«Русская смута. Воспоминания: военные, общественные и политические»

Для определения характера этих изданий достаточно привести две-три фразы, выражающие взгляды их вдохновителей. Ленин заявлял в «Социал-демократе»: «Наименьшим злом будет поражение царской монархии, самого варварского и реакционного из всех правительств». Чернов, будущий министр земледелия, заявлял в «Мысли», что у него только одна родина — Интернационал!

Наряду с литературой немцы приглашали сотрудников Ленина и Чернова, особенно из редакции газеты «На чужбине», читать лекции в лагерях, в то время как немецкий шпион консул фон Пельхе вел широкую кампанию по вербовке агитаторов для пропаганды в рядах армии — среди русских эмигрантов призывного возраста и левого политического толка.

Все это было лишь подготовительной работой. Русская революция открыла безграничные перспективы для германской пропаганды. Наряду с честными людьми, некогда гонимыми, боровшимися за благо народа, в Россию хлынул весь тот революционный сброд, в который влились члены русской охранки, международные осведомители и бунтовщики.

Петроградские власти больше всего боялись обвинения в недостатке демократичности. Милюков как министр неоднократно заявлял, что «правительство считает безусловно возможным возвращение в Россию всех эмигрантов независимо от их взглядов на войну и независимо от их регистрации в списках Международного контроля» [22]. Этот министр вел спор с британцами, требуя освобождения арестованных ими большевиков Бронштейна (Троцкого), Зурабова и других.

Сложнее обстояло дело с Лениным и его сторонниками. Несмотря на требования русского правительства, союзники несомненно отказались бы их пропустить. Поэтому, как признает Людендорф, германское правительство отправило Ленина и его соратников (первая группа состояла из семнадцати человек) в Россию, разрешив им свободный транзит через Германию. Это предприятие, сулившее чрезвычайно важные результаты, было щедро профинансировано золотом и кредитом через стокгольмский (Ганецкий-Фюрстенберг) и копенгагенский (Парвус) центры, а также через Русско-Сибирский банк. То золото, которое, по выражению Ленина, «не пахнет».

В октябре 1917 года Бурцев опубликовал список 159 лиц, доставленных через Германию в Россию по приказу германского Генерального штаба. Почти все они, по словам Бурцева, «были революционерами, которые во время войны вели пораженческую кампанию в Швейцарии и являлись теперь вольными или невольными агентами Вильгельма». Многие из них тотчас заняли видное положение в социал-демократической партии, в Совете, Комитете [23] и большевистской прессе. Имена Ленина, Цедераума (Мартова), Луначарского, Натансона, Рязанова, Апфельбаума (Зиновьева) и других вскоре стали самыми роковыми в русской истории.

В день прибытия Ленина в Петроград немецкая газета «Die Woche» посвятила этому событию статью, в которой он назван «истинным другом русского народа и честным противником». А кадетский полуофициальный орган «Речь», который впоследствии смело и неизменно вел борьбу против партии Ленина, приветствовал его приезд словами: «Такой общепризнанный лидер социалистической партии должен теперь находиться на арене, и его приезд в Россию, какого бы мнения ни придерживались относительно его взглядов, следует приветствовать».

3 апреля Ленин прибыл в Петроград, где был встречен с большой помпой, и через несколько дней огласил свои тезисы, часть которых составила фундаментальные темы германской пропаганды: «Долой войну и всю власть Совету!»

Первые действия Ленина казались столь абсурдными и столь явно анархистскими, что они вызвали протесты не только во всей либеральной прессе, но и в большей части социалистической прессы.

Но постепенно левое крыло революционной демократии, подкрепленное немецкими агентами, открыто и явно присоединилось к пропаганде своего вождя, не встретив никакого решительного отпора ни со стороны раздвоенного Совета, ни со стороны слабого правительства. Большая волна немецкой и мятежной пропаганды все больше захлестывала Совет, Комитет, революционную печать и темные массы и находила отражение — сознательно или бессознательно — даже среди тех, кто стоял у руля государства.

С самого начала организация Ленина, как говорилось впоследствии, в июле, в докладе прокурора Петроградской судебной палаты, «имея целью содействие воюющим с Россией государствам в их враждебных против нее действиях, вступила в соглашение с агентами названных государств для содействия дезорганизации русской армии и русского тыла, для каковой цели использовала денежные средства, полученные от сих государств, для организации пропаганды среди населения и войск… а также для той же цели организовала в Петрограде с 3 по 5 июля вооруженное восстание против существующей в государстве верховной власти».

Ставка долго и тщетно возвышала свой предупреждающий голос. Генерал Алексеев как лично, так и письменно призывал правительство принять меры против большевиков и шпионов. Несколько раз я сам обращался в военное министерство, направляя, между прочим, вещественные доказательства шпионажа Раковского и документы, удостоверяющие измену Ленина, Скорописа-Йотуховского и других. Роль Союза освобождения Украины (членами которого состояли, помимо прочих, Меленевский и В. Дорошенко) [24] как организации Центральных держав для пропаганды, шпионажа и вербовки «отрядов украинской сечи» была вне всяких сомнений. В одном из моих писем (от 16 мая), основанном на допросе русского офицера Ермоленко, бывшего военнопленного, принявшего роль немецкого агента с целью разоблачения организации, вырисовывалась следующая картина: «Ермоленко был переброшен в наш тыл, на фронт 6-й армии, для агитации за скорейшее заключение сепаратного мира с Германией. Ермоленко принял это поручение по настоянию товарищей. Два офицера германского Генерального штаба, Шидицкий и Любар, сообщили ему, что аналогичная агитация ведется в России секционным президентом Союза освобождения Украины А. Скорописом-Йотуховским и Лениным как агентами германского Генерального штаба. Ленину было поручено всячески стремиться подорвать доверие русского народа к Временному правительству. Деньги на эту работу поступали через некоего Свендсона, сотрудника германского посольства в Стокгольме». Такие методы практиковались и до революции. Наше командование обратило внимание на несколько участившееся появление «бежавших пленных». Многие из них, сдавшихся врагу, проходили определенный курс разведывательной службы и, получив солидное вознаграждение и «документы», получали разрешение переходить к нам через линию окопов.

Будучи совершенно не в состоянии определить, где случай мужества, а где измена, мы почти всегда отправляли всех бежавших пленных с Европейского фронта на Кавказский.

Все представления Высшего командования о невыносимом положении армии перед лицом столь масштабного предательства остались без последствий. Керенский вел свободные дебаты в Совете с Лениным на предмет того, следует ли разрушать страну и армию или нет, основываясь на том взгляде, что он — «военный министр революции» и что «свобода мнения священна для него, откуда бы она ни исходила». Церетели горячо защищал Ленина: «Я не согласен с Лениным и его агитацией. Но то, что сказал депутат Шульгин, является клеветой на Ленин. Никогда Ленин не призывал к действиям, которые нарушили бы ход революции. Ленин ведет идеалистическую пропаганду».

