«Русская смута. Воспоминания: военные, общественные и политические»

Пилаты! Они умыли руки в отношении создания собственного кредо. Ибо их слова зафиксированы в протоколе закрытого заседания Временного правительства, главнокомандующих и Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов от 4 мая 1917 года:

Церетели: Вы, возможно, поняли бы Приказ № 1, если бы знали обстановку, в которой он издавался. Мы столкнулись с неорганизованной толпой и должны были организовывать.

Скобелев: Я считаю необходимым пояснить обстановку, в которой был издан Приказ № 1. Среди войск, свергнувших старый режим, командный состав не присоединился к восставшим. Чтобы лишить последних значения, мы были вынуждены издать Приказ № 1. У нас были внутренние опасения насчет отношения фронта к революции. Поступали определенные указания, которые вызывали наше недоверие. Сегодня мы убедились, что это недоверие было вполне обоснованным.

Член Совета Иосиф Гольденберг, редактор «Новой жизни», высказался еще откровеннее. Он говорил французскому журналисту Клоду Ане (Клод Ане, «Русская революция»): «Приказ № 1 был не ошибкой, а необходимостью. Он составлен не Соколовым. Он выражает единую волю Совета. В день, когда мы «делали революцию», мы понимали, что если мы не расчленим старую армию, она раздавит революцию. Нам приходилось выбирать между армией и революцией. Мы не колеблясь выбрали последнюю, и, смею вас уверить, мы были правы».

Приказ № 1 быстро и повсеместно распространился по всему фронту и в тылу, потому что идеи, которые он олицетворял, годами зрели как в трущобах Петрограда, так и в отдаленных уголках империи вроде Владивостока. Их проповедовали все местные армейские демагоги, и их повторяли все депутаты, в огромном количестве посещавшие фронт со снабженными охранными грамотами мандатами от Совета.

Солдатская масса была взбудоражена. Движение началось в тылу, всегда более подверженном разложению, чем фронт, — среди полуграмотных канцеляристов, фельдшеров и технических команд. В конце марта в наших частях нарушения дисциплины стали лишь учащаться. Командующий 4-й армией каждый час ожидал ареста в своем штабе разнузданными бандами тыловых рабочих команд, занятых пошивом одежды, готовкой, сапожным делом и т. д.

Наконец был получен текст присяги на верность Российскому государству. Идея верховной власти выражалась в следующих словах: «Клянусь повиноваться Временному правительству, ныне возглавляющему Российское государство, впредь до выражения народной воли посредством Учредительного собрания». Присяга была принята войсками повсеместно без каких-либо эксцессов, но идиллические надежды начальства не оправдались. Подъема духа не произошло, а взбудораженные умы не успокоились. Могу привести два характерных эпизода. Командир одного из корпусов на Румынском фронте скончался от разрыва сердца прямо во время церемонии. Граф Келлер заявил, что не станет принуждать свой корпус к присяге, поскольку не понимает сущности и законных оснований верховной власти Временного правительства. (Отвечая на вопрос из толпы о том, кто избрал Временное правительство, Милюков ответил: «Мы избраны русской революцией»). Граф Келлер говорил, что не понимает, как можно присягать Львову, Керенскому и прочим лицам, которых могут сместить или которые сами могут сложить полномочия. Была ли присяга фикцией? Я думаю, что не только для монархистов, но и для многих людей, не считавших присягу простой формальностью, это в любом случае стало великой моральной драмой, которую было тяжело пережить. Это была тяжелая жертва во имя спасения страны и сохранения армии...

В середине мая меня вызвали на совещание в штаб главнокомандующего армиями 4-го фронта. Там была зачитана длинная телеграмма от генерала Алексеева, пропитанная мрачнейшим пессимизмом и повествовавшая о крушении административного аппарата и армии. Он описывал демагогическую деятельность Совета, подавлявшего волю и совесть Временного правительства, полную беспомощность последнего и вмешательство обоих в управление армией.

В целях противодействия разложению армии предполагалось отправить на фронт для пропагандистской работы членов Думы и Совета, обладавших определенным государственным опытом...

Эта телеграмма произвела на всех нас одинаковое впечатление: Ставка перестала быть высшим органом управления в армии. И тем не менее суровое предупреждение и протест со стороны высшего командования, поддержанные армией, которая в первые две недели еще сохраняла дисциплину и повиновение, могли бы, пожалуй, поставить переоценивший свое значение Совет на подобающее ему место, предотвратить «демократизацию» армии и оказать соответствующее влияние на весь ход политических событий, хотя и не нося при этом никакого контрреволюционного или военно-диктаторского характера. Лояльность высшего командного состава и полное отсутствие с его стороны активного сопротивления разрушительной политике Петрограда превзошли все ожидания революционной демократии.

