«Русская смута. Воспоминания: военные, общественные и политические»

— Можно войти?

— Извините, господин полковник.

— Ничего, милый друг, не вставайте. Я всего на секунду. Видите ли, сегодня в шесть часов будет полковой митинг. Там будут заслушивать доклад комитета по проверке продовольственной части, и, судя по всему, набросятся на меня. Оратор из меня никакой, а вы мастер этого дела. Поддержите меня, если придется.

— Непременно. Я не собирался идти, но раз нужно, буду там.

— Ну, спасибо вам, голубчик.

К шести часам площадь возле штаба полка была сплошь заполнена людьми. Собралось по меньшей мере тысяч две. Толпа двигалась, галдела, смеялась — точно такая же русская толпа, как на Ходынке в Москве или на Марсовом поле в Петрограде во время праздничных гуляний. Революция не могла преобразить ее в одночасье ни умственно, ни духовно. Но, оглушив ее потоком новых слов и открыв перед ней безграничные возможности, революция разрушила ее равновесие и сделала нервно восприимчивой и бурно реагирующей на любые методы внешнего воздействия. Океан слов — как возвышенных в моральном отношении, так и низменно преступных — протек через их умы, как через сито, которое пропускало новые идеи и задерживало лишь те зерна, которые имели реальное практическое значение в их повседневной жизни, в быту солдата, крестьянина, рабочего. Отсюда и абсолютная бесплодность потоков красноречия, захлестнувших армию по почину военного министра; отсюда же и нелогичное горячее сочувствие ораторам совершенно противоположных политических взглядов.

В таких условиях какое практическое значение могли найти массы в таких понятиях, как долг, честь, государственные интересы, с одной стороны, и аннексии, контрибуции, самоопределение народов, сознательная дисциплина и прочие туманные концепции — с другой.

Явился весь полк; солдат привлекал митинг как любое зрелище. Были присланы делегаты от Второго батальона, находившегося в окопах, — примерно треть батальона. Посреди площади возвышалась ораторская трибуна, украшенная полинявшими от времени и дождей красными флагами; они оставались там со времени сооружения трибуны для смотра командующего армией. Смотры теперь проводились не в строю, а с трибуны. Сегодня в повестке дня митинга стояло два вопроса: «1) Доклад продовольственного комитета о нарушениях в снабжении офицерского пайка; и 2) доклад товарища Склянки, специально приглашенного оратора из Московского Совета, о формировании коалиционного министерства».

В течение предшествующей недели состоялся бурный митинг, едва не закончившийся беспорядками, по поводу жалобы одной из рот на то, что солдатам приходится есть чечевицу, которую они терпеть не могли, и жидкий суп только потому, что вся крупа и масло уходили на офицерский стол. Это была явная чепуха. Тем не менее было решено назначить следственную комиссию, которая должна была доложить о результатах общему собранию полка. Доклад был составлен членом комиссии подполковником Петровым, год назад смещенным с должности начальника продовольственной части и теперь сводившим счеты со своим преемником. Мелочно и придирчиво, с какой-то жалкой иронией он перечислял мелкие, не имеющие значения неточности в продовольственной части полка — серьезных не было вовсе — и бесконечно тянул свой доклад скрипучим, монотонным голосом. Толпа, поначалу соблюдавшая тишину, теперь снова зашумела, перестав слушать. С разных сторон раздавались голоса:

— Хватит!

— Будет!

Председатель комиссии прекратил чтение и предложил «желающим товарищам» высказать свое мнение. На трибуну поднялся высокий дородный солдат и заговорил громким, истеричным голосом:

— Товарищи, вы слышали? Вот куда уходит солдатское имущество. Мы страдаем, одежда наша износилась, мы вшивы, голодаем, а они последний кусок изо рта у нас вырывают.

По мере его речи в толпе нарастало нервное возбуждение, проносился глухой ром и кое-где прорывались возгласы одобрения.

— Когда же этому конец придет? Измучились мы, до смерти устали.

Вдруг из задних рядов послышался глубокий голос поручика Ясного, заглушивший голоса и оратора, и толпы.

— Из какой ты роты?

Произошло некоторое замешательство. Оратор умолк. В сторону Ясного полетели возгласы возмущения.

— Из какой ты роты, спрашиваю?

— Седьмой!

В рядах послышались голоса:

— Нет у нас в Седьмой роте такого.

— Погоди-ка, братец, — пробасил Ясный, — не ты ли сегодня с новым пополнением пришел... с большим плакатом шел? Когда же ты успел измучиться, бедняга?

Настроение толпы изменилось в одно мгновение. Она зашикала, засмеялась, закричала и принялась отпускать шутки. Неудачливый оратор скрылся в толпе. Кто-то крикнул:

— Резолюцию ставь!

Подполковник Петров снова поднялся на трибуну и принялся зачитывать готовую резолюцию о переводе офицерского собрания на солдатский пайк. Но его уже никто не слушал. Два-три голоса крикнули: «Правильно!» Петров немного помялся, сунул бумагу в карман и сошел с трибуны. Второй вопрос — о смещении начальника продовольственной части и немедленном избрании его преемника (кандидатом предлагался автор доклада) — остался непрочитанным. Председатель комитета объявил:

— Слово предоставляется товарищу Склянке, члену Исполнительного комитета Московского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Свои ораторы всем надоели — все одно и то же, — а прибытие нового человека, разрекламированного комитетом, вызвало всеобщий интерес. Толпа сплотилась вокруг трибуны и затихла. Невысокий, черноволосый, нервный и близорукий человек, то и дело поправлявший норовившие соскользнуть с носа пенсне, поднялся на трибуну, вернее, быстро взбежал на нее. Он заговорил быстро, с большим воодушевлением и жестикуляцией.

— Товарищи солдаты! Прошло уже три месяца с тех пор, как петроградские рабочие и революционные солдаты сбросили иго царя и всех его генералов. Буржуазия в лице Терещенко, известного сахарозаводчика, Коновалова, фабриканта, помещиков Гучкова, Родзянко, Милюкова и других предателей народных интересов, захватив верховную власть, попыталась обмануть народные массы.

Требование народа немедленно начать переговоры о том мире, который предлагают нам наши братья немецкие рабочие и солдаты, лишенные всех радостей жизни точно так же, как и мы, закончилось обманом — телеграммой Милюкова в Англию и Францию о том, что русский народ готов воевать до победного конца.

Несчастный народ понял, что верховная власть попала в еще худшие руки, то есть в руки заклятых врагов рабочего и крестьянина. Поэтому народ громогласно воскликнул: «Долой, руки прочь!»

И проклятая буржуазия затрепетала от могучего крика трудящихся и лицемерно пригласила к разделу власти так называемую демократию — эсеров и меньшевиков, которые всегда блокировались с буржуазией ради предательства интересов трудового народа.

