«Русская смута. Воспоминания: военные, общественные и политические»

Еще меньше национальные различия давали о себе знать в офицерской среде. Качества и добродетели — корпоративные, воинские, товарищеские или просто человеческие — заслоняли или полностью стирали расовые барьеры. Лично мне за мои двадцать пять лет службы до революции никогда не приходилось и мысли привносить этот элемент в мои отношения как командира, сослуживца или товарища. И это делалось интуитивно, а не в результате каких-то взглядов и убеждений. Национальные вопросы, поднимавшиеся вне армии, в политической жизни страны, интересовали меня, волновали меня, разрешались мной в ту или иную сторону — порой резко и непримиримо, — но всегда без вторжения в границы армейской жизни.

Евреи занимали несколько иное положение. К этому вопросу я еще вернусь. Но можно сказать, что применительно к старой армии этот вопрос имел скорее бытовое, нежели политическое значение. Нельзя отрицать, что в армии существовала определенная тенденция притеснять евреев, но она отнюдь не составляла никакой системы, не вдохновлялась сверху, а зарождалась в низах в силу сложных причин, уходивших далеко за рамки жизни, обычаев и взаимоотношений воинского братства.

В любом случае война сокрушила все барьеры, а революция принесла с собой законодательную отмену всех религиозных и национальных ограничений.

С началом революции и ослаблением правительственной власти на окраинах России возникла бурная центробежная тенденция, а вместе с ней — стремление к национализации, то есть расчленению армии. Несомненно, потребность в таком расчленении в то время отнюдь не исходила из сознания масс и не имела под собой реальных оснований (я не говорю о польских формированиях). Единственными мотивами для национализации тогда были стремление политических верхов новообразованных групп создать реальную опору для своих требований и инстинкт самосохранения, побуждавший военных искать в новых и затяжных формированиях временного или постоянного избавления от участия в боевых действиях. Начались бесконечные национальные войсковые съезды — без разрешения правительства и Высшего командования. Заговорили разом все народности: литовцы, эстонцы, грузины, белорусы, малороссы, мусульмане, — требуя провозглашенного «самоопределения» — от культурно-национальной автономии до полной независимости включительно, и главным образом немедленного формирования отдельных воинских частей. В конечном счете более серьезные результаты, несомненно отрицательные с точки зрения целостности армии, дали украинские, польские и отчасти закавказские формирования. Остальные попытки были пресечены в зародыше. Лишь в самые последние дни существования русской армии, в октябре 1917 года, генерал Щербатов, стремясь спасти Румынский фронт, начал крупномасштабную классификацию армии по национальному признаку — попытку, окончившуюся полным провалом. Должен добавить, что лишь одна народность не предъявила никаких требований о самоопределении применительно к воинской службе — еврейская. И всякий раз, когда откуда бы то ни было — в ответ на жалобы евреев — поступало предложение организовать специальные еврейские полки, это предложение вызывало бурю возмущения среди самих евреев и в левых кругах и клеймилось как сознательная провокация.

Правительство проявило решительную оппозицию реорганизации армии по национальному признаку. В письме к Польскому съезду (1 июня 1917 года) Керенский выразил следующий взгляд: «Великое дело освобождения России и Польши может быть достигнуто лишь при условии, если организм русской армии не будет ослаблен, если никакие изменения в ее организации не подорвут ее единства… Выделение из нее национальных войск… в этот трудный момент разорвало бы ее тело, сокрушило бы ее мощь и означало бы гибель как для революции, так и для свободы России, Польши и других населяющих Россию народностей».

Отношение командного состава к вопросу о национализации было двояким. Большинство было настроено против нее категорически; меньшинство смотрело на нее с некоторой надеждой на то, что, порвав связь с Советом рабочих и солдатских депутатов, вновь созданные национальные части смогут избежать ошибок и увлечений демократизации и стать здоровым ядром для укрепления фронта и строительства армии. Генерал Алексеев решительно противился всяким попыткам национализации, но поощрял польские и чехословацкие формирования. Генерал Брусилов разрешил создание первого украинского формирования на свой страх и риск, предварительно запросив Верховного главнокомандующего «не отменять его и не подрывать тем самым его авторитета».[41] Полк получил право на существование. Генерал Рузский также явочным порядком начал эстонские формирования[42] и т. д. По тем же мотивам, вероятно, которые побуждали некоторых командующих разрешать формирования, но с обратным знаком, вся российская революционная демократия в лице Советов и армейских комитетов восстала против национализации армии. Со всех сторон хлынул дождь яростных резолюций. Среди прочих Киевский совет рабочих и солдатских депутатов примерно в середине апреля охарактеризовал украинизацию в грубых и возмущенных выражениях как простое дезертирство и «спасение шкур» и большинством в 264 голоса против 4 потребовал отмены формирования украинских полков. Интересно отметить, что столь же ярого противника национализации обнаружили и в рядах польской «левой», отколовшейся от съезда польских военных в июне из-за резолюции о формировании польских войск.

Правительство недолго придерживалось своего первоначального твердого решения против национализации. Декларация 2 июля наряду с предоставлением автономии Украине решила и вопрос о национализации войск: «Правительство признает возможным продолжать содействие к более тесному национальному объединению украинцев в самой среде армии или к призыву в отдельные части исключительно украинцев, поскольку такая мера не наносит ущерба боеспособности армии… и признает возможным привлечь к выполнению этих задач самих украинских солдат, командируемых Центральной радой в военное министерство, Главный штаб и Ставку».

Началось великое «переселение народов».

Другие украинские агенты разъезжали по фронту, организуя украинские громады и комитеты, добиваясь принятия резолюций о переводе в украинские части или об отказе идти на фронт под предлогом того, что «Украину душат», и т. д. К октябрю украинский комитет Западного фронта уже призывал к вооруженному нажиму на правительство для немедленного заключения мира. Петлюра утверждал, что в его распоряжении имеется 50 000 украинских войск. Между тем командующий войсками Киевского военного округа полковник Оборудчев[43] свидетельствует следующее: «В то время, когда делались героические усилия сломить врага (июньское наступление), я не мог отправить ни одного солдата на подкрепление действующей армии. Как только я отдавал приказ какому-нибудь запасному полку выделить маршевые роты на фронт, полк, до того мирно живший без всяких помышлений об украинизации, собирал митинг, вывешивал желто-голубой украинский флаг и заявлял: "Идем под украинским флагом!"

«И после этого не двигался с места. Проходили недели, месяц, а части не трогались — ни под красным, ни под желто-голубым флагом».

