in a more gracious form, and in a more ebullient play of the inward fountain, the mind and manners of,

My dear friend,

Your obliged and very affectionate friend,

S. T. COLERIDGE.

Для нас всегда было удивительно, что «Biographia Literaria», упомянутая здесь в сноске, никогда не переиздавалась в Америке. Это, пожалуй, самое глубоко интересное из прозаических сочинений Кольриджа, дающее более ясное представление о его ментальном устройстве, чем любое другое его произведение. Почему бы кому-то из наших издателей не взяться за это? Они оказали бы важную услугу делу психологической науки в Америке, представив работу большого охвата и силы, которая к тому же хорошо приспособлена для того, чтобы развеять общепринятое здесь впечатление о мистицизме автора.

COLTON'S NEW WORK.

«Мысли о религиозном состоянии страны; с доводами в пользу предпочтения епископальной системы». Преподобный Кэлвин Колтон. Нью-Йорк: Харпер энд Бразерс.

Если рассматривать мнения прессы, когда они находятся в полном согласии на столь обширной территории, как Соединенные Штаты, в качестве справедливого критерия для оценки мнений народа, то следует признать, что недавняя работа мистера Колтона «Четыре года в Великобритании» была встречена, по крайней мере на родине автора, со всеобщим одобрением. Мы не слышали ни одного голоса несогласия. Кандидность, в особенности — здравый смысл, джентльменское чувство, а также точные и острые наблюдения путешественника были ежедневными темами высокой и, мы не сомневаемся, вполне заслуженной похвалы. И ни в одном частном кругу, как мы полагаем, великие достоинства этой работы не оспаривались. Книга, лежащая перед нами, которая носит заголовок «Доводы в пользу епископальной системы», является, нельзя отрицать, достаточно хорошо написанным произведением, в котором заметна степень ясного изложения и простой, понятной логики, не являющаяся преобладающей чертой в томах, о которых мы упоминали. Кандидность «Четырех лет в Великобритании» более отчетливо проявляется в «Доводах в пользу епископальной системы». Какой урок достойной прямоты, не говоря уже о здравом смысле, может преподать следующий отрывок многим тупоголовым политикам!

Inasmuch as it has been supposed by some, that the author of these pages has made certain demonstrations with his pen against that which he now adopts and advocates, it is not unlikely that his consistency will be brought in question. Admitting that he has manifested such an inclination, it can only be said, that he has changed his opinion, which it is in part the design of this book to set forth, with the reasons thereof. If he has written against, and in the conflict, or in any train of consequences, has been convinced that his former position was wrong, the least atonement he can make is to honor what he now regards as truth with a profession as public, and a defence as earnest, as any other doings of his on the other side. It is due to himself to say and to claim, that while he remained a Presbyterian he was an honest one; and it would be very strange if he had never done or said any thing to vindicate that ground. Doubtless he has. He may now be an equally honest Episcopalian; and charity would not require him to assert it.

Но правда в том, что мистера Колтона неправильно поняли. Конечно, он часто рассуждал о зле, сопутствующем существованию и деятельности церковного истеблишмента в Англии — союзу церкви и государства. Он проявлял глубокое сочувствие к тем, кто страдал под гнетом этого истеблишмента, и даже позволил себе зайти так далеко (в некоторых ранних сообщениях по этому вопросу, появившихся на страницах нью-йоркской еженедельной газеты), что критиковал в неподобающих выражениях класс британских священнослужителей, чье примерное поведение заслуживало более снисходительного отношения, но чье рвение к Церкви Англии ослепляло их в чувстве справедливости по отношению к диссентерам и побуждало противостоять той справедливой степени реформ, которая оказалась бы эффективной в устранении главных причин для жалоб. Он утверждал, однако, если мы не сильно ошибаемся, что полная реформа, чтобы быть безопасной, должна быть медленной — что отделение одним ударом не могло быть осуществлено без большого риска для общественных интересов и большого расстройства частного общества.

Возможно даже (и мистер Колтон сам допускает такую возможность), что в этих критических замечаниях, о которых мы говорим, могли быть смешаны некоторые порицания самой Церкви. Это было вполне естественно для честного и возмущенного человека — к тому же американца, который видел пороки британского церковного истеблишмента. Но нам кажется вполне очевидным, что критические замечания автора (если рассматривать их в целом и в их общем направлении) относятся к характеру не Церкви, а Церкви Англии. Обратимся для примера того, что мы говорим, к его главе о «Церкви Англии» в «Четырех годах в Великобритании». Эта глава состоит в основном из собрания фактов, стремящихся показать зло соединенной церкви и государства, и предназначена специально для прочтения американцами. Большая несправедливость — смешивать то, что мы находим здесь, с нападением на епископальную систему. Однако нам кажется, что эта глава неоднократно была неправильно понята группой людей, которые полны решимости понимать все на свой особый манер. «То, что епископальная система», — говорит мистер Колтон, оправдываясь от выдвинутого обвинения, — «является установленной Церковью Англии, есть случайность. Пресвитерианство — установленная религия Шотландии и некоторых частей севера Европы. Так было и в Англии при протекторате Кромвеля. Неважно, какой была форма установленной религии Великобритании, в тех же обстоятельствах результаты были бы по существу такими же. Не епископальная система породила эти беды, а порочный и непрактичный план объединения церкви и государства ради блага общества».