Обрисовав таким образом процесс формирования коалиционного министерства, товарищ Склянка перешел в более детальных красках к соблазнительным перспективам деревенской и фабричной анархии, где «гнев народный сметает иго капитала» и где «буржуазная собственность постепенно переходит в руки ее истинных хозяев — рабочих и беднейшего крестьянства».

— У солдат и рабочих все еще есть враги, — продолжал он. — Это друзья свергнутого царского правительства, закоренелые почитатели расстрелов, нагана и побоев. Заклятые враги свободы, они теперь надели малиновые банты, называют вас «товарищами» и притворяются друзьями, а в сердце лелеют самые черные замыслы, готовя реставрацию власти Романовых.

— Солдаты, не верьте этим волкам в овечьих шкурах! Они зовут вас на новую бойню. Что ж, идите за ними, если хотите! Пусть они вашими труппами мостят дорогу к возвращению кровавого царя. Пусть ваши сироты, ваши вдовы и дети, всеми брошенные, снова погрузятся в рабство, голод, нищету и болезни!

Речь несомненно имела большой успех. Атмосфера накалилась до предела, возбуждение росло — то возбуждение «раскаленной массы», в присутствии которого невозможно предвидеть ни пределов, ни напряжения, ни путей, по которым хлынет этот поток. Толпа шумела и волновалась, сопровождая возгласами одобрения или проклятиями в адрес «врагов народа» те места речи, которые особенно затрагивали ее инстинкты, ее оголенный, жестокий эгоизм.

Альбов, бледный, с горящими глазами, появился на трибуне. Он взволнованно о чем-то заговорил с председателем, который затем обратился к толпе. Слов председателя за шумом было не слышно; он долго махал руками и сорванным им флагом, пока наконец шум не утих некоторой степени.

— Товарищи, к вам хочет обратиться поручик Альбов!

Раздались крики и свист.

— Долой! Не нужно нам его!

Но Альбов уже был на трибуне, вцепившись руками в перила и наклонившись к морю голов. И он сказал:

— Нет, я буду говорить, и вы не смеете отказываться выслушать одного из тех офицеров, которых этот человек здесь перед вами поносил и бесчестил. Кто он такой, откуда прибыл, кто платит ему за его речи, столь выгодные немцам, — этого никто из вас не знает. Он явился сюда, заморочил вам головы и пойдет дальше сеять зло и измену. А вы ему поверили. И мы, которые вместе с вами пронесли свой тяжелый крест уже до четвертого года войны, — мы теперь должны считаться вашими врагами? Почему? Разве потому, что мы никогда не гнали вас в бой, а вели за собой, устилая офицерскими трупами весь пройденный полком путь? Разве потому, что из вевших вас вначале офицеров в полку не осталось ни одного, кто не был бы покалечен?

Он говорил с глубокой искренностью и болью в голосе. Были моменты, когда казалось, что его слова пробивают высохшую корку этих ожесточенных сердец, что в настроении толпы вот-вот произойдет перелом.

— Он, ваш «новый друг», зовет вас к мятежу, к насилию, к грабежу. Понимаете ли вы, кому это выгодно, когда в России брат пойдет на брата, чтобы предать огню и пеплу последние остатки имущества не только «капиталистов», но и нищих рабочих и крестьян? Нет, не насилием, а законом и правом приобретете вы землю, и свободу, и сносное существование. Ваши враги не здесь, среди офицеров, а там — за колючей проволокой. И мы добьемся свободы и мира не позорным, трусливым стоянием на одном и том же месте, а общим могучим порывом в наступление.

То ли впечатление от речи Склянки было еще слишком свежо, то ли полк обиделся на слово «трусливым» — ибо самый закоренелый трус никогда не простит подобного напоминания, — то ли, наконец, виновато было то волшебное слово «наступление», которое уже некоторое время не терпели в армии? Но как бы то ни было, продолжать речь Альбову не дали.

Толпа взревела, изрыгая проклятия, все плотнее надвигалась к трибуне и сломала барьер. Зловещий гул, искаженные яростью лица и протянутые к трибуне руки. Положение становилось критическим. Поручик Ясный пробился к Альбову, взял его под руку и силой потащил к выходу. Солдаты Первой роты уже бросились туда со всех сторон, и с их помощью Альбов под градом отборной ругани с большим трудом выбрался из толпы. Кто-то крикнул ему вслед:

— Погоди, сукин сын, мы с тобой еще посчитаемся!

Ночь. Бивак притих. Тучи затянули небо. Было темно. Альбов, сидя на постели в своей узкой палатке при свете огарка свечи, писал рапорт командиру полка:

— Офицеры — бессильные, оскорбленные, встречающие недоверие и неповиновение со стороны подчиненных — более не могут быть полезны. Прошу ходатайствовать о моем переводе в рядовые, чтобы там я мог честно и до конца исполнить свой долг.

Он лег на койку. Он схватился руками за голову. Какая-то жуткая, непостижимая пустота охватила его, словно чья-то невидимая рука вытянула из его головы все мысли, из сердца — всю боль. Что это было? Послышался шум, центральный шест палатки рухнул, свет погас. На палатку бросилось несколько человек. По всему телу застучали тяжелые, жестокие удары. Резкая, невыносимая боль пронзила голову и грудь. Затем все лицо словно покрылось теплой, липкой пеленой, и вскоре все снова стихло и успокоилось, так, будто все страшное и невыносимое оторвалось, осталось здесь, на земле, а его душа куда-то улетала, и ей было легко и радостно.

Альбов очнулся оттого, что кто-то коснулся его холодной рукой: рядовой его роты, немолодой солдат Гулькин, сидел в ногах его кровати и вытирал влажным полотенцем кровь с его головы. Он заметил, что Альбов пришел в сознание.

— Ишь как изуродовали человека, сволочи! Не иначе как пятая рота — я одного признал. Очень болит? Может, сходить за фельдшером?

— Нет, дружище, пустяки. Спасибо! — и Альбов пожал ему руку.

— И с ихним командиром, капитаном Буравиным, тоже беда приключилась. Ночью его пронесли мимо нас на носилках, ранен в живот; санитар говорил — не жилец. Он возвращался из разведки, и пуля настигла как раз у нашей колючей проволоки. Немецкая ли или свои не признали — кто знает?

Он на мгновение замолчал.

— Что с народом делается — просто уму непостижимо. И ведь все это напоказ. Неправда все то, что они на офицеров возводят, — мы и сами это понимаем. Конечно, всякие среди вас есть. Но мы-то вас отлично знаем. Разве мы сами не видим, что вы-то как раз всем сердцем за нас? Или вот взять поручика Ясного. Разве такой человек мог продаться? А попробуй слово сказать, заступиться — житья не будет. Сплошное хулиганство кругом. Слушают только хулиганов. По моему разумению, все это оттого происходит, что люди Бога забыли. Ничего люди не боятся.