Эта многократно воспетая свобода мнения чрезвычайно упростила работу германской пропаганды, породив такое неслыханное явление, как открытая проповедь на немецком языке на митингах и в Кронштадте сепаратного мира и недоверия к правительству агентом Германии, председателем Циммервальдской и Кентяльской конференций Робертом Гриммом!..

Какое состояние морального падения и утраты всякого национального достоинства, самосознания и патриотизма представляет собой картина того, как Церетели и Скобелев «ручаются» за провокатора; как Керенский усердно ходатайствует перед правительством о предоставлении Гримму права въезда в Россию; как Терещенко разрешает его, а русские слушают речи Гримма — без возмущения, без негодования.

Во время июльского большевистского восстания чиновники министерства юстиции, доведенные до отчаяния мягкотелостью руководителей правительства, решили с ведома своего министра Переверзева опубликовать мое письмо военному министру и другие документы, разоблачающие измену Ленина родине. Документы, представлявшие собой заявление, подписанное двумя социалистами, Алексинским и Панкратовым, были переданы в типографию. Преждевременное обнародование этого факта вызвало страстный протест Чхеидзе и Церетели и страшный гнев министров Некрасова и Терещенко. Правительство запретило публикацию сведений, порочащих доброе имя товарища Ленина, и прибегло к репрессиям против чиновников министерства юстиции. Тем не менее заявление появилось в прессе. В свою очередь, Исполнительный комитет Совета рабочих и солдатских депутатов проявил трогательную заботу не только о неприкосновенности большевиков, но даже об их чести, выпустив 5 июля специальное воззвание с призывом «воздерживаться от распространения обвинений, отражающих бесчестье» на Ленина и «других политических деятелей» до выяснения дела специальной комиссией. Это соображение было открыто выражено в резолюции, принятой Центральными Исполнительными Комитетами (8 июля), которые, осуждая попытку анархо-большевистских элементов свергнуть правительство, выражали опасение, что «неизбежные» меры, к которым должны прибегнуть правительство и военные власти… создадут почву для демагогической агитации контрреволюционеров, которые на время сплотились вокруг флага революционного режима, но которые могут проложить путь к военной диктатуре».

Однако разоблачение прямого преступного участия лидеров большевизма в актах мятежа и измены заставило правительство начать репрессии. Ленин и Апфельбаум (Зиновьев) бежали в Финляндию, в то время как Бронштейн (Троцкий), Козловский, Раскольников, Ремнев и многие другие были арестованы. Несколько анархо-большевистских газет были закрыты.

Эти репрессии, однако, не носили серьезного характера. Многим лицам, известным как руководители мятежа, вообще не были предъявлены обвинения, и их разрушительная работа продолжалась с последовательностью и энергией.

Перенося войну в нашу страну, немцы настойчиво и методично претворяли в жизнь другой лозунг — мир на фронте. Братание имело место и раньше, до революции; но тогда оно объяснялось безнадежно тоскливой жизнью в окопах, любопытством, простым чувством человечности даже по отношению к врагу — чувством, не раз проявляемым русским солдатом на поле Бородина, в бастионах Севастополя и в балканских горах. Братание происходило редко, каралось начальством и не таило в себе опасных тенденций. Но теперь германский Генеральный штаб организовал его в широких масштабах, систематически и по всему фронту, при участии высших штабных органов и командиров, с детальным сводом инструкций, включавшим наблюдение за нашими силами и позициями, демонстрацию внушительного вооружения и силы собственных позиций, убеждения в бесцельности войны, подстрекательство русских солдат против правительства и их командиров, в интересах которых исключительно и продолжалась эта «кровавая бойня». Массы пораженческой литературы, изготовленной в Германии, переправлялись в наши окопы, и в то же время агенты Совета и Комитета совершенно свободно разъезжали по фронту с аналогичной пропагандой, с организацией «показательного братания» и с целыми стопками «Правды», «Окопной правды», «Социал-демократа» и прочих плодов нашего отечественного социалистического интеллекта и совести — органов, которые по своей сильной аргументации далеко оставляли позади иезуитское красноречие своих немецких собратьев. В то же время общее собрание простых «делегатов с фронта» в Петрограде принимало резолюцию в пользу разрешения братания в целях революционной пропаганды в рядах врага!

Нельзя без глубокого волнения читать о чувствах Корнилова, который впервые после революции, в начале мая, командуя 8-й армией, столкнулся с этим роковым явлением в жизни нашего фронта. Они были записаны Нежинцем, в то время капитаном Генерального штаба, а впоследствии доблестным командиром Корниловского полка, павшим в 1918 году в боях против большевиков при штурме Екатеринодара.

«Когда мы углубились в зону огня позиций, — пишет Нежинец, — генерал (Корнилов) выглядел очень мрачным. Его слова „позор, измена“ свидетельствовали о его оценке мертвой тишины позиций. Затем он заметил:

— Вы чувствуете весь кошмарный ужас этой тишины? Вы понимаете, что за нами наблюдают вражеские артиллерийские наблюдатели и что по нам не стреляют? Да, враги смеются над нами как над слабаками. Неужели русский солдат способен известить врага о моем прибытии на позиции?»

«Я молчал, но священные слезы на глазах этого героя глубоко тронули меня, и в этот момент я дал про себя обет умереть за него и за нашу общую Родину. Генерал Корнилов, казалось, почувствовал это. Он внезапно повернулся ко мне, сжал мне руку и отвернулся, как бы стыдясь своего минутного слабодушия.

Знакомство нового командующего с пехотой началось с частей резерва, которые, выстроившись в ряды, проводили митинг и на все призывы о необходимости наступления отвечали указаниями на то, как бесполезно продолжать буржуазную войну, которую ведут „милитаристы“. Когда после двух часов бесплодных споров генерал Корнилов, морально и физически измотанный, направился в окопы, он застал там картину, которую вряд ли мог предвидеть какой-либо солдат нынешнего века.

Мы вошли в систему укреплений, где линии окопов обеих сторон были разделены или, точнее, соединены линиями колючей проволоки… Появление генерала Корнилова было встречено… группой немецких офицеров, которые нагло разглядывали командующего русской армией; позади них стояли прусские солдаты. Генерал взял мой бинокль и, поднявшись на бруствер, начал рассматривать арену будущих боев. Когда кто-то выразил опасение, что пруссаки могут застрелить русского командующего, тот ответил:

— Я был бы чрезвычайно рад, если бы они это сделали; быть может, это трезвило бы наших затуманенных солдат и положило конец этому позорному братанию.