Можно ли было бороться с этой нескрываемой заботой о собственной безопасности? Ответ снова дает Оборудчев — ответ, весьма характерный в своей безжизненной партийной догматичности:

«Конечно, я мог применить силу, чтобы мои приказы выполнялись. И эта сила была в моих руках». Но «применяя силу против неповинующихся, действующих под украинским флагом, рискуешь навлечь на себя упрек в том, что борешься не с проявлениями анархии, а с национальной свободой и самоопределением наций. А для меня, эсера, рисковать таким упреком, да еще на Украине, с которой была связана вся моя жизнь, было невозможно. И поэтому я решил подать в отставку».[44]

И он подал в отставку. Правда, лишь в октябре, незадолго до большевистского переворота, пробыв на посту командующего войсками важнейшего прифронтового округа почти пять месяцев.

В развитие правительственных распоряжений Ставка выделила на каждом фронте особые дивизии для украинизации, а на Юго-Западном фронте — еще и 34-й армейский корпус, находившийся под командованием генерала Скоропадского. В эти части, располагавшиеся преимущественно в глубоком резерве, солдаты стекались со всего фронта без всяких отпусков, самовольно. Надежды оптимистов с одной стороны и страхи левых кругов с другой на то, что национализация создаст «твердые части» (контрреволюционные в терминологии левых), быстро рассеялись. Новые украинские войска были проникнуты теми же элементами разложения, что и регулярные.

Между тем среди офицеров и старых солдат многих прославленных полков с великим историческим прошлым, превращенных теперь в украинские части, эта мера вызывала острую боль и осознание того, что конец армии близок.[45] В августе, когда я командовал Юго-Западным фронтом, ко мне стали поступать дурные вести из 34-го армейского корпуса. Корпус словно ускользал из-под прямого подчинения, получая и указания, и пополнения напрямую от «генерального секретаря Петлюры». При штабе корпуса, над которым развевался «желто-голубой флаг», состоял его комиссар. К прежним русским офицерам и унтер-офицерам, оставленным в полках ввиду отсутствия украинского командного состава, часто малограмотные украинские прапорщики, поставленные над ними, и солдаты относились с презрением. В этих частях накапливалась крайне нездоровая атмосфера взаимной враждебности и отчуждения.

Я вызвал генерала Скоропадского и предложил ему смягчить бурный ход процесса украинизации и в особенности либо восстановить права командиров, либо освободить их от службы в корпусе. Будущий гетман заявил, что о его деятельности сложилось ошибочное мнение, вероятно, из-за исторического прошлого фамилии Скоропадских,[46] что он истинный русский, офицер гвардии и совершенно свободен от каких-либо стремлений к самоопределению, что он лишь исполняет приказы, к которым сам не испытывает никаких симпатий. Но сразу же после этого Скоропадский отправился в Ставку, откуда в мой штаб поступили указания оказывать содействие скорейшей украинизации 34-го армейского корпуса.

Вопрос о польских формированиях стоял несколько иначе. Временное правительство провозгласило независимость Польши, и поляки теперь считали себя «иностранцами»; польские формирования давно существовали на Юго-Западном фронте, хотя и разваливались (за исключением польских улан); дав разрешение украинцам, правительство не могло отказать полякам. Наконец, Центральные державы, создавая видимость польской независимости, также имели в виду формирование польской армии, которое, впрочем, закончилось неудачей. Америка также формировала польскую армию на французской территории.

В июле 1917 года формирование польского корпуса было возложено на Западный фронт, главнокомандующим которого я тогда состоял. Во главе корпуса я поставил генерала Довбор-Мусницкого,[47] ныне командующего польской армией в Познани. Сильный, энергичный, решительный человек, бесстрашно боровшийся с разложением русских войск и царившим в них большевизмом, он сумел в короткий срок создать части, если и не вполне прочные, то во всяком случае разительно отличавшиеся от русских войск дисциплиной и порядком. Это была старая дисциплина, отвергнутая революцией, — без митингов, комиссаров и комитетов. Такие части вызывали к себе иное отношение в армии, несмотря на принципиальное неприятие национализации. Снабжаемый имуществом расформированных мятежных дивизий и встречая благосклонность со стороны начальника снабжения, корпус вскоре сумел организовать собственный продовольственный аппарат. Официальным порядком ряды офицеров в польском корпусе пополнялись за счет перевода желающих, а ряды солдат — исключительно добровольцами или из запасных батальонов; на практике же начался неизбежный приток с фронта, вызванный теми же мотивами, что и у русских солдат, опустошавший поредевшие ряды армии.

В конце концов польские формирования оказались для нас совершенно бесполезными. Еще на июньском съезде военных-поляков звучали довольно единодушные и недвусмысленные речи, определявшие цели этих формирований. Их квинтэссенция была выражена одним из делегатов так: «Ни для кого не секрет, что война подходит к концу, и польская армия нам нужна не для войны, не для борьбы; она нужна нам для того, чтобы на предстоящей международной конференции с нами считались, чтобы за нашими спинами была сила».

И действительно, на фронте корпус так и не появился — правда, он еще не был окончательно сформирован; он не пожелал вмешиваться в «домашние дела» русских (октябрь и позже — борьба с большевизмом) и вскоре полностью перешел на положение «иностранной армии», будучи принят на содержание и поддержку французским командованием.

Но не оправдались и надежды польских националистов. Посредством общего краха и падения фронта в начале 1918 года и после вторжения немцев в Россию часть корпуса была захвачена и разоружена, часть рассеялась, а остатки польских войск впоследствии нашли гостеприимный приют в рядах Добровольческой армии.

Лично я не могу не сказать доброго слова о 1-м польском корпусе, частям которого, расквартированным в Быхове, мы многим обязаны в деле защиты жизни генерала Корнилова и других быховских узников в памятные дни с сентября по ноябрь.

Центробежные силы разрывали на части страну и армию. К классовой и партийной нетерпимости примешивалось озлобление национальной розни, частично коренившейся в исторически сложившихся отношениях между народностями, населявшими Россию, и императорским правительством, а частично совершенно безосновательной, абсурдной, подпитываемой причинами, не имевшими ничего общего со здоровым национальным чувством. Скрытые или подавленные ранее, эти распри бурно вырвались наружу именно в тот момент, когда, по несчастью, общая российская власть добросовестно и добровольно встала на путь признания исторических прав и национально-культурного самоопределения составных элементов Российского государства.

Прощание генерала Алексеева (в центре).

ГЛАВА XXVI

Май и начало июня в сфере военного управления — Отставка Гучкова и генерала Алексеева — Мой уход из Ставки — Управление Керенского и генерала Брусилова.