Альбов от слабости закрыл глаза. Гулькин торопливо поправил сползшее на пол одеяло, перекрестил его и тихо выскользнул из палатки.

Однако сон не шел. Сердце переполняла неиссякаемая тоска и давящее чувство одиночества. Ему так хотелось, чтобы рядом был хоть какой-нибудь живой человек, чтобы молча, без слов чувствовать его близость и не оставаться наедине со своими страшными мыслями. Он пожалел, что не задержал Гулькина.

Все стихло. Весь лагерь спал. Альбов вскочил с постели и снова зажег свечу. Его охватило тупое, безысходное отчаяние. Он больше ни во что не верил. Перед ним лежала непроглядная тьма. Покончить с жизнью? Нет, это было бы капитуляцией. Надо идти дальше, сжав зубы и ожесточив сердце, пока какая-нибудь случайная пуля — русская или немецкая — не оборвет нить его томительных дней.

Занимался рассвет. Начинался новый день, новые армейские будни, жутко похожие на предыдущие.

А потом?

А потом «раскаленная стихия» вышла из берегов окончательно. Офицеров убивали, сжигали, топили, рвали на части и проламывали головы молотками, медленно, с невыразимой жестокостью.

А потом — миллионы дезертиров. Лавиной двигалось солдатене по железным дорогам, водным путям и большакам, топча, ломая и уничтожая последние нервы бедной, бездорожной России.

А потом — Тарнополь, Калуш, Казань. Вихрем пронеслись грабежи, убийства, насилия и поджоги по Галиции, Волыни, Подольской и другим губерниям, оставляя всюду кровавый след и рождая в умах русского народа, помешанного от горя и слабого духом, чудовищную мысль:

— Господи! Скорее бы пришли немцы.

Это сотворил солдат.

Тот солдат, о котором великий русский писатель с интуитивной совестию и смелым сердцем сказал: [27]

«...Сколько ты их убил в эти дни, о солдат? Сколько сирот ты оставил? Сколько безутешных матерей? Слышишь ли ты шепот на устах тех, у кого ты навсегда согнал улыбку радости?

Убийца! Убийца!

Но к чему говорить о матерях, об orphaned детях? Наступил более страшный час, которого никто не ожидал, — и ты предал Россию, ты бросил всю Мать-Родину, вскормившую тебя, под ноги врага!

Ты, о солдат, которого мы так любили — и которого все еще любим».

ГЛАВА XXIII. Офицерские организации.

В первых числах апреля в кругу штабных офицеров зародилась идея организации «Союза офицеров армии и флота». Инициаторы Союза [28] исходили из того, что необходимо «мыслить одинаково, чтобы одинаково понимать происходящие события, работать в одном направлении», ибо до сих пор «голос офицерства — всего офицерства — никем не был услышан. Мы до сих пор ничего не сказали о тех великих событиях, среди которых живем. Каждый, кому не лень, говорит за нас всё, что ему заблагорассудится. Военные вопросы, и даже вопросы нашего быта и внутреннего уклада, решаются за нас кем угодно и как угодно». Против этого принципиально возражали по двум пунктам: во-первых, против внедрения самими офицерами в свою среду тех принципов коллективного самоуправления, которыми армия была заражена извне в виде советов, комитетов и съездов и которые привели ее к разложению. Во-вторых, существовало опасение, что появление независимой офицерской организации еще сильнее усугубит возникший между солдатами и офицерами раскол. Исходя из этих соображений, мы вместе с главнокомандующим поначалу заняли совершенно отрицательную позицию по отношению к этому предложению. Но жизнь уже вырвалась из берегов и посмеялась над нашими доводами. Был опубликован проект декларации, предоставлявший армии полную свободу союзов и собраний, и лишать теперь офицеров права на профессиональную организацию, хотя бы в качестве средства самосохранения, было бы несправедливо. На практике офицерские общества уже возникали во многих армиях, а в Киеве, Москве, Петрограде и других городах они создавались с первых же дней революции. Все они бродили в разных направлениях наощупь, в то время как некоторые союзы в крупных центрах под влиянием разлагающих условий тыла проявляли сильный уклон в сторону советской политики.

Офицеры тыла зачастую жили совершенно иной духовной жизнью, чем фронтовики. Так, например, Московский совет офицерских депутатов в начале апреля принял резолюцию о том, что «работа Временного правительства должна протекать... в духе социалистических и политических требований демократии, представленной Советом рабочих и солдатских депутатов», и выразил пожелание увеличения представительства социалистических партий во Временном правительстве. Размывание офицерских взглядов развивалось и в более широких масштабах: Петроградский офицерский совет созвал на 8 мая в Петрограде «Всероссийский съезд офицерских депутатов, военных врачей и офицеров». Это обстоятельство было тем более нежелательным, что инициатор съезда — Исполнительный комитет во главе с подполковником Генерального штаба Гущиным — уже полностью обнажил свою деструктивную политику участием в составлении декларации прав солдата, активным содействием в комиссии Поливанова, пресмыкательством перед Советом рабочих и солдатских депутатов и стремлением объединиться с ним. Однако на сделанное в этом смысле предложение Совет ответил, что такое объединение «по техническим причинам пока невозможно».

Оценив все эти обстоятельства, Верховный главнокомандующий дал согласие на созыв офицерского съезда при условии, что от его имени или от имени начальника штаба не будет оказываться никакого давления. Эта щепетильность несколько осложнила дело. Некоторые штабы, не сочувствуя этой идее, препятствовали распространению воззвания, а некоторые высшие начальники, как, например, командующий войсками Омского округа, и вовсе запретили делегирование офицеров. Кое-где этот вопрос вызывал также подозрения солдат и порождал осложнения, вследствие чего инициаторы съезда предложили частям делегировать на заседания не только офицеров, но и солдат.

Вопреки всем препятствиям в Могилеве собралось более 300 делегатов-офицеров, причем 76 процентов были с фронта, 17 процентов — из боевых частей тыла и 7 процентов — из тыла. 7 мая съезд открылся речью Верховного главнокомандующего. В тот день высшее командование впервые заявило не на секретном заседании, не в конфиденциальном письме, а открыто, перед лицом всей страны: «Россия погибает». Генерал Алексеев сказал: «В обращениях, приказах по армии, на столбцах ежедневной печати мы часто встречаем короткую фразу: “Родина в опасности”.

Мы слишком привыкли к этой фразе. Нам кажется, будто мы читаем старую летопись прошлых дней, и мы не вдумываемся в грозный смысл этого краткого предложения. Но, господа, это, к сожалению, тяжелый факт. Россия погибает. Она стоит на краю бездны. Еще несколько толчков — и она сорвется туда всем своим весом. Враг оккупировал одну восьмую часть ее территории. Его не подкупить утопической фразой: “Мир без аннексий и контрибуций”. Он прямо заявляет, что не уйдет с нашей земли. Он протягивает жадные руки к землям, куда еще не ступала нога вражеского солдата, — к богатым землям Волыни, Подолии и Киева, то есть ко всему правобережью нашего Днепра.