На позициях соседнего полка командующего армией встретил бравурный марш немецкого егерского полка, к оркестру которого направлялись наши „братающиеся“ солдаты. С замечанием „Это измена!“ генерал повернулся к стоявшему рядом офицеру, приказав передать братающимся с обеих сторон, что если эта позорная сцена не прекратится немедленно, он откроет по ним огонь из орудий. Дисциплинированные немцы прекратили играть и вернулись в свои окопы, по-видимому стыдясь этого отвратительного зрелища. Но наши солдаты — о, они еще долго митинговали, жалуясь на то, как их „контрреволюционные командиры угнетают их свободу».

Вообще я не питаю чувств мщения. И все же я чрезвычайно сожалею, что генералу Людендорфу довелось покинуть германскую армию преждевременно, до ее распада, и что он не испытал непосредственно в ее рядах тех невыразимо мучительных нравственных страданий, которые перенесли мы, русские офицеры.

Перед боем в революционной армии: митинг.

Типы людей в революционной армии.

Помимо братания, вражеское командование практиковало в широких масштабах и с провокационными целями отправку парламентёров непосредственно в войска, вернее — к солдатам. Так, около конца апреля на Двинском фронте с парламентским флагами прибыл германский офицер, которого не приняли. Однако ему удалось бросить толпе солдат слова: «Я пришел к вам с предложениями мира и уполномочен вести переговоры даже с Временным правительством, но ваши командиры мира не хотят». Эти слова быстро распространились и вызвали агитацию среди солдат и даже угрозы оставить фронт. Поэтому когда несколько дней спустя на том же участке снова появились парламентёры (командир бригады, два офицера и горнист), их препроводили в штаб Пятой армии. Выяснилось, конечно, что никаких полномочий у них не было и они не смогли даже более или менее определенно сформулировать цель своего прибытия, поскольку «единственной целью псевдопарламентёров, появлявшихся на нашем фронте», как гласит приказ главнокомандующего, «было наблюдение за нашими расположениями и нашим духом и — путем лживой демонстрации своих миролюбивых чувств — склонение наших войск к бездеятельности, выгодной для немцев и губительной для России и ее свободы». Подобные случаи происходили на фронтах Восьмой, Девятой и других армий.

Характерно, что главнокомандующий Восточным германским фронтом принц Леопольд Баварский счел возможным лично принять участие в этой провокационной кампании. В двух радиограммах, носивших систематический характер обычных прокламаций и адресованных солдатам и Совету, он заявлял, что командование готово пойти навстречу «неоднократно выражавшемуся желанию русских солдатских депутатов покончить с кровопролитием»; что «военные действия между нами (Центральными державами) и Россией могут быть прекращены без разрыва России с ее союзниками»; что «если Россия желает знать подробности наших условий, пусть она откажется от требования их публикации...». И он завершает угрозой: «Желает ли новое русское правительство, подстрекаемое своими союзниками, убедиться в том, находятся ли еще дивизии тяжелой артиллерии на нашем Восточном фронте?»

Прежде, когда вожди совершали неприглядные поступки ради спасения своих армий и своих стран, они по крайней мере стыдились этого и хранили молчание. Ныне военные традиции претерпели радикальное изменение.

К чести Совета следует сказать, что он отнесся к этому провокационному призыву должным образом, заявив в ответ: «Главнокомандующий германскими войсками на Восточном фронте предлагает нам „седельное перемирие и тайну переговоров“. Но Россия знает, что разгром союзников будет началом разгрома ее собственной армии, а разгром революционных войск Свободной России будет означать не только новые братские могилы, но и крушение революции, падение Свободной России».

С самых первых дней революции в настроениях российской печати естественным образом произошел заметный перелом. Он выразился, с одной стороны, в известной дифференциации всех буржуазных органов, принявших либерально-консервативный характер, тактику которого переняла незначительная часть социалистической печати вроде плехановского «Единства»; с другой стороны — в появлении огромного числа социалистических органов.

Органы правого крыла претерпели значительную эволюцию, характерным свидетельством которой явилось неожиданное заявление известного сотрудника «Нового времени» г. Меньшикова: «Мы должны быть благодарны судьбе, что монархия, тысячелетие предавшая народ, наконец предала сама себя и поставила крест на собственной могиле. Выкапывать ее из-под этого креста и затевать великий спор о кандидатах на упавший престол было бы, по моему мнению, роковой ошибкой». В течение первых месяцев правая пресса частью закрылась — не без нажима и насилия со стороны Советов, — частью же приняла миротворческо-либеральную позицию. Лишь в сентябре 1917 года ее тон стал крайне резким в связи с окончательным обнажением бессилия правительства, утратой всяких надежд на легальный выход из создавшегося тупика и отголосками корниловского выступления. Нападения органов крайнего толка на правительство перешли в сплошную ругань в его адрес.

Пусть и расходясь в большей или меньшей степени в понимании тех социальных задач, которые предстояло решить революции, пусть и согрешив, пожалуй, вместе с русским обществом во множестве ошибок, российская либеральная пресса тем не менее проявила исключительное единодушие в важнейших вопросах конституционного и государственного характера: вся полнота власти Временному правительству, демократические реформы в духе программы 2 марта, война до победного конца вместе с союзниками, Всероссийское Учредительное собрание как источник верховной власти и государственного устройства страны. В еще одном отношении либеральная пресса оставила о себе добрую память в истории: в дни высокого народного подъема, как и в дни сомнений, колебаний и общего разложения, характеризовавшие революционную пору 1917 года, ни в ней, ни в правой прессе не нашлось места для распространения немецкого золота...

Появление в широких масштабах новой социалистической печати сопровождалось целым рядом неблагоприятных обстоятельств. У нее не было ни нормального прошлого, ни традиций. Ее долгое подпольное существование, исключительно разрушительный метод действий, подозрительное и враждебное отношение ко всякой власти наложили определенный отпечаток на все направление этой прессы, оставляя слишком мало места и внимания для созидательной работы. Полный разброд в мыслях, противоречия и шатания, царившие как внутри Совета, так и среди партийных групп и внутри партий, отражались в печати точно так же, как и стихийное давление снизу неотразимых, узкоэгоистичных классовых требований; ибо игнорирование этих требований порождало угрозу, некогда выраженную «красой и гордостью революции» — кронштадтскими матросами — министру Чернову: «Если вы нам ничего не дадите, то Михаил Александрович даст». Наконец, на прессе не могло не сказаться появление в ней множества лиц, принесших с собой атмосферу нечистоплотности и вероломства. Газеты пестрели именами, вышедшими из сферы уголовщины, охранки и международного шпионажа. Все эти господа — Черномазов (провокатор охранки и директор дореволюционной «Правды»), Бертольд (он же и редактор «Коммуниста»), Деконский, Малиновский, Мстиславский, те соратники Ленина и Горького — Нахамкес, Стучка, Урицкий, Гиммер (Суханов) и масса других столь же одиозных имен — привели российскую прессу к доселе невиданной степени нравственного падения.