1 мая военный министр Гучков оставил свой пост. «Мы хотели, — так он объяснял смысл „демократизации“ армии, которую пытался провести, — придать организованные формы и определенные русла тому пробудившемуся духу самостоятельности, самодеятельности и свободы, который охватил всех. Но есть грань, за которой начинается гибель того живого, могучего организма, коим является армия». Несомненно, эта грань была перейдена еще до 1 мая.

Я не собираюсь давать характеристику Гучкову, в искреннем патриотизме которого не сомневаюсь. Я говорю лишь о системе. Трудно решить, кто мог бы вынести тяжелое бремя управления армией в первый период революции; но во всяком случае министерство Гучкова не имело ни малейших оснований добиваться роли руководителя армейской жизни. Оно не везло армию за собой. Напротив, подчиняясь «параллельной власти» и подталкиваемое снизу, министерство, несколько сопротивляясь, шло в хвосте за армией, пока не дошло вплотную до грани, за которой начинается окончательная гибель.

«Удержать армию от полного распада под влиянием того давления, которое исходило от социалистов и в особенности от их цитадели — Совета рабочих и солдатских депутатов, выиграть время, дать возможность процессу болезни абсорбироваться, помочь здоровым элементам окрепнуть — таковой была моя цель», — писал Гучков Корнилову в июне 1917 года. Весь вопрос в том, было ли сопротивление разрушительным силам достаточно решительным. Армия этого не чувствовала. Офицеры читали подписанные Гучковым приказы, которые до основания разрушали устои военной жизни и быта. Что эти приказы являлись результатом мучительной внутренней драмы, тяжелой борьбы и поражения, — этого офицеры не знали, да их это и не интересовало. Неинформированность их была такова, что многие из них даже теперь, четыре года спустя, приписывают Гучкову авторство знаменитого «Приказа № 1». Как бы то ни было, офицеры чувствовали себя обманутыми и покинутыми. Свое тяжелое положение они приписывали главным образом реформам военного министра, против которого возникло враждебное чувство, еще более подогреваемое ропотом сотен уволенных им генералов и ультрамонархической части офицерства, которая не могла простить Гучкову его предполагаемого участия в подготовке дворцового переворота и поездки в Псков [48].

Таким образом, отставка этого министра, даже если она и была вызвана «теми условиями, в которые была поставлена правительственная власть в стране и в особенности власть министра армии и флота в отношении армии и флота» [49], имела под собой и другое оправдание — отсутствие поддержки в офицерской и солдатской среде.

В специальной резолюции Временное правительство осудило поступок Гучкова, «сложившего с себя ответственность за судьбу родины», и назначило Керенского министром армии и флота. Я не знаю, как армия встретила это назначение вначале, но Совет встретил его без предубеждения. Керенский был совершенно чужд военному делу и армейской жизни, но его могли окружить честными людьми; то же, что происходило тогда в армии, было простым безумием, и это мог понять даже штатский. Гучков был представителем буржуазии, правым депутатом, и к нему питали недоверие; теперь же, пожалуй, социалистический министр, любимец демократии, мог бы преуспеть в рассеивании того тумана, в который было окутано солдатское сознание. Тем не менее принятие такого бремени требовало огромной смелости или огромной самоуверенности, и Керенский не раз подчеркивал это обстоятельство, выступая перед армейской аудиторией: «В то время как многие военные, изучавшие ратное дело десятилетиями, отказывались от поста военного министра, я — штатский — принял его». Однако никто и никогда не слышал, чтобы в тот май месяц пост военного министра предлагался кому-либо из военных.

Самые первые шаги нового министра рассеяли наши надежды: подбор сотрудников, бывших еще большими оппортунистами, чем их предшественники, но лишенных опыта в военном управлении и на фронте [50]; окружение себя выходцами «из подполья» — возможно, и проделавшими огромную работу в деле революции, но совершенно не понимавшими армейской жизни, — все это привнесло в действия военного министерства чуждый военному ведомству новый партийный элемент.

Через несколько дней после своего назначения Керенский издал Декларацию прав военнослужащих, тем самым предопределив весь курс своей деятельности.

11 мая министр проезжал через Могилев на фронт. Нас поразило то обстоятельство, что проезд был назначен на 5 часов утра и в поезд пригласили только начальника штаба. Военный министр, казалось, избегал встречи с Верховным главнокомандующим. Разговор его со мной был кратким и касался частностей — подавления каких-то беспорядков, вспыхнувших на одном из железнодорожных узлов, и т. д. Самые кардинальные вопросы существования армии и предстоящего наступления, необходимость единства взглядов правительства и командования, отсутствие которого проявлялось с такой очевидной резкостью, — все это, по-видимому, не привлекало внимания министра. Между прочим, Керенский бросил несколько беглых замечаний о непригодности главнокомандующих фронтами генералов Гурко и Драгомирова к их постам, что вызвало мой протест. Все это было весьма симптоматично и создало в Ставке атмосферу напряженного, нервного ожидания.

Керенский направлялся на Юго-Западный фронт, чтобы начать свою знаменитую словесную кампанию, которая должна была побудить армию к подвигу. Слово порождало гипноз и самогипноз. Брусилов докладывал в Ставку, что повсюду в армии военного министра встречали с необычайным энтузиазмом. Керенский говорил с необычным пафосом и экзальтацией, в волнующих «революционных» образах, часто с пеной у рта, пожинаруя аплодисменты и восторг толпы. Порой, однако, толпа поворачивалась к нему звериным лицом, вид которого заставлял слова застревать в горле и замирать сердце. Эти моменты звучали угрожающе, но новый восторг заглушал их тревожный смысл. И Керенский докладывал Временному правительству, что «волна энтузиазма в армии растет и ширится» и что обнаруживается определенный перелом в пользу дисциплины и возрождения армии. В Одессе он стал еще более неудержимо поэтичен: «В вашем приветствии я вижу тот великий энтузиазм, который охватил страну, и чувствую то великое воодушевление, которое мир переживает лишь раз в сотни лет».

Будем справедливы.

Керенский призывал армию исполнить свой долг. Он говорил о долге, чести, дисциплине, повиновении, доверии к начальникам; он говорил о необходимости наступления и победы. Он говорил языком установленного революционного ритуала, который должен был дойти до сердец и умов «революционного народа». Иногда даже, чувствуя свою власть над аудиторией, он бросал в толпу ставшие крылатыми слова о «бунтующих рабах» и «революционных тиранах».

Напрасно!

На пожарище русского храма он кричал огню: «Угасни!», вместо того чтобы заливать его полными ведрами воды.