Находясь в Англии, мистер Колтон написал и опубликовал книгу на тему «Пробуждений» и объявил себя их сторонником. В пятой главе своей нынешней работы он выступает против них, а в предисловии упоминает об этом, утверждая, что эти религиозные волнения существенно изменили свой характер. Он также говорит о главе в своей предыдущей работе под названием «Американцы, глазами американца в Англии» — главе, посвященной опровержению клеветы, брошенной в Англии на развитие религии в Америке. По-видимому, друзья призвали его к такой защите. Сама попытка была, как уверяет нас мистер К., по своей природе апологией — не пытающейся ничего рекомендовать или устанавливать — и он таким образом оправдывает себя за кажущуюся непоследовательность в том, что теперь высказывает мнение против целесообразности практик, которые были опорочены.

«Епископальную систему» мистера Колтона будут читать с удовольствием и пользой все слои христианского сообщества, которые ценят ясность, либеральность, прямоту и непредвзятое исследование. Не в наших целях говорить об общей точности его данных или обоснованности его выводов. По стилю работа кажется нам чрезмерно порочной — даже грубой.

MAURY'S NAVIGATION.

Этот том, написанный офицером нашего флота и виргинцем, настоятельно рекомендует себя вниманию. Работы, используемые в настоящее время нашим флотом и общим морским ведомством, хотя во многих отношениях и не лишены достоинств, всегда казались нам ошибочными в двух отношениях. Они стремятся охватить огромное множество деталей, многие из которых относятся к вопросам, лишь отдаленно связанным с основными целями трактата, и им недостает той ясности изложения, без которой многочисленные факты и формулы, составляющие основу таких работ, являются немногим более чем массой путаницы. Извлечение действительно полезных правил и принципов из многообразных материалов, которыми они таким образом обременены, — это задача, для которой у моряков вряд ли найдется время или склонность, и поэтому неудивительно, что наш высокоинтеллектуальный флот демонстрирует так много примеров несовершенного знания по пунктам, которые являются элементарными и фундаментальными в науке навигации.

Мы считаем, что мистер Мори в значительной степени избежал упомянутых ошибок; и хотя его работа включает достаточное и даже обильное изложение правил и фактов, важных для управления кораблем, ему удалось, благодаря разумному расположению деталей и четко проработанным числовым примерам, представить их в свободной и очень понятной форме. С большой уместностью он отверг многие утверждения и правила, которые в ходе развития морской науки вышли из употребления, и при выборе методов вычисления в целом учитывал те современные улучшения в этой области прикладной математики, в которых простота и точность наиболее удачно сочетаются. Большое внимание к числовой точности, по-видимому, пронизывает всю работу. Ее стиль краток, но не неясен. Диаграммы подобраны со вкусом, а гравировка и типографика, особенно таблиц, заслуживают самой высокой похвалы.

Таковы, по нашему мнению, достоинства работы, лежащей перед нами, — достоинства, которые, надо признать, имеют первостепенное значение в книге, предназначенной для практического руководства. Чтобы достичь их, потребовалось проявление проницательного суждения, направляемого глубоким знакомством со всеми пунктами морской науки, представляющими интерес для моряков.

В работе есть детали, которые мы считаем спорными, но они имеют второстепенное значение и, вероятно, будут сочтены едва ли заслуживающими критики.

Дух литературного совершенствования пробудился среди офицеров нашего доблестного флота. Мы рады видеть, что наука также обретает последователей в его рядах. До сих пор как мало они использовали золотые возможности знаний, которые предоставляли их дальние плавания, и как мало они наслаждались богатым пиром, который природа расстилает перед ними в каждом климате, который они посещают! Но приходит время, когда, проникнувшись вкусом к науке и духом исследования, они станут пылкими исследователями регионов, в которых пребывают. Нагруженные знаниями, которые может дать только наблюдение, и обогащенные коллекциями предметов, драгоценных для исследователя природы, их возвращение после опасностей дальнего плавания будет тогда вдвойне радостным. Энтузиаст науки будет с нетерпением ждать их прихода и добавит свое сердечное приветствие к теплым приветствиям родственников и друзей.