Движение Корнилова запоздало.

Мы составили ответ, в котором предлагали суровые меры против вмешательства в сферу военного управления. 18 марта я получил приказ немедленно выехать в Петроград и явиться к военному министру. Я выехал в ту же ночь и с помощью сложной системы повозок, автомобилей и железнодорожных вагонов прибыл в столицу после пятидневного путешествия. По дороге я проследовал через штабы генералов Лечицкого, Каледина и Брусилова. Я встретил много офицеров и много солдат, связанных с армией. Всюду я слышал одну и ту же горькую жалобу и одну и ту же просьбу:

— Скажите им, что они губят армию.

Полученный мной вызов не содержал указаний на цель моей поездки. Я находился в полном неведении и строил всевозможные догадки. В Киеве меня поразил крик пробегавшего мимо разносчика газет. Он кричал: «Последние новости. Генерал Деникин назначен начальником штаба Верховного главнокомандующего».

ГЛАВА VII. Впечатления от Петрограда в конце марта 1917 года.

Перед своим отречением император подписал два указа — о назначении князя Львова председателем Совета министров и великого князя Николая Николаевича Верховным главнокомандующим. «Ввиду общего настроения в отношении династии Романовых», как писали официальные петроградские газеты, а на самом деле из страха перед попыткой Совета совершить военный государственный переворот, великому князю Николаю Николаевичу 9 марта было сообщено Временным правительством о нежелательности его пребывания в должности Верховного главнокомандующего. Князь Львов писал: «Создавшееся положение делает вашу отставку императивной. Общественное мнение определенно и решительно выступает против того, чтобы какие-либо члены Дома Романовых занимали государственные посты. Временное правительство не имеет права игнорировать голос народа, ибо такое игнорирование может повлечь за собой серьезные осложнения. Временное правительство убеждено, что во благо родины вы подчинитесь этой необходимости и сложите полномочия до возвращения в Ставку». Это письмо застало великого князя, когда он уже прибыл в Ставку. Глубоко оскорбленный, он немедленно передал дела генералу Алексееву и ответил правительству: «Я рад еще раз доказать свою любовь к родине, в которой Россия доселе никогда не сомневалась...»

Тогда возник очень серьезный вопрос о том, кто должен стать его преемником. В Ставке царило великое волнение, циркулировали всевозможные слухи, но в день моего проезда через Могилев ничего определенного не знали. 23-го числа я явился к военному министру Гучкову, с которым прежде никогда не встречался. Он сообщил мне, что правительство решило назначить генерала Алексеева на пост Верховного главнокомандующего. Сначала мнения расходились. Родзянко и другие были против Алексеева; Родзянко предлагал Брусилова, но теперь выбор окончательно пал на Алексеева. Правительство видело в нем человека мягкого нрава и считало необходимым усилить Верховное главнокомандование боевым генералом в качестве начальника штаба. Я был выбран при условии, что генерал Клембовский, бывший тогда помощником Алексеева, останется временно во главе управления, пока я не ознакомлюсь с работой. Отчасти я был подготовлен к этому предложению газетными заметками в киевской прессе. Тем не менее я испытал некоторое волнение и предчувствовал огромный объем работы, сваливавшейся на меня столь неожиданно, и колоссальную моральную ответственность, неотделимую от такого назначения. Пространно и совершенно искренне я приводил доводы против этого назначения. Я говорил, что вся моя служба прошла среди солдат и в боевых штабах, что во время войны я командовал дивизией и армейским корпусом и очень хочу продолжать эту работу на фронте. Я говорил, что никогда не занимался вопросами политики, национальной обороны или управления в столь колоссальном масштабе. Кроме того, в этом назначении была неприятная сторона. Оказывается, Гучков совершенно откровенно объяснил Алексееву причины моего назначения от имени Временного правительства и придал делу характер ультиматума. Таким образом, возникло серьезное осложнение. Верховному главнокомандующему навязывали начальника штаба, причем по мотивам, не слишком лестным для последнего. Однако мои аргументы не возымели действия. Мне удалось добиться отсрочки и возможности обсудить этот вопрос с генералом Алексеевым перед принятием окончательного решения. В кабинете военного министра я встретил своего коллегу генерала Крымова, и мы оба присутствовали при том, как помощники министра докладывали о неинтересных текущих делах. Затем мы ушли в соседнюю комнату и начали откровенно беседовать.

— Ради Бога, — сказал Крымов, — не отказывайтесь от назначения. Это абсолютно необходимо.