Слова не могли бороться с фактами, а героические поэмы — со суровой прозой жизни. Замена родины Свободой и Революцией не делала цели борьбы более ясными. Постоянные насмешки над старой «дисциплиной», над «царскими генералами», напоминания о кнуте, палке и «бывшем бесправном положении солдата» или о солдатской крови, «пролитой зря» тем или иным лицом — ничто из этого не могло преодолеть пропасть между двумя составными частями армии. Страстная проповедь «новой, сознательной, железной революционной дисциплины», т. е. дисциплины, основанной на «декларации прав солдата», — дисциплины митингов, пропаганды, политической агитации, безначалия командиров и т. д. — эта проповедь находилась в непримиримом противоречии с призывом к победе. Получив впечатления в искусственно возвышенной, театральной атмосфере митингов, окруженный как в министерстве, так и во время поездок непроницаемой стеной старых политических друзей и всевозможных делегаций и депутаций от Советов и комитетов, Керенский смотрел на армию через призму их взглядов, не желая или не будучи в состоянии погрузиться в реальную жизнь армии, в ее муки, страдания, поиски и преступления и, наконец, выйти на твердую почву, найти заветные темы и настоящие слова. Эти повседневные вопросы армейской жизни и организации — сухие по своей форме и глубоко драматичные по своему содержанию — никогда не служили темами его речей. В них содержалось лишь прославление революции и осуждение тех извращений идеи защиты родины, которые породила сама эта революция. Солдатские массы, жаждавшие сентиментальных зрелищ, прислушивались к призывам признанного вождя к самопожертвованию и воспламенялись «священным огнем»; но едва сцена заканчивалась, как и вождь, и аудитория возвращались к будничным занятиям: вождь — к «демократизации» армии, а массы — к «углублению революции». Точно так же, вероятно, палачи Дзержинского в Советской России восхищаются ныне в храме пролетарского искусства страданиями юного Вертера — перед тем как приступить к своему обычному занятию повешений и расстрелов.

Во всяком случае, шуму было много. Настолько много, что Гинденбург искренне верит по сей день, будто в июне 1917 года Юго-Западным фронтом командовал Керенский. В своей книге «Aus meinem Leben» немецкий фельдмаршал рассказывает, что Керенский сменил Брусилова, «которого смыло с его поста потоками русской крови, пролитой им в Галиции и Македонии (?) в 1916 году» (фельдмаршал перепутал театры военных действий), и повествует о «наступлении» Керенского и его победах над австрийцами под Станиславовом.

Между тем жизнь в Ставке постепенно замирала. Колеса управления еще вращались, каждый что-то делал, отдавал приказания и распоряжения. Работа носила чисто формальный характер, ибо все планы и указания Ставки опрокидывались неизбежными и не поддающимися учету обстоятельствами. Петроград никогда не принимал Ставку всерьез, но в то время отношение правительства было откровенно враждебным, а военное министерство вело работу по реорганизации, ни разу не консультируясь со Ставкой. Такое положение сильно тяготило генерала Алексеева, тем более что приступы его старой болезни участились. Он был чрезвычайно терпелив и не обращал внимания на все личные уколы и все исходившие от правительства попытки подорвать его прерогативы. В беседах с многочисленными армейскими начальниками и организациями, пользовавшимися его доступностью, он был столь же терпелив, прям и искренен. Он работал непрерывно, чтобы сохранить остатки армии. Стремясь дать пример дисциплины, он протестовал, но подчинялся. Он не обладал достаточной силой и властностью характера, чтобы заставить Временное правительство и штатских реформаторов армии считаться с требованиями Верховного командования; в то же время он никогда не кривил душой в угоду сильным мира сего или толпе.

20 мая Керенский на несколько часов заехал в Могилев по пути с Юго-Западного фронта. Он был полон впечатлений, хвалил Брусилова и высказывал мнение, что общая атмосфера на фронте и отношения между офицерами и солдатами превосходны. Хотя в разговоре с Алексеевым Керенский не сделал никаких намеков, мы заметили, что его свита чувствовала себя несколько неуверенно, и поняли, что решения о тех или иных кадровых изменениях уже приняты. Я не счел нужным посвящать Верховного главнокомандующего в эти слухи и лишь воспользовался первой возможностью отложить его предполагаемую поездку на Западный фронт, чтобы не ставить его в фальшивое положение.

В ночь на 22-е число была получена телеграмма об увольнении генерала Алексеева и назначении генерала Брусилова по распоряжению Временного правительство. Генерал-квартирмейстер Юзефович разбудил Алексеева и вручил ему телеграмму. Верховный главнокомандующий был глубоко растроган, и по его щекам скатились слезы. Да простят члены Временного правительство, оставшиеся в живых, грубость языка: в последовавшем со мной разговоре Верховный главнокомандующий невольно произнес следующие слова: «Хамы! Они уволили меня как лакея, без предупреждения».

Так сошел со сцены великий государственный деятель и полководец, чьей добродетелью — одной из многих — была безоговорочная преданность (или был ли это недостаток?) Временному правительству.

На следующий день Керенского спросили на заседании Совета, какие меры он принял в связи с выступлением Верховного главнокомандующего на офицерской конференции (см. главу XXIII). Он ответил, что Алексеев смещен и что сам он, Керенский, считает правым некоего французского политика, утверждавшего, будто «дисциплина долга» должна насаждаться сверху. Большевик Розенфельд (Каменев) выразил удовлетворение, поскольку это решение полностью совпадало с неоднократными требованиями Совета. В тот же день правительство опубликовало официальное коммюнике следующего содержания: «Несмотря на то что генерал Алексеев вполне естественно сильно устал и нуждался в отдыхе от своих тяжелых трудов, было признано невозможным лишиться услуг этого исключительно опытного и талантливого полководца, а потому генерал Алексеев остается в распоряжении Временного правительство». Верховный главнокомандующий выпустил следующий приказ по армиям в качестве прощального.

«Почти три года я шел с вами по тернистому пути русской армии. Ваши славные дела наполняли меня радостным воодушевлением, и я преисполнялся скорби в дни наших неудач. Но я продолжал жить с неизменной верой в Провидение, в миссию русского народа и в доблесть русского солдата. Ныне, когда устои нашей военной мощи сокрушены, я сохраняю ту же веру, ибо без нее жизнь не стоила бы того, чтобы жить. Я благоговейно приветствую вас, мои боевые товарищи, всех тех, кто честно исполнил свой долг, всех тех, чьи сердца бьются любовью к родине, всех тех, кто в дни народного смута был полон решимости не допустить расчленения матери-родины. Я, старый солдат и ваш бывший Верховный главнокомандующий, еще раз благоговейно приветствую вас. Помяните меня добрым словом».