И что же мы собираемся делать? Позволит ли русская армия этому случиться? Неужели мы не вышвырнем этого наглого врага из нашей страны, а дипломаты пусть заключают мир потом — с аннексиями или без них?

Будем говорить прямо. Боевой дух русской армии упал; еще вчера сильная и грозная, ныне она стоит в фатальном бессилии перед лицом врага. На смену прежней традиционной преданности Родине пришла тоска по миру и покою. Вместо стойкости буйствуют низменные инстинкты и жажда самосохранения.

Дома — где та сильная власть, которой жаждет вся страна? Где та мощная власть, которая заставила бы каждого гражданина честно исполнить свой долг перед Родиной?

Нам говорят, что она скоро появится, но пока ее нет.

Где любовь к отечеству, где патриотизм?

Великое слово “братство” было начертано на наших знаменах, но оно не было начертано в наших сердцах и умах. Среди нас бушует классовая вражда. Целые классы, честно исполнившие свой долг перед родиной, попали под подозрении, и на этой основе образовалась глубокая пропасть между двумя частями армии — офицерами и солдатами.

И именно в этот момент созван Первый съезд офицеров русской армии. По моему мнению, нельзя было выбрать более подходящего, более своевременного момента для единения в нашей семье, для создания единой общей семьи русского офицерского корпуса, для обсуждения способов вдохнуть жар в наши сердца, ибо без жара нет победы, без победы нет спасения, нет России.

Да будут же ваши труды проникнуты любовью к Родине и сердечным отношением к солдату; укажите пути повышения морального и умственного уровня солдат, чтобы они стали вашими искренними и сердечными товарищами. Покончите с тем отчуждением, которое было искусственно посеяно в нашей семье.

В настоящее время — это общая болезнь — люди норовят поставить всех граждан России на трибуны или пьедесталы и вычислять, сколько человек стоит за каждым из них. Что за беда, что массы армии приняли новый строй и новую конституцию искренне, честно и с воодушевлением?

Мы все должны объединиться вокруг одной великой цели: Россия в опасности. Как члены великой армии, мы должны спасти ее. Пусть эта цель объединит нас и придаст сил для работы».

Эта речь, в которой вождь армии выразил «тревогу своего сердца», послужила прологом к его отставке. Революционная демократия вынесла свой приговор генералу Алексееву уже на своем памятном заседании с главнокомандующими 4 мая; теперь же, после 7 мая, в радикальной печати против него началась ожесточенная кампания, в которой советский полуфициальный орган «Известия» соперничал с ленинскими газетами в тривиальности и непристойности своих выпадов. Эта кампания была тем более показательна, что военный министр Керенский в этом вопросе явно держался стороны Советов.

Как бы дополняя слова Верховного главнокомандующего, я сказал в своей речи, касаясь внутреннего положения в стране:

«...Под давлением неумолимых законов истории пала самодержавная власть, и наша страна перешла под власть народа. Мы стоим на пороге новой жизни, долго и страстно ожидавшейся, ради которой многие тысячи идеалистов взошли на плаху, томились на каторге и чахли в тундрах.

Но мы смотрим в будущее с тревогой и недоумением.

Ибо нет свободы в революционной застенке.

Нет правды в искажении голоса народа.

Нет равенства в травле классов.

И нет силы в том безумном погроме, где все вокруг стремятся урвать все возможное за счет страдающей родины, где тысячи жадных рук тянутся к власти, сокрушая основы этой страны...»

Затем начались заседания съезда. Кто бы ни присутствовал на нем, он унес с собой, пожалуй, на всю жизнь неизгладимое впечатление от рассказов о страданиях офицеров. Об этом невозможно было написать так, как об этом с леденящим самообладанием рассказывали капитан Буравин и поручик Альбов, касавшиеся самого сокровенного и мучительного. Они настрадались до предела; в их сердцах не осталось ни слез, ни жалоб.

Я смотрел на ложи, где сидели «молодые товарищи», приставленные следить за «контрреволюцией». Мне хотелось прочесть на их лицах впечатление от всего услышанного. И мне показалось, что я увидел краску стыда. Наверное, мне это только показалось, ибо они вскоре устроили бурный протест, потребовали права голоса на съезде и — по пять рублей в день «офицерских суточных».

На тринадцати общих собраниях съезд принял ряд резолюций.

Среди всех классов, сословий, профессий и ремесел, проявивших всеобщее стихийное стремление урвать у слабого правительства все возможное исключительно в собственных интересах, офицерство оказалось единственной корпорацией, которая никогда ничего не просила лично для себя.

Офицеры просили и требовали власти — над самими собой и над армией. Твердой, единой, общенациональной власти — «повелевающей, а не взывающей». Власти правительства, опирающегося на доверие нации, а не на безответственные организации. Такой власти офицеры были готовы подчиняться всем сердцем и без оговорок, безотносительно к различиям политических взглядов. Утверждаю более того: весь этот внутриклассовый социальный конфликт, разгоравшийся все сильнее по всей стране, не затронул офицеров фронта, погруженных в свою работу и свое горе; он не коснулся их глубоко; офицеры обращали на него внимание лишь тогда, когда его результаты явно угрожали самому существованию страны и в особенности армии. Разумеется, я говорю о массе офицерства; частные увлечения реакцией, несомненно, имели место, но они ни в коей мере не были характерны для офицерского корпуса в 1917 году.

Один из лучших представителей офицерского сословия, генерал Марков, человек блестяще образованный, писал Керенскому, осуждая его систему пренебрежения к командованию: «Будучи военным по натуре, рождению и воспитанию, я могу судить и говорить только о своей военной профессии. Все прочие реформы и изменения в государственном устройстве нашей страны интересуют меня лишь как рядового гражданина. Но я знаю армию; я отдал ей лучшие дни своей жизни; я оплатил ее успехи кровью близких мне людей и сам вышел из боя облитый кровью». Революционная демократия этого не поняла и в расчет не приняла.

Петроградский офицерский съезд, собравший около 700 делегатов (18–26 мая), прошел совершенно иначе. Он раскололся на два резко очерченных лагеря: офицеры и чиновники тыла, ударившиеся в политику, и меньшая часть подлинных строевых офицеров, попавших в делегаты по недоразумению. Исполнительный комитет составил свою программу в строгом соответствии с обычаями советских съездов: 1) отношение съезда к Временному правительству и Советам; 2) война; 3) Учредительное собрание; 4) рабочий вопрос; 5) земельный вопрос; 6) реорганизация армии на демократических принципах. Петроградскому съезду придавалось преувеличенное значение, при его открытии с помпезными речами выступали многие члены правительства и иностранные представители; съезд приветствовал от имени Советов даже Нахамкес. Самый первый день обнажил непримиримые разногласия между двумя группами. Эти разногласия были неизбежны хотя бы потому, что даже по такому кардинальному вопросу, как «Приказ № 1», заместитель председателя съезда капитан Брзозек высказал мнение, что «его издание было продиктовано исторической необходимостью: солдат был забит, и освободить его было насущно необходимо». Эта декларация была встречена продолжительными аплодисментами части делегатов!