Он поделился со мной своими впечатлениями отрывистыми фразами на своем собственном, несколько грубоватом языке, но со всей своей обычной искренностью. Он прибыл 14 марта по вызову Гучкова, с которым состоял в дружеских отношениях, и они работали вместе. Ему предлагали несколько видных постов, он просил времени осмотреться, а затем от всех отказался. «Я увидел, что мне нечего делать в Петрограде, и мне все это претило». Ему особенно не нравились люди, окружавшие Гучкова.

— Я оставляю полковника Генерального штаба Самарина в качестве офицера связи. Будет по крайней мере один живой человек.

По иронии судьбы тот самый офицер, которому Крымов так доверял, впоследствии сыграл роковую роль, будучи косвенной причиной самоубийства генерала... Крымов крайне пессимистично оценивал политическую ситуацию:

— Из этого все равно ничего не выйдет. Как можно вести дело, когда Совет и распущенная солдатчина держат правительство связанным по рукам и ногам? Я предлагал очистить Петроград в два дня с одной дивизией; но, конечно, не обойтись без кровопролития. «Ни за что на свете», — сказали они. Гучков отказался. Князь Львов с отчаянием в голосе воскликнул: «О! поднялся бы такой шум!» Дальше будет только хуже. На днях я вернуюсь в свой армейский корпус. Я не могу позволить себе терять связь с войсками, так как именно на них я возлагаю все свои надежды. Мой корпус поддерживает полный порядок, и, быть может, мне удастся сохранить этот дух.

Я не видел Петрограда четыре года. Впечатление, производимое столицей, было тяжелым и странным... Прежде всего, отель «Астория», где я остановился, был разгромлен. В вестибюле дежурил караул из грубых и недисциплинированных матросов гвардии. Улицы были запружены народом, но грязны и заполнены новыми хозяевами положения в шинелях цвета хаки. Далекие от страданий фронта, они «углубляли и спасали» революцию. От кого? Я много читал об энтузиазме в Петрограде, но не нашел его. Его нигде не было видно. Министры и правители были бледны, изнурены бессонными ночами и бесконечными речами на митингах и советах, обращениями к различным делегациям и толпе. Их возбуждение было искусственным, их красноречие пестрело звучными фразами и банальностями, от которых сами ораторы, надо полагать, до смерти устали. В глубине души они испытывали глубокую тревогу. Никакая практическая работа не велась; по сути, у министров не было времени сосредоточиться на текущих государственных делах в своих ведомствах. Старая бюрократическая машина, скрипя и стоня, продолжала работать кое-как. Старые колеса все еще вращались, в то время как к ним прилаживали новую рукоятку.

Офицеры регулярной армии чувствовали себя пасынками революции и не могли найти правильный тон в обращении с нижними чинами. Среди высших чинов, и особенно офицеров Генерального штаба, уже стал появляться новый тип карьериста и демагога. Эти люди играли на слабостях Совета и нового правящего класса рабочих и солдат, льстили инстинктам толпы, завоевывая тем самым ее доверие и прокладывая новые пути для себя и своей карьеры на фоне революционной смуты. Должен однако признать, что в те дни военные круги проявили достаточную твердость вопреки всем усилиям их развалить, и семенам деморализации не дали разрастись. Люди описанного типа — такие как молодой помощник военного министра Керенский, а также генералы Брусилов, Черемисов, Бонч-Бруевич, Верховский, адмирал Максимов и другие — не смогли укрепить свое влияние и положение среди офицерства.

Петроградский обыватель в широком смысле слова вовсе не был охвачен энтузиазмом. Первоначальный подъем иссяк, сменившись тревогой и нерешительностью.

Заслуживает внимания еще одна черта петроградской жизни. Люди перестали быть самими собой. Большинство из них словно играли роль, вместо того чтобы жить жизнью, вдохновленной новым дыханием революции. Так было даже на заседаниях Временного правительства, где обсуждения не отличались полной искренностью, как мне рассказывали, из-за присутствия Керенского — «заложника демократии». Тактические соображения, осторожность, партийность, карьеризм, инстинкт самосохранения, нервозность и различные другие хорошие и дурные чувства заставляли людей надевать шоры и разгуливать в этих шорах в качестве апологетов или по крайней мере пассивных свидетелей «завоеваний революции». Завоеваний, которые явно отдавали смердящим тлением. Отсюда фальшивый пафос бесконечных речей и митингов; отсюда эти кажущиеся странными противоречия: князь Львов, заявляющий в публичной речи: «Процесс великой русской революции еще не завершен, но с каждым днем крепнет наша вера в неисчерпаемые творческие силы русского народа, в его государственную мудрость и величие его души...» — и тот же князь Львов, горько жалующийся Алексееву на невыносимые условия, в которых работает Временное правительство из-за бурного роста демагогии в Совете и в стране; Керенский, проповедник идеи солдатских комитетов, и тот же Керенский, сидящий в вагоне поезда и нервно шепчущий адъютанту: «Пошлите эти п... комитеты к ч...»; Чхеидзе и Скобелев, горячо отстаивающие полную демократизацию армии на совместном заседании Совета, правительства и главнокомандующих, и в перерыве в частной беседе признающие необходимость жесткой воинской дисциплины и собственную неспособность убедить в этой необходимости Совет...