(Подписал) Генерал Алексеев

К концу нашей совместной работы мои отношения с генералом Алексеевым носили характер сердечной дружбы. Расставаясь со мной, он сказал: «Вся эта конструкция вскоре несомненно рухнет. Вам придется снова приняться за работу. Согласитесь ли вы тогда снова работать со мной?» Я, естественно, выразил свою готовность к будущему сотрудничеству.

Назначение Брусилова означало окончательное устранение Ставки как решающего фактора и смену ее курса. Безудержный и непостижимый оппортунизм Брусилова и его стремление снискать репутацию революционера лишили командный состав армии той моральной поддержки, которую прежняя Ставка все еще ему оказывала. Новому Верховному главнокомандующему оказали в Могилеве весьма холодный и сухой прием. Вместо привычной восторженной овации, к которой привык «революционный генералиссимус», которого толпа носила на руках в Каменец-Подольске, он застал одинокий вокзал и строго уставной парад. Лица были хмурыми, а речи — стереотипными. Первые шаги Брусилова, незначительные, но характерные эпизоды, произвели еще более удручающее впечатление. Принимая парад почетного караула из георгиевских кавалеров, он не поприветствовал их доблестного раненого командира полковника Тимановского или офицеров, а стал пожимать руки нижним чинам — вестовому и ординарцу. Они были до того смущены неожиданным неудобством подобных приветствий в строю, что уронили винтовки. Брусилов вручил мне предназначенный для приветствия армий приказ, написанный им собственноручно, и попросил направить его Керенскому на утверждение. В своей речи перед членами Ставки, собравшимися на проводы генерала Алексеева, Брусилов пытался оправдываться. Это были именно оправдания — его путаные объяснения греха «углубления революции» с Керенским и «демократизации» армии с комитетами. Заключительная фраза его приказа, обращенная к уходящему начальнику, звучала поэтому фальшиво: «Ваше имя всегда останется незапятнанным и чистым как имя человека, который неустанно трудился и отдал себя целиком на служение армии. В темные дни прошлого и в нынешней смуте у вас хватило мужества решительно и преданно противостоять насилию, бороться с ложью, лестью, раболепием, противостоять анархии в стране и разложению в рядах ее защитников».

Моя деятельность не одобрялась Временным правительством в той же мере, что и деятельность генерала Алексеева, а работать с Брусиловым я не мог из-за принципиальных расхождений во взглядах. Я полагаю, что во время поездки Керенского на Юго-Западный фронт Брусилов согласился с его предложением назначить начальником штаба генерала Лукомского. Поэтому меня удивил разговор, состоявшийся в первый день прибытия Брусилова. Он сказал мне: «Ну что же, генерал, я думал, что встречу боевого товарища и мы будем вместе работать в Ставке, а вы выглядите очень угрюмым».

«Это не совсем так. Я больше не могу оставаться в Ставке. Я также знаю, что меня должен сменить генерал Лукомский».

«Что? Как они смели назначить его без моего ведома?»

Этой темы мы больше не касались. Я продолжал работать с Брусиловым около десяти дней до приезда моего преемника, и должен признаться, что работа эта была неприятной с моральной точки зрения. С самых первых дней войны мы служили вместе с Брусиловым. Первый месяц я был генерал-квартирмейстером в штабе его 8-й армии, затем два года командовал 4-й стрелковой дивизией в той же славной армии и командовал 8-м армейским корпусом на его фронте. «Железная дивизия» шла от победы к победе, и Брусилов относился к ней с особым расположением, постоянно отмечая ее успехи. Его отношение к командиру дивизии было соответствующим образом сердечным. Я разделил с Брусиловым немало тягот, а также немало незабываемых счастливых дней военных триумфов. И мне было трудно говорить с ним теперь, ибо он стал другим человеком и так безрассудно — как с личной точки зрения (что в конце концов не имело значения), так и с точки зрения интересов армии — швырял свою репутацию на все четыре ветра. Когда я докладывал ему, любой вопрос, который можно было бы охарактеризовать как «недемократический», но который в действительности являлся стремлением поддерживать разумный уровень боеспособности, неизменно отвергался. Спорить было бесполезно. Брусилов иногда прерывал меня и говорил с чувством: «Думаете, мне не противно постоянно размахивать красной тряпкой? Что я могу поделать? Россия больна, армия больна. Ее нужно лечить, а другого лекарства я не знаю».

Вопрос о моем назначении интересовал его больше, чем меня. Я отказался выражать какое-либо определенное пожелание и сказал, что приму любое назначение. Брусилов вел переговоры с Керенским. Однажды он сказал мне: «Они боятся, что если я дам вам назначение на фронт, вы начнете вытеснять комитеты». Я улыбнулся. «Нет, я не буду призывать комитеты на помощь, но и оставлю их в покое». Я не придал значения этому разговору, который велся почти в шутку; но в тот же день Керенскому была отправлена телеграмма примерно следующего содержания: «Я переговорил с Деникиным. Препятствия устранены. Прошу назначить его главнокомандующим армиями Западного фронта».

Керенский выступает на солдатском митинге.

В начале августа я выехал в Минск и взял генерала Маркова начальником штаба фронта. Уход из Ставки не огорчил меня. Два месяца я работал как каторжный, и мой кругозор расширился, но сделал ли я что-нибудь для сохранения армии? Положительные результаты равнялись нулю. Были, пожалуй, и некоторые отрицательные результаты: процесс разрушения армии в известной степени затормозился. И только. Один из помощников Керенского, впоследствии верховный комиссар Станкевич, так описывает мою деятельность: «Почти каждую неделю в Петроград посылались телеграммы (Деникиным), содержавшие вызывающие и резкие оценки новых порядков в армии; именно оценки, а не советы. Разве можно советовать отменить революцию?» Если бы речь шла только о рассуждениях Станкевича о Деникине, это не имело бы значения. Но эти взгляды разделялись широкими кругами революционной демократии и относились не к личности, а ко всем тем, кто «олицетворял трагедию русской армии». Поэтому на такую оценку следует дать ответ.

Да, революцию нельзя было отменить, и более того, я могу утверждать, что большинство русских офицеров, с которыми я был солидарен, вовсе не желали отменять революцию. Они требовали только одного — чтобы армию не революционизировали сверху. Никаких других советов никто из нас дать не мог. И если командный состав казался «недостаточно связанным с революцией», его следовало беспощадно уволить и назначить других людей — пусть даже неискушенных в военном деле ремесленников, — предоставив им всю полноту власти и доверия.

Личности не имеют значения. Алексеев, Брусилов, Корнилов представляют собой периоды и системы. Алексеев протестовал. Брусилов подчинялся. Корнилов требовал. Было ли у Временного правительства при увольнении этих людей одного за другим четкое представление, или оно просто пребывало в судорожном замешательстве и полностью запуталось в болоте собственных внутренних распрей? Не кажется ли, что если бы порядок звеньев в этой цепи был иным, спасение могло бы состояться?