Разница заключалась лишь в масштабах. Одни газеты, близкие к советскому полуофициальному органу «Известия Рабочих и Солдатских Депутатов», подтачивали страну и армию, в то время как другие, вроде «Правды» (органа большевистских социал-демократов), их разрушали.

В то время как «Известия» призывали своих читателей поддержать Временное правительство, исподтишка вынашивая намерение нанести ему удар, «Правда» заявляла, что «правительство контрреволюционно и потому никаких отношений с ним быть не может. Задача революционной демократии — добиться диктатуры пролетариата». А эсеровский орган Чернова «Дело народа» изобрел нейтральную формулу: всяческая поддержка коалиционного правительства, но «единодушия в этом вопросе нет и быть не может; более того, его и не должно быть в интересах оборончества».

В то время как «Известия» начали проповедовать наступление, но без окончательной победы, не оставляя при этом намерения «решать через головы правительства и правящих классов условия, на которых может быть остановлена война», «Правда» призывала к всеобщему братанию, а эсеровская «Земля и воля» то сетовала на то, что Германия все еще жаждет завоеваний, то требовала сепаратного мира. Газета Чернова, которая в марте полагала, что «в случае победы врага наступит конец русской свободе», теперь, в мае, видела в проповеди наступления «предел бесстыдной игры на судьбу Родины, предел безответственности и демагогии». Горьковская «Новая жизнь» в лице Гиммера (Суханова) доходила до цинизма, утверждая: «Когда Керенский отдает приказание очистить русскую землю от вражеских войск, его требования далеко выходят за рамки военной техники. Он призывает к политическому акту, коего коалиционное правительство никогда не предусматривало. Ибо очищение страны путем наступления означает „полную победу“...» Вообще же «Новая жизнь» с особой теплотой поддерживала германские интересы, возвышая свой голос во всех случаях, когда германским интересам угрожала опасность — будь то со стороны союзников или с нашей. И когда наступление дезорганизованной армии закончилось неудачей — в Тарнополе и Калуше, — когда пала Рига, левая пресса начала яростную кампанию против Ставки и командного состава, а газета Чернова в связи с предполагавшимися реформами в армии истерично кричала: «Пусть пролетариаты знают, что их снова предлагают отдать в железные объятия нищеты, рабства и голода... Пусть солдаты знают, что их снова хотят закабалить „дисциплиной“ их командиров и принуждать их проливать кровь до тех пор, пока не восстановится вера союзников в „доблесть“ России». Самой же откровенной из всех оказалась впоследствии «Искра», орган меньшевиков-интернационалистов (Мартова-Цедербаума), которая в день оккупации острова Эзель германским десантом опубликовала статью под названием «Привет германскому флоту!»

У армии была своя военная печать. Органы армейских штабов и штабов фронтов, выходившие до революции, носили характер чисто военных бюллетеней. С началом революции эти органы, обладая слабыми литературными силами, принялись бороться за существование армии — добросовестно, честно, но неумело. Встречая безразличие или озлобление со стороны солдат, уже повернувшихся спиной к офицерам, и особенно со стороны существовавших параллельно с ними комитетских органов «революционного» движения, они стали хиреть и угасать, пока наконец в августовские дни приказом Керенского не были закрыты вовсе; исключительное право издания армейских газет перешло к армейскому комитету и комитетам войск фронта. Та же участь постигла и «Известия Действующей армии» — орган Ставки, основанный генералом Марковым и оставленный без поддержки весомых сил столичной печати.

Комитетская печать, широко распространявшаяся среди войск на государев счет, отражала те настроения, о которых я говорил ранее в главе о комитетах — от конституционализма до анархизма, от полной победы до немедленного заключения мира безо всяких приказов. Она отражала — но в худшем, более плачевном по литературному стилю и содержанию виде — тот разброд мыслей и те увлечения крайними теориями, которые характеризовали социалистическую печать столицы. В этом отношении, сообразно личному составу комитетов и отчасти близости к Петрограду, фронты несколько отличались друг от друга. Самым умеренным был Юго-Западный фронт, несколько хуже — Западный, Северный же фронт отличался ярко выраженным большевизмом. Помимо местных талантов, столбцы комитетской печати во многих случаях были широко открыты для резолюций не только крайних отечественных партий, но даже и германских.

Было бы, однако, неверно говорить о непосредственном воздействии печати на солдатские массы. Его не существовало, как не существовало и понятных этим массам народных газет. Печать оказывала влияние главным образом на полуинтеллигентные элементы в рядах армии. Эта среда оказалась ближе к солдатам, и к ней перешла некоторая доля того авторитета, которым прежде пользовались офицеры. Идеи, почерпнутые из газет и преломленные через умственную призму этого слоя, в упрощенном виде переходили к массе рядовых, подавляющее большинство которой, к сожалению, состояло из темных и неграмотных людей. И в этой массе все эти понятия, лишенные хитро сплетенных доводов, посылок и обоснований, трансформировались в удивительно простые и ужасающе логичные выводы.

В них доминировало прямолинейное отрицание: «Долой!»

Долой буржуазное правительство, долой контрреволюционное командование, долой «кровавую бойню», долой все то, от чего они устали, от чего они изнемогли, все то, что так или иначе преграждало путь их животным инстинктам и стесняло «свободную волю» — долой их всех!

В столь элементарной форме армия на бесчисленных солдатских митингах разрешала все те политические и социальные вопросы, которыми волновалось человечество.

Занавес опустился. Версальский мир на время приостановил вооруженный конфликт в Центральной Европе. Очевидно до конца, что, окрепнув, народы могут вновь схватиться за оружие, дабы сорвать цепи, в которые их сковало поражение.

Идея «вечного мира», которую христианские церкви проповедовали на протяжении двадцати столетий, похоронена на долгие годы вперед.

До чего же детски наивными кажутся нам теперь старания гуманистов девятнадцатого века, которые путем долгой, страстной пропаганды стремились смягчить ужасы войны и ввести ограничительные нормы международного права! Да, теперь, когда мы знаем, что можно не только попирать нейтралитет мирной, культурной страны, но и отдавать ее на растерзание и разграбление; когда мы можем с помощью подводных лодок топить мирные суда с женщинами и детьми на борту, травить людей удушливыми газами и разрывать их тела обломками разрывных пуль; когда целая страна, целая нация расцениваются холодным политическим расчетом лишь как «барьер» против нашествия вооруженной силы и пагубных идей, и над ними периодически то совершают насилие, то предают их по очереди.

Но самым страшным из всех орудий, когда-либо изобретенных человеческим умом, самым позорным из всех методов, дозволенных в истекшей Мировой войне, было отравление народной души!