После череды бурных заседаний большинством в 265 голосов против 246 была принята резолюция, гласившая, что «революционная власть в стране находится в руках организованных крестьян, рабочих и солдат, составляющих преобладающую массу населения», а потому правительство должно быть ответственно перед Всероссийским Советом!

Даже резолюция в поддержку наступления была принята большинством лишь немногим более двух третей голосовавших.

Позиция Петроградского съезда объясняется декларацией, оглашенной 26 мая той группой, которая, отражая подлинные настроения фронта, стояла на точке зрения «всяческой поддержки Временного правительства». «Созывая съезд, Исполнительный комитет Петроградского совета офицерских депутатов не преследовал решения важнейшей задачи момента — возрождения армии, так как вопрос о боеспособности армии и мерах по ее поднятию вовсе не значился в программе и был включен лишь по нашему требованию. Если верить заявлению — странному, мягко говоря, — сделанному председателем, подполковником Гущиным, целью созыва съезда было стремление Исполнительного комитета перейти под нашим флагом в Совет рабочих и солдатских депутатов». Эта декларация повлекла за собой череду серьезных инцидентов; три четверти делегатов покинули заседание, и съезд завершился.

Я упомянул о вопросе Петроградского офицерского совета и съезда лишь для того, чтобы показать дух определенной части тылового офицерства, которое находилось в постоянном контакте с официальными и неофициальными правителями и представляло в глазах последних «голос армии».

Могилевский съезд, привлекавший неослабное внимание Верховного главнокомандующего и горячо им поддерживаемый, закрылся 22 мая. К этому времени генерал Алексеев уже был смещен с поста главнокомандующего русской армией. Этот эпизод потряс его настолько глубоко, что он не смог присутствовать на последнем заседании. Я попрощался со съездом следующими словами:

— Покидающий свой пост Верховный главнокомандующий поручил мне, господа, передать вам свое искреннее приветствие и сказать, что его сердце, сердце старого солдата, бьется в унисон с вашим, что оно болит той же болью и живет той же надеждой на возрождение развалившейся, но вечно великой русской армии.

Позвольте добавить несколько слов от себя.

Вы собрались сюда с далеких, окровавленных полей нашей родины и принесли нам свою неутолимую скорбь и душевную боль.

Вы развернули перед нами яркую и мучительную картину жизни и труда офицерства посреди бушующей стихии армии.

«Вы, бесчисленное множество раз смотревшие в лицо смерти! Вы, кто бесстрашно вели людей против плотных рядов вражеской колючей проволоки под редкие раскаты собственных орудий, вероломно лишенных боеприпасов! Вы, кто, ожесточив сердца, но не падая духом, бросили последнюю горсть земли в могилу павшего сына, брата или друга!

«Дрогнете ли вы теперь?

«Нет!

«Слабые, поднимите головы. Сильные, поделитесь своей решимостью, своими стремлениями, своим желанием трудиться во имя счастья Родины — влейте их в поредевшие ряды ваших товарищей на фронте. Вы не одиноки. С вами все честные, все мыслящие, все те, кто остановился на краю того здравого смысла, который ныне упраздняется.

«Солдаты тоже пойдут с вами, ясно понимая, что вы ведете их не назад, к рабству и духовной нищете, а вперед, к свободе и свету.

«И тогда на врага обрушится такая буря, которая покончит и с ним, и с войной.

«Эти три года войны я прожил одной жизнью с вами, думал одними думами, разделял с вами радость победы и жгучую боль отступления. Поэтому я имею право бросить в лицо тем, кто оскорбил наши сердца, кто с самых первых дней революции вершил дело Каина над офицерским корпусом, — я имею право бросить им в лицо слова: "Лжете! Русский офицер никогда не был ни наемником, ни преторианцем"».

«При старом режиме вас притесняли, угнетали и лишали всего, что делает жизнь стоявшей того, чтобы жить. Ничуть не меньше вашего влача полунищенское существование, наши строевые офицеры пронесли через свою несчастную, каторжную жизнь, как горящий факел, жажду подвига во имя счастья своей Родины.

«Так пусть же мой призыв услышат сквозь эти стены строители новой государственной жизни:

«Берегите офицера! Ибо от начала и доныне он стоял, верно и без смены, на страже порядка Русского государства. Сменить его может только смерть».

Отпечатанный Комитетом текст моей речи распространялся на фронте, и я был рад узнать из множества писем и телеграмм, что слова, сказанные в защиту офицера, задели его больное сердце.

Съезд оставил при Ставке постоянное учреждение — «Главный комитет Союза офицеров».[29] За первые три месяца своего существования Комитет не успел глубоко пустить корни в армии. Его деятельность ограничивалась организацией отделений Союза в армиях и в воинских кругах, а также разбором поступавших к нему жалоб. В исключительных случаях некомпетентных офицеров рекомендовали к увольнению («черная доска»); в весьма ограниченной степени изгоняемым солдатами офицерам оказывалась помощь, а в связи с наиболее важными событиями общественной и военной жизни правительству и прессе направлялись декларации. После июньского наступления тон этих деклараций стал резким, критическим и вызывающим, что серьезно тревожило премьер-министра, который настойчиво добивался перевода Главного комитета из Могилева в Москву, поскольку считал его позицию угрозой для Ставки.

Комитет, державший себя несколько пассивно во время командования генерала Брусилова, впоследствии действительно принял участие в выступлении генерала Корнилова. Но не это обстоятельство вызвало перемену в его настроениях. Комитет несомненно отражал общее настроение, которым были проникнуты тогда командование и русское офицерство, настроение, ставшее враждебным по отношению к Временному правительству. К тому же у офицеров не было четкого представления о политических группировках внутри правительства, о скрытой борьбе, происходившей между ними, или о той защитной роли, которую играли многие представители либеральной демократии в их рядах. Таким образом, сформировалось враждебное отношение к правительству в целом.

Оставаясь до сих пор вполне лояльными и в большинстве случаев благожелательными, терпеливо и скрепя сердце перенося те эксперименты, которые Временное правительство — вольно или невольно — ставило над страной и армией, эти элементы жили лишь надеждой на возрождение армии, на наступление и победу. Когда все эти надежды рухнули, тогда масса офицерства, не будучи связана едиными идеалами со вторым коалиционным правительством, а напротив, глубоко ему не доверяя, отвернулась от Временного правительства, лишив его тем самым последней надежной опоры.