ГЛАВА XXVII. Мое пребывание в должности главнокомандующего армиями Западного фронта.

Я принял командование от генерала Гурко. Вопрос о его смещении был решен еще 5 мая, и в военном министерстве уже был подготовлен приказ. Однако Гурко прислал рапорт, в котором заявлял, что в сложившихся обстоятельствах (после издания «Декларации прав солдата») он считает невозможным нести моральную ответственность за вверенные ему армии. Этот рапорт дал Керенскому повод издать 26 мая приказ об освобождении Гурко от должности с назначением его командующим дивизией. В качестве мотивировки приводилось то, что Гурко «не на высоте своего положения» и что «в момент грозящей родине опасности каждый воин должен честно исполнять свой долг, а не подавать пример слабости другим». А также то, что «главнокомандующий пользуется полным доверием правительства и должен приложить всю свою энергию к проведению в жизнь предначертаний власти; отказ же от несения моральной ответственности является со стороны генерала Гурко равносильным уклонению от выполнения служебного долга, который он должен был продолжать нести по мере сил и разумения». Не говоря уже о том, что отставка Гурко была решена заранее, достаточно вспомнить аналогичные случаи, такие как отставки Гучкова и Милюкова, чтобы осознать всю лицемерность этих оправданий. Более того — сам Керенский во время одного из правительственных кризисов, вызванных бескомпромиссной позицией «революционной демократии», угрожал отставкой и заявлял в письменной форме своему возможному преемнику Некрасову: «Ввиду невозможности ввести в правительство те элементы, которые необходимы в настоящих исключительных обстоятельствах, он более не может по совести и разумению нести ответственность перед страной за власть и потому просит освободить его от всех обязанностей». Газеты писали, что он «убыл из Петрограда». 28 октября, как известно, Керенский бежал, бросив пост Верховного главнокомандующего.

Старый командный состав находился в трудном положении. Я говорю не о людях с определенными политическими убеждениями, а о среднем честном офицере. Они не могли идти за Керенским (системой, а не человеком) и собственными руками разрушать здание, на строительство которого потратили всю свою жизнь. Они не могли подать в отставку, потому что враг находился на русской земле и по собственной совести они оказались бы дезертирами. Это был замкнутый круг.

По прибытии в Минск я обратился к двум большим собраниям членов штаба и управлений фронта, а затем к армейским командующим и изложил свои основные взгляды. Говорил я немного, но ясно заявил, что принимаю революцию без всяких оговорок. Однако я считал, что «революционизировать» армию — это гибельный путь, а вносить в нее демагогию означает гибель страны. Я объявил, что буду бороться с этим изо всех сил, и призвал своих сотрудников поступить так же. Я получил письмо от генерала Алексеева, который писал: «Поздравляю с назначением. Раскачайте их! Предъявляйте свои требования спокойно, но настойчиво. Верю, что возрождение придет без уговоров, без красных бантов, без звонких и пустых фраз. Армия не может оставаться такой, какова она теперь, ибо Россия превращается в множество бездельников, преувеличивающих свое собственное значение (ценивших свои движения на вес золота). Я сердцем и мыслями с вами, с вашей работой и с вашими пожеланиями. Помоги вам Бог».

Комитет фронта олицетворял в Минске «военную политику». Накануне моего приезда эта полубольшевистская организация приняла резолюцию протеста против наступления и в пользу борьбы объединенных демократий против своих правительств; это, естественно, помогло мне определить мое отношение к данному органу. Я не имел прямых сношений с комитетом, который «варился в собственном соку», спорил о вопросах преобладающего влияния социал-демократических и социал-революционных фракций, принимал резолюции, ставившие в тупик даже армейские комитеты своим демагогическим содержанием, распространял пораженческие брошюры и натравливал солдат на начальники. Согласно закону, комитеты не несли никакой ответственности и не подлежали суду. Комитет воспитывал в том же духе и слушателей «школы агитаторов», которые впоследствии должны были нести эти учения по всему фронту. Приведу один пример, показывающий истинный смысл этих проявлений «гражданского гнева и скорби». Воспитанники школы нередко обращались к начальнику штаба и предъявляли «требования». Однажды требование выдать дополнительную пару сапог было сформулировано в оскорбительной форме. Генерал Марков ответил отказом. На следующий день в газете «Фронт» (№ 25) была опубликована резолюция конференции слушателей школы агитаторов о том, что они на личном опыте убедились в нежелании штаба считаться с выборными организациями. Слушатели заявляли, что комитет фронта найдет в них и в тех, кого они послали, полную поддержку против «контрреволюции» и даже вооруженную помощь.

Была ли возможна совместная работа в таких условиях?

Идея наступления была в конце концов принята комитетом фронта, который потребовал создания при нем и при армейских комитетах «боевых контактных комитетов», коим предоставлялось право участвовать в выработке оперативных планов, осуществлять контроль над командирами и штабами наступающих войск и т. д. Я, естественно, отклонил эту просьбу, и возник конфликт. Военный министр был крайне встревожен и направил в Минск начальника своей канцелярии полковника Барановского — молодого штабного офицера, который руководил Керенским во всех военных делах, — и комиссара Станкевича, который пробыл на Западном фронте два дня, после чего был переведен на Северный фронт и заменен Калининым. Друзья Барановского впоследствии рассказывали мне, что вопрос о моем смещении поднимался из-за «трений с комитетом фронта». Станкевич усовестил комитет, и «боевым контактным комитетам» разрешили участвовать в наступлении, но отказали в праве контроля над операциями и участия в составлении планов.