Германия отдает первенство этого изобретения Великобритании. Пусть они разбираются между собой. Но я вижу свою родину сокрушенной, умирающей в темной ночи ужаса и безумия. И я знаю ее мучителей.

Перед человечеством во всей своей мрачной силе и всей своей бесстыдной наготе встали два тезиса:

Все дозволено ради пользы своей страны!

Все дозволено ради торжества своей партии, своего класса!

Все, вплоть до нравственной и физической гибели враждебной страны, вплоть до предательства собственной родины и постановки над ее живым телом социальных экспериментов, крах которых грозит ей параличом и смертью.

Германия и Ленин без колебаний решили эти вопросы утвердительно. Мир осудил их; но столь ли единодушны и искренне все те, кто говорит об этом? Не оставили ли эти идеи слишком глубоких следов в сознании, быть может, не столько народных масс, сколько их вождей? К такому выводу меня по меньшей мере приводят вся нынешняя бездуховная мировая политика правительств, особенно по отношению к России, вся нынешняя сугубо эгоистичная тактика классовых организаций.

Это ужасно.

Я верю, что каждый народ имеет право защищать свое существование с мечом в руках; я знаю, что на долгие годы война останется привычным методом разрешения международных споров и что методы ведения войны будут как честными, так и, увы, бесчестными! Но существует некий предел, за которым даже подлость перестает быть просто подлостью и становится безумием. Этот предел мы уже перешли. И если религия, наука, литература, философы, гуманисты, учителя человечества не поднимут широкого идеалистического движения против той готтентотской морали, которой нас привили, мир станет свидетелем заката своей цивилизации.

Перед боем в старой армии: Молебен.

ГЛАВА XXII. Состояние армии в июльском наступлении.

Обрисовав целый ряд условий, оказавших влияние на быт, дух и боеспособность некогда славной русской армии, я перейду теперь к скорбному повествованию о ее падении.

Я родился в семье строевого офицера и двадцать два года (включая два года русско-японской войны) до Европейской войны прослужил в рядах скромных линейных частей и в небольших армейских штабах. Я делил жизнь, радости и горести офицера и солдата и посвятил их жизни, которая была моей собственной, немало страниц в военной печати. С 1914 по 1920 год, почти без перерыва, я стоял во главе войск и вел их в бой на полях Белоруссии, Волыни, Галиции, в горах Венгрии, в Румынии и затем — затем в жестокой междоусобной войне, которая с кровавой жатвой взрыхлила нашу родную землю.

У меня больше оснований и больше прав говорить об армии и от имени армии, чем у всех тех пришельцев из социалистического лагеря, которые в своем надменном самомнении, едва прикоснувшись к армии, принялись разрушать ее основы, судить ее вождей и бойцов и ставить диагноз ее тяжелой болезни, которые даже теперь, после тяжких опытов и переживаний, не оставляют надежды превратить это могучее и грозное орудие национальной самозащиты в средство для удовлетворения партийных и общественных аппетитов. Для меня армия — не только историческое, социальное, национальное явление, но почти вся моя жизнь, в которой заключено множество воспоминаний, драгоценных и незабвенных, в которой все связано и переплетено в единую массу быстро проходящих дней грусти и радости, в которой находятся сотни дорогих могил, погребенных мечток и неугасимой веры.

К армии следует подходить осторожно, никогда не забывая, что не только ее исторические основы, но даже такие детали ее быта, которые могут показаться странными и нелепыми, имеют свой смысл и значение.

Когда началась революция, тот старый ветеран, любимый как офицерами, так и солдатами, генерал П. И. Мищенко, не желая мириться с новым режимом, ушел из армии. Он жил в Темир-Хан-Шуре, не выходил за ограду своего сада и всегда носил генеральскую форму и Георгиевские кресты, даже в дни большевистской власти. Однажды большевики пришли с обыском в его дом и, среди прочего, попытались сорвать с него погоны и ордена. Старый генерал ушел в соседнюю комнату и застрелился.

Пусть кто хочет смеется над «старорежимными предрассудками». Мы будем чтить его благородную память.

И вот грянула грозовая туча революции.

Не было ни малейшего сомнения в том, что подобный катаклизм в жизни нации не может не оказать тяжелейшего воздействия. Революция неизбежно должна была потрясти армию, сильно ослабив и разрушив все ее исторические связи. Такой результат был нормален, естествен и неизбежен независимо от состояния армии в данный момент, независимо от взаимоотношений командиров и подчиненных. Можно говорить лишь об обстоятельствах, которые задерживали или ускоряли распад армии.

Появилось правительство.

Его истоком мог быть один из трех элементов: высшее командование (военная диктатура), буржуазная Государственная дума (Временное правительство) или революционная демократия (Совет). Признано было Временное правительство. Отношение двух других элементов к нему было различным: Совет фактически лишил правительство власти, в то время как высшее командование подчинилось ему безоговорочно и потому было вынуждено выполнять его планы.

Перед правительством открывались два пути: оно могло бороться с деструктивными влияниями, начавшими проявляться в армии, решительными и беспощадными мерами либо могло их поощрять. Под давлением Совета и отчасти из-за недостатка твердости и непонимания законов существования вооруженных сил правительство выбрало второй путь.

Это обстоятельство решило судьбу армии. Все прочие обстоятельства могли повлиять лишь на длительность процесса разрушения и на его глубину.

Типы солдат старой армии. Эта рота была отправлена на Западно-Европейский фронт.

Праздничные дни трогательного и радостного единения офицеров и солдат быстро исчезли, сменившись серыми, томительными буднями. Но они были в прошлом, те дни радости, и потому между двумя чинами не существовало непроходимой пропасти, над которой безжалостная логика жизни уже давно возводила мост. Ненужные, отжившие методы, вносившие элемент раздражения в солдатскую массу, отпали сразу, как бы сами собой; офицеры стали задумчивее и трудолюбивее.

Затем хлынул поток газет, воззваний, резолюций, приказов от какой-то неведомой власти, а вместе с ними — целый ряд новых идей, которые солдатские массы были не в силах переварить и усвоить. Появились новые люди с новой речью — столь увлекательной и обещающей, освобождающей солдат от повиновения и внушающей надежду на то, что они будут немедленно спасены от смертельной опасности. Когда один полковой командир наивно поинтересовался, нельзя ли этих людей судить военно-полевым судом и расстрелять, его телеграмма после прохождения всех инстанций вызвала из Петрограда ответ, что эти люди неприкосновенны и направлены Советом в войска именно для разъяснения им истинного смысла текущих событий.

Когда такие вожди революционной демократии, которые еще не утратили чувства ответственности за распятую Россию, говорят теперь, что движение, вызванное глубокими классовыми различиями между офицерами и солдатами и «порабощением» последних, носило стихийный характер, которому они не могли противостоять, это глубокая неправда.