UPS AND DOWNS.

«Взлеты и падения в жизни разорившегося джентльмена». Автор «Сказок и очерков, таких, какие они есть». Нью-Йорк: Ливитт, Лорд и Ко.

Эта книга — общественный обман. Это том формата in-12, обычного размера для романа, переплетенный в обычную муслиновую обложку с позолоченным тиснением на корешке и содержащий 225 страниц текста. Его цена в книжных магазинах, как мы полагаем, составляет доллар. Хотя мы привыкли читать очень неторопливо, нередко перечитывая отдельные отрывки более двух-трех раз, мы потратили чуть больше одного часа на то, чтобы закончить чтение «Взлетов и падений». Полная страница книги — то есть страница, на которой нет разрывов в тексте, вызванных абзацами или чем-то еще, — содержит ровно 150 слов, средняя страница — около 130. Полная страница нашего журнала содержит 1544 слова, средняя страница — около 1600, благодаря случайным примечаниям, набранным более мелким шрифтом, чем тот, что используется обычно. Отсюда следует, что почти тринадцать страниц такого тома, как «Взлеты и падения», требуются, чтобы составить одну нашу, и что примерно на четырнадцати страницах, подобных тем, что мы пишем (если учесть шестнадцать пустых полустраниц в начале каждой главы во «Взлетах и падениях» вместе с четырьмя страницами указателя), можно было бы удобно представить публике весь этот однодолларовый том, который нас сейчас призывают рецензировать, — иными словами, мы могли бы напечатать почти шесть таких книг в одном из наших обычных номеров (например, за март), цена которого немногим более сорока центов. Мы даем объем шести таких томов за сорок центов, а одного из них — за очень немногим более пятипенсовой монетки. А поскольку его цена — доллар, ясно либо то, что содержание упомянутых «Взлетов и падений» в шестнадцать раз лучше по качеству, чем наш собственный материал и материал таких журналов в целом, либо что автор «Взлетов и падений» полагает, что это так, либо что автор «Взлетов и падений» неразумен в своих требованиях к публике и слишком сильно рассчитывает на их чрезмерное терпение, доверчивость и добродушие. Мы возьмем на себя смелость проанализировать повествование с целью дать нашим читателям возможность самим увидеть, прав ли автор (или издатель), оценивая его в шестнадцать раз выше, чем обычные сочинения.

Том начинается с посвящения «Всем любящим родителям». Затем у нас есть четыре страницы, занятые оглавлением под названием «Коносамент». Это хорошо придумано. Будущий литератор мог бы без некоторой помощи такого рода столкнуться с немалыми трудностями при поиске какой-либо конкретной главы в такой плотной массе материала, как «Взлеты и падения». «Введение» занимает еще четыре страницы и, несмотря на неоправданное использование слова «предикат», значение которого явно понято неверно, является лучшей частью работы — настолько, что мы полагаем, будто оно написано каким-то добрым, добродушным другом автора. Теперь мы переходим к главе I, которая оказывается вторым введением и простирается еще на семь страниц. Это называется «Рассуждение о кругах», в котором нам сообщают, что «движение, производимое центростремительной и центробежной силами, кажется движением природы», что «очень верно, что периферия кругов, проходимых некоторыми объектами, больше, чем у других», что «бросьте камень в озеро или пруд, и он произведет последовательность движений, круг за кругом, увеличивая радиус, пока они не исчезнут вдали», что «Время машет крыльями в кругах, и каждый год вращается внутри себя», что «солнце вращается вокруг своей оси, а луна меняется ежемесячно», что «другие небесные тела вращают свои курсы кругами вокруг общего центра», что «луны Юпитера вращаются вокруг него кругами, и он несет их вместе с собой в своем периодическом круге вокруг солнца», что «Сатурн всегда движется внутри своих колец», что «корабль в океане, хотя, казалось бы, скачет по равнине вод, на самом деле едет по окружности круга вокруг дуги диаметра земли», что «лунный круг предвещает бурю», что «те немецкие княжества, которые представлены в Сейме, называются кругами», и что «современные писатели о пневматике утверждают, что каждый ветерок, который дует, — это вихрь».

Но теперь «Взлеты и падения» начинаются всерьез. Герой повествования — мистер Уилрайт, и автор просит разрешения заверить читателя, что мистер У. — не вымышленный персонаж, что «за единственным исключением, что имена изменены, а места не обозначены точно, каждое существенное событие, которое он записал, действительно произошло, почти так, как он описал, с человеком, который, если не жив сейчас, то, безусловно, был когда-то, и большинство из них — под его собственным наблюдением».