Из трех командующих армиями этого фронта двое находились полностью в руках комитетов. Поскольку их участки бездействовали, их присутствие можно было временно терпеть. Наступление должно было начаться на фронте 10-й армии, которой командовал генерал Киселевский, в районе Молодечно. Я проинспектировал войска и позиции, опросил начальников и обратился к войскам с речью. В предыдущих главах я уже описывал впечатления, факты и эпизоды из жизни Западного фронта. Поэтому упомяну здесь лишь некоторые детали. Я видел войска на параде. Некоторые части сохранили вид и распорядок нормального довоенного времени. Однако это были исключения, встречавшиеся главным образом в армейском корпусе генерала Довбор-Мусницкого, который настойчиво и сурово поддерживал старую дисциплину. Большинство же частей напоминали скорее разоренный муравейник, чем организованную единицу, хотя и сохранили некоторое подобие дисциплины и строя. После смотра я прошел по рядам и заговорил с солдатами. Я был глубоко угнетен их новым душевным складом. Их речи сводились к бесконечным жалобам, подозрениям и обидам на всех и вся. Они жаловались на всех офицеров, от командира взвода до командира корпуса, жаловались на чечевичную похлебку, на то, что приходится стоять на фронте вечно, на соседний линейный полк и на Временное правительство за его непримиримо враждебное отношение к немцам. Я был свидетелем сцен, которые не забуду до последнего часа. В одном из армейских корпусов я попросил показать мне самую худшую часть. Меня отвели к 703-му Сурамскому полку. Мы подъехали к огромной толпе безоружных людей, которые стояли, сидели и бродили по равнине за деревней. Продав свою одежду за деньги или за выпивку, они были одеты в лохмотья, босые, растрепанные, неопрятные и казалось, достигли предела физического падения. Меня встретили командир дивизии, у которого дрожала нижняя губа, и командир полка с лицом приговоренного к смертной казни. Никто не отдал команды «Смирно!», и никто из солдат не встал. Ближайшие ряды двинулись к нашим автомобилям. Моим первым порывом было обругать полк и повернуть назад. Но это могло быть истолковано как трусость, поэтому я пошел в саму гущу толпы. Я пробыл там около часа. Боже мой, что стало с этими людьми, с разумным творением Божьим, с русским пахарем? Они были как одержимые, с помутившимся рассудком, упрямой речью, совершенно лишенной логики и здравого смысла; их крики носили истерический характер, изобиловали бранью и сквернословием. Мы пытались говорить, но ответы были злыми и глупыми. Я помню, что чувство возмущения старого солдата отошло на задний план, и мне просто до бесконечности жаль было этих неотесанных, неграмотных русских людей, которым мало было дано и с которых, следовательно, мало будет спрошено. Хотелось бы, чтобы лидеры революционной демократии побывали на той равнине, все увидели и услышали. Хотелось бы сказать им: «Не время выяснять, кто виноват, не важно, чья это вина — наша, ваша, буржуазии или самодержавия. Дайте сначала народу образование и образ человеческий, а потом уже социализируйте, национализируйте, обобществляйте, если народ тогда пойдет за вами».

Тот же Сурамский полк несколько дней спустя жестоко избил Соколова — человека, составившего Приказ № 1 и создавшего новый режим для армии, — за то, что тот от имени Совета потребовал от полка исполнения долга и участия в наступлении.

Посетив полк, я по настоятельным приглашениям специальной делегации отправился на съезд 2-го Кавказского армейского корпуса. Члены этого съезда были избраны путем выборов; их обсуждения были более разумными, а цели — практичными. Среди различных групп делегаций, к которым присоединились наши адъютанты, высказывался довод: раз главнокомандующий и все старшие начальники здесь, не целесообразно ли покончить с ними прямо сейчас? Это положило бы конец наступлению.

Встреча со старшими начальниками отнюдь не приносила утешения. Один из командиров армейских корпусов твердой рукой вел свои войска, но испытывал сильное давление со стороны армейских организаций; другой боялся показываться в войсках. Третьего я застал в состоянии полного краха и в слезах из-за того, что кто-то вынес ему вотум порицания: «И это после сорока лет службы! Я любил солдат, и они любили меня, но теперь они меня опозорили, и я больше не могу служить!» Мне пришлось разрешить ему уйти в отставку. В соседней комнате молодой командир дивизии уже вел тайное совещание с членами комитета, которые тут же в самой категоричной форме потребовали от меня назначить этого молодого генерала командиром армейского корпуса.

Этот визит оставил у меня тяжелое впечатление. Разрушение нарастало, надежды угасали; и тем не менее нужно было продолжать работу, которой хватало на всех. Западный фронт жил теориями и чужим опытом. Он не одержал ярких побед, которые одни способны внушить уверенность в методах ведения войны, и не имел реального опыта прорыва оборонительной полосы противника. Приходилось очень часто обсуждать общий план, план артиллерийской атаки и определять исходные пункты с теми, кто должен был претворять этот общий план в жизнь. Наибольшие трудности у нас возникали при подготовке планов штурма позиций. Из-за деморализации каждое передвижение войск, каждая смена, рытье окопов, вывод батарей на позиции либо вовсе не выполнялись, либо сопровождались задержками, колоссальными усилиями или уговорами и митингами. Любой малейший повод использовался для того, чтобы уклониться от подготовки к наступлению. Из-за технической неподготовленности позиций начальникам приходилось выполнять тяжелую и противоестественную работу, подчиняя тактические соображения качествам командиров вместо того, чтобы отдавать указания войскам в соответствии с тактическими требованиями. Приходилось также принимать во внимание степень деморализации различных частей и состояние отдельных участков данной линии огня, зависевшие от чисто случайных причин. И все же утверждение о том, что наша техническая отсталость была одной из причин краха 1917 года, следует принимать с оговорками. Конечно, наша армия была отсталой, но в 1917 году она была вооружена несравненно лучше, имела больше орудий, боеприпасов и больший опыт — как собственный, так и других фронтов, — чем в 1916 году. Наша техническая отсталость была относительным фактором, который присутствовал на протяжении всей Великой войны до революции, но в 1917 году он был сглажен и потому не может рассматриваться в качестве решающей черты при оценке русской революционной армии и ее работы на поле боя.

Это был сизифов труд. Начальники отдавали работе душу, потому что в ее успехе видели последний луч надежды на спасение армии и страны. Технические трудности можно было преодолеть, пока удавалось поднять моральный дух.

Прибыл Брусилов и обратился к полку с речью. В результате командующий 10-й армией был смещен против моей воли за десять дней до решающего наступления. И мне с большим трудом удалось добиться назначения генерала Ломновского, доблестного командира 8-го армейского корпуса, прибывшего на фронт за десять дней до начала боевых действий. Произошло неприятное недоразумение по поводу визита Брусилова. Штаб ошибочно сообщил войскам, что едет Керенский. Эта подмена вызвала сильное недовольство среди солдат. Многие части заявляли, что их обманывают и что пока товарищ Керенский сам не прикажет им наступать, они не двинутся с места. 2-я Кавказская дивизия послала в Петроград делегатов за разъяснениями. Пришлось приложить усилия, чтобы успокоить их обещанием, что товарищ Керенский должен прибыть со дня на день. Военного министра пришлось пригласить. Керенский приехал неохотно, так как уже разочаровался из-за провала своей ораторской кампании на Юго-Западном фронте. Несколько дней он производил смотры войскам, произносил речи, был встречен с энтузиазмом, а иногда неожиданно подвергался нападкам. Он прервал свою поездку, так как его срочно вызвали в Петроград 4 июля, но вернулся с возобновленной энергией и новой злободневной темой, вовсю используя «нож, которым революция была ударена в спину» (петроградские выступления 3-5 июля). Однако, завершив поездку и вернувшись в Ставку, он категорически заявил Брусилову:

«Я совершенно не верю в успех наступления».