Все основополагающие лозунги, все программы, тактика, инструкции и учебники, составлявшие фундамент «демократизации» армии, были выработаны военными секциями тайных социалистических партий задолго до войны, вне всякого «стихийного» давления, на основе ясного, холодного расчета, как продукт «социалистического разума и совести».

Правда, офицеры старались убедить людей не верить «новым словам» и исполнять свой долг. Но с самого начала Советы объявили офицеров врагами революции; во многих городах они подвергались жестоким истязаниям и смерти, причем безнаказанно. Видимо, не без оснований, раз даже «буржуазная» Дума выпустила такое странное и неожиданное «объявление» следующего содержания: «Сего 1 марта среди солдат гарнизона Петрограда распространились слухи о том, что офицеры в полках разоружают солдат. Слухи эти были проверены и оказались ложными. Я, как председатель Военной комиссии Временного комитета Государственной думы, заявляю, что будут приняты самые решительные меры к пресечению подобных действий со стороны офицеров, вплоть до расстрела виновных в том. Подписал полковник Энгельгардт».

Далее последовали Приказ № 1, Декларация и так далее.

Впрочем, со всем этим словесным океаном лжи и лицемерия, изливавшегося из Петрограда и местных Советов и находившего отклик у местных демагогов, можно было бы бороться, если бы не одно обстоятельство, парализовавшее все усилия командования, а именно: животное чувство самосохранения, захлестнувшее всю массу солдат. Это чувство существовало всегда. Но оно сдерживалось и подавлялось примерами исполненного долга, вспышками национального самосознания, стыдом, страхом и принуждением. Когда все эти элементы исчезли, когда для успокоения дремлющей совести нашелся целый арсенал новых понятий, оправдывавших заботу о собственной шкуре и подводивших под нее идейную базу, армия больше существовать уже не могла. Это чувство опрокинуло все усилия командования, все нравственные устои и весь армейский строй.

На большом открытом пространстве, насколько хватает глаз, тянутся бесконечные линии окопов, порой подступая совсем близко друг к другу, переплетая ряды колючей проволоки, а порой уходя вдаль и исчезая за зеленой возвышенностью. Солнце взошло уже давно, но на поле по-прежнему мертвая тишина. Первыми поднимаются немцы. Тут и выглядывают из окопов их фигуры; кое-кто выходит на бруствер, чтобы просушить на солнце отсыревшую за ночь одежду. Часовой в нашей передовой линии открывает сонные глаза, лениво потягивается, равнодушно глядя на вражеские окопы. Солдат в грязной рубахе, босой, в шинели внакидку, ежась от утреннего холода, выбирается из окопа и бредет к немецким позициям, где между линиями стоит «почтовый ящик»; в нем лежат свежий номер немецкой газеты «Русский вестник» и предложения обмена.

Все тихо. Не слышно ни единого выстрела. На прошлой неделе полковой комитет вынес резолюцию против стрельбы, даже против стрельбы на дальние дистанции; необходимые расстояния велено определять по карте. Подполковник артиллерии — член комитета — всецело одобрил эту резолюцию. Когда вчера командир полевой батареи открыл огонь по новому вражескому окопу, наша пехота открыла ружейный огонь по нашему наблюдательному пункту и ранила телефониста. Ночью пехота разожгла костер на позиции, строившейся для прибывшей тяжелой батареи.

Девять часов утра. Первая рота постепенно начинает пробуждаться. Окопы невероятно загрязнены, в узких хода сообщения и в окопах второй линии воздух густой и спёртый. Бруствер осыпается. Никто не утруждает себя его починкой — никому не хочется, да и людей в роте недостаточно. Велика доля дезертиров; более пятидесяти человек отпущено. Старослужащие демобилизованы, другие отправились в отпуск своим волеизъявлением по решению комитета. Третьи же избраны членами многочисленных комитетов или разъехались делегатами; так, некоторое время назад дивизия отправила многочисленную делегацию к «товарищу» Керенскому, чтобы проверить, действительно ли он отдал приказ о наступлении. Наконец, угрозами и насилием солдаты запугали полковых врачей до того, что те стали выдавать медицинские свидетельства даже «абсолютно здоровым».

В окопах часы тянутся медленно и томительно, в скуке и праздности. В одном углу играют в карты, в другом вернувшийся из отпуска солдат лениво и апатично рассказывает какую-то историю; воздух полон сквернословия. Кто-то читает вслух из «Русского вестника» следующее:

«Англичане хотят, чтобы русские пролили последнюю каплю своей крови во имя пущей славы Англии, которая ищет во всем выгоды... Дорогие солдаты, вы должны знать, что Россия заключила бы мир давным-давно, если бы Англия ей не мешала... Мы должны отвернуться от нее — того требует русский народ, такова его священная воля».

Кто-то выругивается.

«Чего вы мира не хотите? Они мир заключают, сволочи; а мы здесь подохнем, свободы не увидав!»

По окопам шел ротный командир поручик Альбов. Он обратился к группам солдат несколько нерешительно и просительно:

«Товарищи, принимайтесь скорее за работу. За три дня мы не проложили ни единого хода сообщения к передовой линии».

Картежники даже не оглянулись; кто-то негромко бросил: «Ладно». Читавший газету встал и непринужденно доложил:

«Рота копать не желает, потому что это будет подготовка к наступлению, а комитет постановил...»

«Послушайте, вы же ничего в этом не понимаете, к тому же зачем вы говорите за всю роту? Даже если мы останемся в обороне, в случае тревоги мы погибли; вся рота не сможет выбраться на огневую линию по единственному окопу».

Сказав это, он махнул рукой от отчаяния и пошел дальше. Положение было безнадежным. Каждый раз, когда он пытался поговорить с ними запросто и по-дружески, они слушали его внимательно; им нравилось с ним беседовать, и в целом его рота относилась к нему на свой лад благосклонно. Но он чувствовал, что между ним и ими выросла стена, о которую разбивались все его благие порывы. Он потерял путь к их душам — потерял в непроходимых дебрях темноты, грубости и той волны недоверия и подозрительности, что захлестнула солдат. Едва ли он подбирал не те слова или не умел выразить то, что думал. Вряд ли. Но незадолго до войны, когда он был студентом и увлекался народным движением, он ходил по деревням и фабрикам и находил «настоящие слова», понятные и ясные для всех. Главное же — какими словами можно подвигнуть людей идти навстречу смерти, когда все их чувства заслонены одним-единственным чувством: самосохранения?

Ход его мыслей прервало внезапное появление полкового командира.

«Что за черт! Дежурный не выходит. Люди не одеты. Грязь и смрад. Чем вы занимаетесь, поручик?»