Этот момент имеет огромное историческое значение, давая ключ к пониманию многих последующих событий. В массе своей глубоко демократичное по своему личному составу, взглядам и условиям жизни, отвергнутое революционной демократией с невероятной резкостью и цинизмом и не находившее реальной поддержки в близких к правительству либеральных кругах, русское офицерство оказалось в состоянии трагической изоляции. Эта изоляция и растерянность не раз впоследствии служили благодатной почвой для чуждых традициям офицерского сословия и его прежнему политическому облику влияний — влияний, которые привели к раздорам и в конечном счете к братоубийству. Ибо не может быть сомнений в том, что вся мощь и вся организация как Красной, так и Белой армий держались исключительно на личности бывшего русского офицера.

И если впоследствии, на протяжении трех лет борьбы, мы стали свидетелями возникновения в общественной жизни России антибольшевистского лагеря двух борющихся сил, то первоисточник их следует искать не только в политических разногласиях, но и в том деле Каина по отношению к офицерскому сословию, которое вершилось революционной демократией с первых дней революции.

Поскольку все сознавали, что «новый порядок» и сам фронт находятся на краю гибели, было очевидно, что офицеры должны были попытаться как-то организоваться перед лицом такой опасности. Но поборники активных действий сидели в тюрьме; Главный совет Союза офицеров, лучше всего подходивший для этой задачи, был разгромлен Керенским в конце августа. Большинство ответственных руководителей армии были охвачены страшным и не лишенным оснований страхом за судьбу русских офицеров. В этом отношении весьма характерна переписка между генералом Корниловым и генералом Духониным. После большевистского переворота 1 ноября (14), 1917 года генерал Корнилов писал Духонину из Быховской тюрьмы:

«Предвидя дальнейший ход событий, я считаю необходимым, чтобы вы приняли такие меры, которые создали бы благоприятную атмосферу — при тщательной охране Ставки — для борьбы с грядущей анархией».

Среди этих мер генерал Корнилов предлагал «сосредоточение в Могилеве или вблизи него под надежной охраной запаса винтовок, патронов, пулеметов, автоматических ружей и ручных гранат для раздачи офицерам-добровольцам, которые несомненно соберутся в этом районе».

Духонин сделал на полях против этого пункта пометку: «Это может привести к эксцессам».

Таким образом, постоянные болезненные страхи перед офицерской «контрреволюцией» оказались напрасными. События застали офицеров врасплох. Они были неорганизованны, растеряны, не думали о собственной безопасности и в конце концов распылили свои силы.

ГЛАВА XXIV. Революция и казачество.

Особую роль в истории революции сыграло казачество.

Сложившиеся исторически в течение нескольких веков отношения казачества с центральной русской властью носили двойственный характер. Правительство делало все для поощрения развития казачьей колонизации на российских юго-восточных окраинах, где не прекращались войны. Оно делало скидки на особенности воинского, хозяйственного уклада казаков и предоставляло им определенную степень самостоятельности и своеобразные формы демократического самоуправления с представительными органами (кош, круг, рада), выборным войсковым атаманом и гетманами.

«В своей слабости, — говорит Соловьев, — государство не слишком строго следило за действиями казаков, пока они были направлены лишь против чужих земель; поскольку государство было слабым, считалось необходимым дать этим беспокойным силам выход». Но «деятельность» казаков не раз направлялась и против Москвы. Это обстоятельство привело к затяжной усобице, длившейся до конца XVIII века, когда после жестокого подавления пугачевского бунта по вольным казакам Юго-Востока был нанесен окончательный удар; они постепенно утратили свой ярко выраженный оппозиционный характер и даже приобрели репутацию самого консервативного элемента в государстве, оплота престола и режима.

С того времени правительство неустанно благоволило казачеству, подчеркивая его поистине великие заслуги, торжественно обещая сохранить его «казачьи вольности»[30] и назначая членов императорской фамилии на почетные должности среди казаков. В то же время правительство принимало все меры к тому, чтобы эти «вольности» не развивались чрезмерно в ущерб той безжалостной централизации, которая была исторической необходимостью в начале созидания Русского государства и огромной исторической ошибкой в его последующем развитии. К числу таких мер следует отнести ограничение казачьего самоуправления, а в последнее время — традиционное назначение на пост атамана лиц, не принадлежащих к казачьему сословию и часто совершенно чуждых казачьему быту. Войско Донское, старейшее и многочисленнейшее казачье войско, не раз имело во главе генералов немецкого происхождения.

Казалось, у царского правительства были все основания полагать на казачество. Неоднократное подавление местных политических, рабочих и аграрных беспорядков, вспыхивавших в России, подавление более серьезного выступления — революции 1905–1906 годов, в которой большую роль сыграли казачьи войска, — все это казалось подтверждающим устоявшееся мнение о казаках. С другой стороны, отдельные эпизоды «репрессий», сопровождавшиеся неизбежным насилием, а иногда и жестокостью, широко распространялись в народе, преувеличивались и создавали враждебное отношение к казакам на заводах, в деревнях, среди либеральной интеллигенции и особенно среди тех элементов, которые известны как революционная демократия. Во всей подпольной литературе — в ее воззваниях, листовках и картинках — понятие «казак» стало синонимом «слуги» реакции.

Это определение было сильно преувеличенным. Певец донского казачества Митрофан Богаевский говорит о политическом облике казачества: «Первым и основополагающим условием, которое мешало казакам, по крайней мере вначале, развалиться, была идея государства, законного порядка, глубокое осознание необходимости жизни в рамках закона. Это стремление к законному порядку проходит и проходило красной нитью через все круги всех казачьих войск». Но такие альтруистические мотивы сами по себе не исчерпывают вопроса. Несмотря на тяжкое бремя всеобщей воинской повинности, казаки, особенно южные, пользовались определенным благосостоянием, исключавшим тот важный стимул, который поднял против правительства и режима как рабочий класс, так и крестьянство Центральной России. Чрезвычайно сложный аграрный вопрос противопоставлял сословные экономические интересы казаков интересам поселенцев-"иногородних".[31] Так, например, в старейшем и крупнейшем казачьем войске — Донском — количество земли, закрепленной за отдельным наделом, составляло в среднем в десятинном выражении: для казаков — от 19,3 до 30; для коренных крестьян — 6,5; для крестьян-переселенцев — 1,3. Наконец, благодаря историческим условиям и узкой территориальной системе комплектования, казачьи части обладали совершенно однородным личным составом, большим внутренним единством и дисциплиной, которая была прочной, хотя и несколько своеобразной в отношении взаимоотношений между офицерами и нижними чинами, и потому они беспрекословно подчинялись своим начальникам и Верховной власти.