Керенский в те дни был столь же пессимистичен и в другом вопросе — относительно будущих судеб страны. В беседе со мной и двумя-тремя своими приближенными он рассуждал об этапах русской революции и выразил убеждение, что, что бы ни случилось, нам не миновать террора. Дни шли, и наступление вновь откладывалось. Еще 18 июня я издал следующий приказ по армиям моего фронта:

«Русская армия Юго-Западного фронта разгромила сегодня неприятеля и прорла его линии. Началась решительная битва, от которой зависит судьба русского народа и его свобод. Наши братья на Юго-Западном фронте победоносно наступают, жертвуя своей жизнью и ожидая от нас скорой помощи. Мы не будем предателями. Враг скоро услышит грохот наших пушек. Я призываю войска Западного фронта приложить все усилия и как можно скорее подготовиться к наступлению, иначе мы будем прокляты русским народом, который вверил нам защиту своей свободы, чести и достояния».

Я не знаю, поняли ли те, кто читал этот приказ, опубликованный в газетах в полном противоречии со всеми условиями оперативной секретности, всю внутреннюю трагедию русской армии. Вся стратегия была поставлена с ног на голову. Русский главнокомандующий, будучи не в силах продвинуть свои войска вперед и тем самым облегчить положение соседнего фронта, стремился (даже ценой раскрытия своих намерений) удержать те германские дивизии, которые снимались с его фронта и перебрасывались на Юго-Западный и союзный фронты.

Немцы незамедлительно отреагировали на это распространением на фронте следующей прокламации:

«Русские солдаты! Ваш главнокомандующий Западным фронтом снова призывает вас к бою. Нам известен его приказ, а также ложное сообщение о том, что наша линия к юго-востоку от Львова прорвана. Не верьте этому. На самом деле перед нашими окопами лежат тысячи русских трупов. Наступление никогда не приведет к миру. Если вы тем не менее подчинитесь призыву ваших командиров, купленных Англией, то мы продолжим борьбу до тех пор, пока вы не будете повержены».

Наконец, 8 июля грянул гром наших орудий. 9 июля начался штурм, а через три дня я возвращался из 10-й армии в Минск с отчаянием в сердце и с четким осознанием того, что последняя надежда на чудо рухнула.

ГЛАВА XXVIII. Русское наступление летом 1917 года — Крах.

Запланированное на май месяц русское наступление затягивалось. Сначала предполагалось одновременное движение на всех фронтах; позже, однако, в силу психологической невозможности движения вперед на всех фронтах было решено наступать постепенно. Западный фронт имел второстепенное значение, а Северный предназначался лишь для демонстрации. Они должны были выступить первыми, чтобы отвлечь внимание и силы неприятеля от главного фронта — Юго-Западного. Однако первые два из названных фронтов не были готовы к наступлению. Высшее командование в конце концов решило отказаться от стратегического плана и предоставить командующим фронтами свободу действий в начале операций по мере готовности армий, при условии, что эти операции не будут слишком затягиваться и противнику не будет предоставлена возможность произвести перегруппировку крупных сил.

Даже такая стратегия, упрощенная вследствие революции, могла бы принести огромные результаты, учитывая всемирный масштаб войны: если германские армии на Восточном фронте и не могли быть разбиты наголову, то этот фронт по крайней мере мог быть возвращен к своему прежнему значению. Центральные державы могли быть вынуждены перебросить на этот фронт крупные силы, военные материалы и боеприпасы, что серьезно затруднило бы стратегию Гинденбурга и вызывало бы у него постоянную тревогу. Сроки операций были окончательно установлены следующие: на Юго-Западном фронте они должны были начаться 16 июня, на Западном — 7 июля, на Северном — 8 июля и на Румынском — 6 июля. Последние три даты почти совпадают с началом краха (6-7 июля) Юго-Западного фронта.

Как уже упоминалось, в июне 1917 года революционная демократия уже согласилась с необходимостью наступления, хотя это согласие и было оговоренным. Таким образом, наступление пользовалось моральной поддержкой Временного правительства, командного состава, всех офицеров, либеральной демократии, оборонческой коалиции Совета, комиссаров, почти всех армейских комитетов и многих полковых комитетов. Против наступления выступило меньшинство революционной демократии — большевики, эсеры группы Чернова и группы Мартова (Цедербаума). К этому меньшинству примыкало небольшое ответвление — «демократизация армии».

Во время написания этих строк я не располагаю полным списком русских армий, но могу с уверенностью утверждать, что на всех участках, где было запланировано наступление, мы обладали численным и техническим превосходством над противником, особенно в артиллерии, количество которой превышало все прежние показатели. Юго-Западному фронту выпала доля испытать боеспособность революционной армии.

Группа армий генерала Бёма-Эрмолли (4-я и 2-я австрийские армии и Южная германская армия) располагалась между верхним течением Серета и Карпатами (Броды — Надворная) на позиции к северу от Днестра, которую мы захватили после победного наступления Брусилова осенью 1916 года. К югу от Днестра стояла 3-я австрийская армия генерала Кирхбаха, составлявшая левое крыло карпатского фронта эрцгерцога Иосифа. Против трех упомянутых выше армий действовали наши лучшие армейские корпуса, предназначавшиеся в качестве ударных войск. Эти австро-германские войска уже потерпели немало тяжелых поражений от русских армий летом и осенью 1916 года. С тех пор понесшие тяжелые потери южные немецкие дивизии генерала Ботмера были заменены свежими войсками с севера. Хотя австрийские армии были в известной степени реорганизованы германским верховным командованием и усилены немецкими дивизиями, они не представляли собой грозной силы и, по оценке германского командования, не были пригодны для активных операций.

С тех пор как немцы заняли червиченский «плацдарм» на Стоходе, штаб Гинденбурга отдал приказ не предпринимать никаких операций, поскольку рассчитывал, что дезорганизация русской армии и страны пойдет своим естественным путем при содействии немецкой пропаганды. Немцы оценивали боеспособность нашей армии очень низко. Тем не менее, когда в начале июня Гинденбург понял, что русское наступление является реальностью, с которой приходится считаться, он перебросил шесть дивизий с западноевропейского фронта и направил их на усиление группы армий Бёма-Эрмолли. Противник прекрасно знал направления, по которым мы намеревались наступать...