Седой полковник бросил на солдат суровый взгляд, невольно произведший на них впечатление. Все они встали. Он заглянул в амбразуру и, отпрянув, нервно спросил:

«Что это такое?»

На зеленом поле посреди колючей проволоки происходил настоящий базар. Группа немцев и наших солдат занимались меновой торговлей водкой, табаком, салом, хлебом. Немдалеко на траве полулежал немецкий офицер — краснолицый, дюжий, с надменным выражением лица — и беседовал с солдатом по фамилии Соловейчик; и, как ни странно, фамильярный и наглый Соловейчик стоял перед поручиком навытяжку.

Полковник оттолкнул наблюдателя и, взяв у него винтовку, просунул ее в амбразуру. Среди солдат пронесся ропот. Они стали просить его не стрелять. Один из них полушепотом, словно сам с собой, заметил:

«Это провокация».

Побагровев от ярости, полковник на мгновение обернулся к нему и прикрикнул:

«Молчать!»

Все умолкли и прильнули к амбразуре. Грянул выстрел, и германский офицер судорожно вытянулся и затих; из его головы сочилась кровь. Торгующиеся солдаты бросились врассыпную.

Полковник бросил винтовку и, процедив сквозь зубы «Мерзавцы!», зашагал дальше по окопам. «Перемирие» было нарушено.

Поручик ушел в свою землянку. На сердце было тяжело и пусто. Его угнетало осознание своей ненужности и бесполезности в этой нелепой обстановке, извращавшей весь смысл того служения родине, которое одно оправдывало все его тяготы и близкую, возможно, смерть. Он бросился на кровать, где пролежал час, два часа, стараясь ни о чем не думать, забыться.

Но из-за глиняной перегородки, где располагалось укрытие, доносился чей-то приглушенный голос, словно обволакивавший его мозг липким туманом:

«Им-то хорошо, сволочам. Получают свои сто сорок рублей чистыми в месяц, а мы — какая щедрость — семь с половиной. Погодите, придет и наш черед».

Молчание.

«Слыно, у нас в Харьковской губернии землю делят. Добраться бы только до дому».

В дверь постучали. Вошел фельдфебель.

«Ваше благородие (так он всегда обращался к ротному командиру в отсутствие свидетелей), рота серчает и грозится уйти с позиции, ежели ее сейчас же не сменят. Второй батальон должен был сменить нас в пять часов, а его все нет. Нельзя ли позвонить?»

«Никуда они не уйдут. Ладно, я наведу справки; но все равно теперь уже поздно. После утреннего инцидента немцы не позволят смениться днем».

«Позволят. Члены комитета уже в курсе. Я думаю, — он понизил голос, — Соловейчик успел смотаться и все объяснить. Поговаривают, немцы обещали закрыть на это глаза при условии, что в следующий раз, как полковник заявится в окопы, мы им дадим знать, а они бросят бомбу. Вы бы доложили, а то мало ли что?»

«Хорошо».

Фельдфебель собирался уходить. Поручик остановил его.

«Плохи дела, Петрович. Не доверяют они нам».

«Бог весть, кому они доверяют; вот на прошлой неделе в шестой роте фельдфебеля сами выбрали, а теперь измываются над ним — слова сказать не дают».

«Что же будет дальше?»

Фельдфебель покраснел и тихо промолвил:

«Тогда Соловейчики нами командовать станут, а мы пред ними станем, скажем так, бессловесными тварями — вот как оно будет, ваше благородие».

Наконец подошла смена. В землянку вошел капитан Буравин, командир пятой роты. Альбов предложил показать ему участок и объяснить расположение противника.

«Очень хорошо, хотя это и неважно, потому что ротой командую уже не я — мне объявлен бойкот».

«Как?»

«Да вот так. Они выбрали командиром роты моего младшего офицера, прапорщика, а меня разжаловали как сторонника старого режима за то, видите ли, что я устраивал строевые занятия дважды в день — вы же знаете, маршевые пополнения приходят сюда абсолютно неподготовленными. Причем прапорщик первый же и голосовал за мое смещение. „Хватит, мол, нас эксплуатировать, — заявил он. — Теперь мы свободны. Надо всех вычистить, начиная с верхушки. Молодой человек справится с ротой не хуже, лишь бы он был истинным демократом и стоял за солдатскую свободу“. Я бы ушел, но полковник наотрез отказался меня отпустить и запрещает сдавать роту. Вот теперь, видите, у нас два командира. Я вытерпел это положение пять дней. Послушай, Альбов, ты ведь не спешишь? Ну и отлично, давай посидим, поболтаем. На душе тошно. Альбов, ты еще не думал о самоубийстве?»

«Пока нет».

Буравин поднялся на ноги.

«Пойми меня, они осквернили мою душу, оскорбили мое человеческое достоинство, и теперь каждый день, каждый час, в каждом слове, взгляде или жестах чувствуется постоянное оскорбление. Что я им сделал? Я в армии восемь лет; у меня нет семьи, ни кола ни двора. Всё это я нашел в полку, в своем родном полку. Меня дважды тяжело ранило, и я, не долечившись, рвался обратно в полк — вот так! И я любил солдата — мне самому стыдно об этом говорить, но они-то должны помнить, как я не раз вы ползал за колючую проволоку вытаскивать раненых. А теперь! Ну да, я чту полковое знамя и ненавижу их малиновые тряпки. Я принимаю революцию. Но мне Россия бесконечно дороже революции. Все эти комитеты и митинги, весь этот наносный сор, который нанесло в армию, я органически не в состоянии проглотить и переварить. Но я же никому не мешаю, никому об этом не говорю, никого ни в чем не убеждаю. Скорей бы уж закончилась война — пошел бы тогда камни на шоссе дробить, только бы не оставаться в армии, демократизированной подобным образом. Возьми моего прапорщика: он обсуждает с ними всё — национализацию, социализацию, рабочий контроль. А я не могу — у меня никогда не было времени это изучать, и признаюсь, я никогда этим не интересовался. Помнишь, как армейский командующий приезжал сюда и перед толпой солдат заявлял: „Не называйте меня генералом, зовите просто товарищем Георгием“. Ну а я не могу так; да к тому же мне все равно не поверят. Вот я и молчу. Но они все понимают и отплачивают мне. И знаешь, при всей их темноте, какие они тонкие психологи! Умеют найти место, куда больнее всего жалить. Вот вчера, например...»

Он наклонился к уху Альбова и продолжил шепотом:

«Я вернулся из собрания офицеров. В моей палатке, у изголовья кровати, висит фотография — ну, просто дорогая память. Так на ней изобразили гадость!»

Буравин встал и отер лоб платком.