Опираясь на все эти мотивы, правительство широко использовало казачьи войска для подавления народных выступлений и тем самым навлекало на них молчаливое озлобление бродивших, недовольных масс населения.

В обмен на свои исторические «вольности» казачьи войска, как я уже говорил, несли всеобщую воинскую повинность. Ее тяготы и относительный вес этих войск среди вооруженных сил Российской империи иллюстрируются следующей таблицей:

COMPOSITION OF THE COSSACK TROOPS IN THE AUTUMN OF 1913.

Armies. Cavalry

Regiments. Sotnias not

included

in Regiments. Infantry

Battalions.

Don 60 72 — Kouban 37 37 22 Orenburg 18 40 — Terek 12 3 2 Ural 9 4 — Siberian 9 3 — Trans-Baikal 9 — — Semiretchensk 3 7 — Astrakhan 3 — — Amur 2 5 — Total[32] 162 171 24

Частью как линейная кавалерия — в дивизиях и корпусах, частью как армейская и дивизионная кавалерия — в полках, дивизионах и отдельных сотнях, казачьи части были рассредоточены по всем русским фронтам, от Балтики до Персии. Среди казаков, в отличие от всех прочих составных частей армии, дезертирство было неизвестно.

С началом революции все политические группы и даже представители союзников уделяли казакам огромное внимание: одни возлагали на них преувеличенные надежды, другие смотрели на них с нескрываемым подозрением. Правые круги ждали от казаков реставрации; либеральная буржуазия — активной поддержки законности и порядка; в то время как левые партии опасались, что они контрреволюционны, и потому развернули в казачьих частях сильную пропаганду, стремясь их разложить. Этому до некоторой степени способствовал дух покаяния, проявлявшийся на всех казачьих собраниях, съездах, «кругах» и «радах», на которых прежнюю власть обвиняли в том, что она систематически натравливала казаков на народ. Взаимоотношения между казаками и местным земледельческим населением были необычайно сложными, особенно в казачьих областях Европейской России.[33] С казачьими надетами перемежались крестьянские земли — земли бывших поселенцев (коренного крестьянства), земли, сдаваемые в долгосрочную аренду, на которых выросли крупные селения, и, наконец, земли, пожалованные императором различным лицам и постепенно перешедшие в руки «иногородних». На почве этих взаимоотношений возникали трения, которые начали принимать характер насилия и силовых захватов. Что касается Донского войска, задававшего тон всем остальным, то Временное правительство сочло необходимым опубликовать 7 апреля воззвание, в котором, подтверждая, что «права казаков на землю, как они исторически сложились, остаются незыблемыми», также обещало иногороднему населению, «чьи претензии на землю также основаны на исторических правах», что они будут удовлетворены в возможно большей мере Учредительным собранием. Эта земельная головоломка, окружавшая неопределенностью самый болезненный пункт казачьих чаяний, была недвусмысленно разъяснена в середине мая министром земледелия Черновым (на Всероссийском крестьянском съезде), который заявил, что казаки владеют большими земельными угодьями и что теперь им придется поступиться частью своих земель.

В казачьих областях тем временем вовсю кипела работа в сфере самоопределения и самоуправления; сведения, поступавшие от прессы, были смутными и противоречивыми; голоса казачества в целом еще никто не слышал. Понятно поэтому то всеобщее внимание, которое было приковано к Всероссийскому казачьему съезду, собравшемуся в Петрограде в начале июня.

Казаки отдали дань революции и государству, заявили о своих нуждах (вопрос об их надетах был все-таки самым жизненным) и… улыбнулись Совету…

Произведенное впечатление было неопределенным: надежды одной стороны не оправдались, а страхи другой не рассеялись.

Между тем по инициативе революционной демократии развернулась яростная пропаганда с целью внедрения идеи упразднения казачества как отдельного сословия. Но в целом эта идея самоликвидации не имела успеха. Напротив, среди казаков крепло стремление к сохранению своего внутреннего уклада и к объединению всех казачьих войск.

Повсюду возникали казачьи правительства, избирались атаманы и представительные институты («круги» и рады), авторитет которых возрастал по мере ослабления авторитета и власти Временного правительства. Во главе казачества встали такие видные люди, как Каледин (на Дону), Дутов (в Оренбурге) и Караулов (на Тереке).

В казачьих областях установилось двоевластие — троеластие: атаман с его правительством, комиссар Временного правительства и Совет.[34]

Комиссары же, после короткой и безуспешной борьбы, вскоре сошли со сцены и никакой активности не проявляли. Гораздо более серьезной стала борьба казачьей власти с местными Советами и комитетами, которые искали опоры в буйной солдатской массе, наводнившей области под наименованием запасных армейских батальонов и тыловых частей. Это проклятие населения буквально терроризировало край, сея анархию в городах и станицах, устраивая погромы, захватывая земли и предприятия, попирая всякие права и всякую власть и создавая невыносимые условия жизни. Казакам нечем было бороться с этим насилием — все их части находились на фронте. Только на Дону случайно, осенью 1917 года, не без тайного попустительства Ставки, была сосредоточена дивизия, а впоследствии три дивизии, с помощью которых генерал Каледин попытался восстановить порядок.

Но все предпринятые им меры, как например занятие вооруженной силой железнодорожных узлов, важнейших рудников и крупных центров, обеспечивавших нормальную связь и снабжение центра и фронтов, встретили не только яростное сопротивление со стороны Советов и обвинения в контрреволюционности, но даже некоторое подозрение со стороны Временного правительства. В то же время казаки Кубани и Терека просили Дон прислать им хотя бы несколько сотен, так как «от товарищей дышать становится невозможным».

Дружественные отношения, установившиеся в первые дни революции между общероссийской и казачьей революционными демократиями, вскоре окончательно оборвались. «Казачий социализм» оказался настолько самодовлеющим, настолько замкнутым в своих сословных и корпоративных границах, что ему не нашлось места в той доктрине.

Советы настаивали на уравнивании земельных наделов казаков и крестьян, в то время как казаки яростно защищали свое право собственности и распоряжения казачьими землями, основывая его на своих исторических заслугах как завоевателей, защитников и колонизаторов бывших окраин российских земель.

Организовать общее краевое управление не удалось. Началась междоусобная борьба.

Последствия оказались двоякими. Первым стала тяжелая атмосфера отчуждения и враждебности между казаками и иногородним населением, которая позже, в стремительно меняющемся калейдоскопе гражданской войны, порой принимала чудовищные формы взаимного истребления, по мере того как власть переходила из рук одной стороны в руки другой. Наряду с этим та или иная половина населения крупных казачьих областей в целом признавалась участвующей в строительстве и хозяйственной жизни края.[35] Вторым стали так называемые казачий сепаратизм или самоопределение.