«Ну, пойдем осмотрим позиции. Дай бог, стоять недолго придется. Никто в роте не хочет ходить в разведку. Сам хожу каждую ночь; иногда находится доброволец — в нем жилка охотника. Если что случится, Альбов, сделай милость, проследи, чтобы пакетик — он у меня в сумке — был отправлен по назначению».

Рота, не дожидаясь окончания смены, беспорядочно побрела прочь. Альбов поплелся следом.

Ход сообщения выводил в широкую лощину. Подобно гигантскому муравейнику, полковой бивак раскинулся рядами землянок, палаток, дымящихся походных кухонь и коновязей. Когда-то они были тщательно замаскированы искусственными насаждениями, которые теперь засохли, облетели и представляли собой лишь голые шесты. На открытой лужайке то тут, то там занимались строевой подготовкой солдаты — вяло, лениво, словно создавая видимость какой-то работы; в конце концов, совсем ничего не делать было бы неловко. Офицеров вокруг было мало: хорошим надоело то балаганное представление, в которое превратилась настоящая работа, а плохие получали нравственное оправдание для своей лени и праздности. Вдали по дороге к штабу полка двигалось нечто среднее между толпой и колонной с красными флагами. Впереди несли огромное полотнище с белыми буквами, видимыми издалека: «Долой войну!»

Той шла маршевая рота. Поредевшее оцепление солдат, занимавшихся на лужайке строевой подготовкой, по команде словно сорвалось с мест и бросилось к колонне.

«Эй, земляки! Из какой губернии?»

Завязался оживленный разговор на привычные больные темы: как обстоят дела с землей, скоро ли заключат мир? Немалый интерес проявили и к вопросу о том, не прихватили ли они с собой самогонки, поскольку «собственная полковая», изготавливавшаяся в немалых количествах на «винокурне» третьего батальона, отличалась крайней гадостью и вызывала тяжелые недомогания.

Альбов направился в офицерское собрание. Офицеры собирались к обеду. Куда девались прежнее оживление, дружеские беседы, здоровый смех и потоки воспоминаний о бурной, тяжелой, но славной боевой жизни! Воспоминания поблекли, мечты улетучились, и суровая действительность придавила их всех своей тяжестью.

Говорили вполголоса, порой прерываясь или выражаясь обиняками: денщики могли донести, да и в собственной среде появились новые лица. Не так давно полковой комитет по доносу денщика судил офицера полка, носившего Георгиевский крест и обязанного полку одной из славнейших побед. Тот подполковник обмолвился какими-то словами о «мятежных рабах». И хотя было доказано, что это не его слова и что он лишь процитировал речь товарища Керенского, комитет «выразил ему порицание»; ему пришлось покинуть полк.

Сильно изменился и офицерский состав. От первоначального кадра осталось человек по два-три. Одни погибли, другие были покалечены, третьи же, заслужив «недоверие», скитались по фронту, обивая пороги штабов, вступая в ударные батальоны, устраиваясь в тыловые учреждения, в то время как наиболее слабые духом просто уехали по домам. Армия перестала нуждаться в носителях традиций своих частей, своей бывшей славы — тех старых буржуазных предрассудков, которые были сметены в пыль революционным творческим порывом.

Все в полку уже знали о том, что произошло утром в роте Альбова. Его расспрашивали о подробностях. Сидевший рядом подполковник покачал головой.

— Молодчина, наш старик! В Пятой роте тоже кое-что было. Но боюсь, кончится это плохо. Слышали, что сделали с командиром Дубовского полка за то, что он отказался утвердить выбранного ротного командира и посадил под арест трех агитаторов? Его распяли. Да, братцы! Прибили к дереву и стали по очереди втыкать в него штыки, отрезать уши, нос, пальцы.

Он схватился руками за голову.

— Боже мой! Откуда у этих людей столько жестокости, столько низости?

На другом конце стола прапорщики вели разговор на эту вечно щекотливую тему — куда бы сбежать.

— Вы подали заявление о зачислении в Революционный батальон?

— Нет, не стоит. Кажется, он формируется под наблюдением Исполнительного комитета, с комитетами, выборами и «революционной» дисциплиной. Мне это не подходит.

— Говорят, ударные части формируются в армии Корнилова, а также в Минске. Это было бы неплохо...

— Я подал заявление о переводе в нашу стрелковую бригаду во Франции. Только не знаю, что делать с языком.

— Увы, братец, вы опоздали, — заметил подполковник с другого конца стола. — Правительство давно отправило туда «товарищей-эмигрантов» просвещать умы. И теперь наши бригады где-то на юге Франции находятся в положении чуть ли не военнопленных или штрафных батальонов.

Впрочем, все понимали, что эти разговоры носят чисто платонический характер ввиду безысходности положения, из которого не было выхода. Это было лишь слабым подобием мечты, как чеховские «Три сестры» некогда мечтали о Москве. Мечты о столь чудесном месте, где человеческое достоинство не топчут ежедневно в грязь, где можно жить спокойно и умереть с честью, без насилия и без оскорбления своей службы. Такая малость.

— Митька, хлеба! — пробасил мощный бас поручика Ясного.

Он был весьма колоритной фигурой, этот Ясный. Высокий и крепкий, с копной волос и медно-рыжей бородой, он являлся настоящим воплощением силы и мужества земли. Имея четыре Георгиевских креста, он был произведен из фельдфебелей за боевые отличия. К новой обстановке он совершенно не приспосабливался, говорил «леворуция» вместо «революция» и «миттинг» вместо «митинг», и не мог примириться с новым порядком. Несомненные «демократические» взгляды Ясного, его прямота и искренность создали ему исключительно привилегированное положение в полку. Не пользуясь никаким особым влиянием, он тем не менее мог грубо, резко, иной раз с матерщиной осуждать и людей, и идеи, которые ревностно охранялись и почитались полковой «революционной демократией». Солдаты сердились, но терпели его.

— Хлеба нет, говорю.

Офицеры, погруженные в свои мысли и разговор, даже не заметили, что съели суп без хлеба.

— Хлеба сегодня не будет, — ответил официант.

— Что это значит? Зовите каптенармуса.

Каптенармус пришел и принялся растерянно оправдываться: еще утром он подал требование на два пуда хлеба. Начальник продовольственной части написал на нем резолюцию «выдать», но писец Федотов, член продовольственного комитета, в свою очередь наложил резолюцию «не выдавать». Вот склад и отказался выдавать хлеб.

Никто не возражал, до того мучительно стыдно было всем и за каптенармуса, и за те глубины пошлости, которые внезапно ворвались в их жизнь и затопили ее серой, грязной слизью. Лишь густой бас Ясного отчетливо разнесся под сводами столовой:

— Свиньи!

Альбов только собирался вздремнуть после обеда, как полог его палатки приподнялся, и в отверстии показалась лысая голова начальника продовольственной части — тихого, пожилого полковника, вернувшегося в армию из отставки.