Казакам не приходилось ждать от революционной демократии благоприятного разрешения их судьбы, особенно в самом жизненном для них вопросе — земельном. С другой стороны, Временное правительство заняло в этом вопросе двусмысленную позицию, а государственная власть явно клонилась к падению. Будущее приобретало самые неочерченные контуры. Отсюда, независимо от общего здорового стремления к децентрализации, у казаков, веками искавших «воли», появилась тенденция самостоятельно обеспечить себе максимум независимости, чтобы поставить будущее Учредительное собрание перед свершившимся фактом, или, как выражались более откровенные казачьи лидеры, «чтобы было от чего отбивать». Отсюда постепенная эволюция от областного самоуправления к автономии, федерации и конфедерации. Отсюда, наконец, — при примеси частных местнических амбиций, честолюбия и интересов — началась перманентная борьба со всяким принципом имперского толка, борьба, которая ослабляла обе стороны и чрезвычайно затянула гражданскую войну.[36] Именно эти обстоятельства породили и идею создания самостоятельной казачьей армии, которая впервые зародилась у кубанских казаков и тогда не была поддержана Калединым и более имперски настроенными элементами Дона.

Все, о чем я рассказал, относится главным образом к трем казачьим войскам (Донскому, Кубанскому и Терскому), которые составляют более шестидесяти процентов всего казачества. Но общие характерные черты присущи и другим казачьим войскам.

Наряду с изменениями в составе Временного правительства и падением его авторитета менялось и отношение к нему казачества, что выражалось в резолюциях и воззваниях Совета Союза казачьих войск, атаманов, кругов и правительств. Если до июля казаки голосовали за всемерную поддержку правительства и за полное послушание, то впоследствии, хотя и признавая власть правительства до самого конца, они выступают в резкой оппозиции к нему по вопросам организации казачьего управления и земства, использования казаков для подавления мятежных войск и районов и так далее. В октябре Кубанская рада принимает учредительные полномочия и публикует конституцию «Кубанского края». О правительстве она отзывается следующим образом: «Когда же Временное правительство стряхнет с себя этот дурман (большевистскую агрессию) и положит конец решительными мерами этим безобразиям?»

Временное правительство, уже лишенное авторитета и какой-либо реальной силы, сдало все свои позиции и пошло на мировую с казачьими правительствами.

Примечательно, что даже в конце октября, когда из-за разрушения путей сообщения на Дон еще не поступало точных сведений о событиях в Петрограде и Москве и о судьбе Временного правительства и когда предполагалось, что его осколки где-то функционируют, казачьи верхи в лице представителей Юго-Восточного союза, собиравшегося тогда,[37] стремились войти в контакт с правительством, предлагая ему помощь против большевиков, но обусловливая эту помощь целым рядом экономических требований: беспроцентным займом в 500 000 000 рублей, оплатой государством всех расходов по содержанию казачьих частей вне пределов территории союза, учреждением пенсионного фонда для всех пострадавших и правом казаков на всю «военную добычу» (?), которая может быть захвачена в ходе грядущей гражданской войны.

Не лишен интереса тот факт, что Пуришкевич долгое время вынашивал идею переноса Государственной думы на Дон в качестве противовеса Временному правительству и для сохранения источника власти на случай падения последнего. Каледин отнесся к этому предложению отрицательно.

Характерным свидетельством того авторитета, который казачеству удалось сохранить в самых разных кругах, было то тяготение к Дону, которое позже, зимой 1917 года, привело туда Родзянко, Милюкова, генерала Алексеева, быховских узников, Савинкова и даже Керенского, приехавшего к генералу Каледину в Новочеркасск в конце ноября, но не принятого им. Один Пуришкевич не приехал, и то лишь потому, что сидел тогда в Петрограде в тюрьме в руках большевиков.

И вдруг оказалось, что все это было чистой воды мистификацией, что никакой власти у казаков в то время уже не осталось вовсе.

Ввиду нарастания беспорядков на казачьей территории атаманы неоднократно ходатайствовали об отзыве с фронта хотя бы части казачьих дивизий. Их ждали с огромным нетерпением и возлагали на них самые светлые надежды. В октябре эти надежды казались близкими к осуществлению: казачьи дивизии двинулись домой. Преодолевая всевозможные препятствия на пути, задерживаемые на каждом шагу Викжелем (Всероссийским исполнительным комитетом железнодорожников) и местными Советами, неоднократно подвергаясь оскорблениям, разоружению, прибегая где к просьбам, где к хитрости, а кое-где и к вооруженным угрозам, казачьи части пробивались в свои области.

Но никакие меры не могли уберечь казачьи части от той участи, которая постигла армию, ибо вся психологическая атмосфера и все факторы разложения — внутренние и внешние — были восприняты казачьей массой, пожалуй, менее интенсивно, но в целом точно так же. Два неудачных и непонятных для казаков похода на Петроград — с Крымовым[38] и Красновым[39] — внесли еще большую путаницу в их смутные политические представления.

Возвращение казачьих войск на родину принесло с собой полное разочарование: они — по крайней мере казаки Дона, Кубани и Терека[40] — привезли с собой с фронта самый подлинный большевизм, лишенный, конечно, какой бы то ни было идеологии, но со всеми столь хорошо знакомыми нам проявлениями полного разложения. Это разложение созревало постепенно, сказалось позже, но сразу же проявилось в отрицании авторитета «стариков», отрицании всякой власти, в бунтах, насилии, преследовании и сдаче офицеров, а главное — в полном отказе от какой бы то ни было борьбы против советской власти, лживо обещавшей незыблемость казачьих прав и уклада. Большевизм и казачий уклад! Такие гротескные противоречия ежедневно выносились на поверхность самой реальностью русской жизни на почве того пьяного угара, в который выродилась долгожданная свобода.

Теперь началась трагедия казачьего быта и казачьей семьи, в которой выросла непреодолимая стена между «стариками» и «фронтовиками», разрушавшая их жизнь и натравливавшая детей на отцов.

ГЛАВА XXV. Национальные части.

В старой русской армии национального вопроса почти не существовало. Среди солдат представители населявших Россию народностей испытывали на службе несколько большие трудности, вызванные незнанием или плохим знанием русского языка, на котором велось обучение. Лишь эта почва — технические трудности обучения — и, пожалуй, общая грубость и некультурность, но ни в коем случае не расовая нетерпимость, часто порождали те трения, которые делали положение инородческих элементов тяжелым, тем более что из-за системы смешанного комплектования они обычно отрывались от родных мест; территориальная система пополнения рядов армии считалась технически нецелесообразной, а политически — не лишенной опасности. Малороссийский вопрос в частности не существовал вовсе. Малороссийская речь (вне рамок официального обучения), песни и музыка получали полное признание и не вызывали ни у кого чувства обособленности, принимаясь как русские, как свои. В армии, за исключением евреев, все остальные инородческие элементы усваивались довольно быстро и прочно; армейская община никоим образом не служила проводником ни принудительной русификации, ни национального шовинизма.