Повторяю, даже тогда, в конце марта, в Петрограде остро чувствовалось, что звон пасхальных колоколов затянулся и что лучше было бы ударить в набат. Из всех тех, с кем мне довелось беседовать, лишь двое не питало никаких иллюзий: Крымов и Корнилов.

Я впервые встретился с Корниловым на галицийских равнинах, под Галичем, в конце августа 1914 года, когда он был назначен командиром 48-й пехотной дивизии, а я — 4-й стрелковой (Железной) бригады. С того дня в течение четырех месяцев наши войска шли вперед бок о бок в составе 14-го корпуса, ведя непрерывные, славные и тяжелые бои, громя врага, переходя Карпаты и вторгаясь в Венгрию. Из-за большой протяженности фронта мы встречались нечасто; тем не менее мы знали друг друга очень хорошо. У меня уже тогда сложилось четкое представление об основных качествах Корнилова как военачальника. Он обладал необычайной способностью обучать войска: из второсортного соединения Казанского округа он за несколько недель создал превосходную боевую дивизию. Он был решителен и чрезвычайно упорен в проведении самых сложных и даже казалось бы обреченных операций. Его личная храбрость, вызывавшая безграничное восхищение и принесшая ему огромную популярность среди войск, была поразительна. Наконец, он скрупулезно соблюдал военную этику по отношению к частям, воевавшим бок о бок с ним, и к своим боевым товарищам. Многим командирам и соединениям этого качества не хватало. После потрясающего побега Корнилова из австрийского плена, куда он попал тяжело раненным, и прикрытия отступления Брусилова из Карпат, к началу революции он командовал 25-м корпусом. Все, кто хотя бы немного знал Корнилова, чувствовали, что ему суждено сыграть видную роль в русской революции. 2-го марта Родзянко телеграфировал прямо Корнилову: «Временный комитет Государственной думы просит вас ради спасения родины принять главное командование в Петрограде и немедленно прибыть в столицу. Мы не сомневаемся, что вы не откажетесь от этого назначения и окажете тем самым неоценимую услугу родине». Такой революционный метод назначения офицера на высший пост без ведома Ставки, очевидно, произвел дурное впечатление в Ставке. Полученная в Ставке телеграмма помечена как «неврученная», но в тот же день генерал Алексеев, испросив соизволения императора, находившегося тогда в Пскове, издал приказ по армии и флоту (№ 334): «...Согласен на принятие временно высшего командования войсками Петроградского военного округа генералом Корниловым».

Я упомянул этот незначительный эпизод, чтобы объяснить несколько ненормальные отношения между двумя видными военачальниками, которые возникли из-за неоднократных мелких личных трений.

Я беседовал с Корниловым за обедом в доме военного министра. Это был единственный момент отдыха, который он мог выкроить за весь день. Уставший, мрачный и несколько пессимистично настроенный, Корнилов подробно обсуждал положение петроградского гарнизона и свои взаимоотношения с Советом. Культ героя, окружавший его в армии, поблек в нездоровой атмосфере столицы среди деморализованных войск. Они митинговали, дезертировали, занимались мелкой торговлей в лавках и на улице, служили швейцарами и личной охраной частных лиц, участвовали в грабежах и незаконных обысках, но не служили. Боевому генералу было трудно понять их психологию. Ему часто удавалось с помощью личной смелости, пренебрежения к опасности и острого, яркого слова держать в узде толпу, ибо именно этим стали воинские части. Однако бывали случаи, когда войска не выходили из казарм встречать главнокомандующего, когда его свистели и когда с его автомобиля сорвали георгиевский флаг (Финляндский гвардейский полк).

Описание политической ситуации, данное Корниловым, совпадало с оценкой Крымова: бессилие правительства и неизбежность суровой чистки Петрограда. В одном они расходились: Корнилов упорно цеплялся за надежду, что ему все же удастся завоевать авторитет у большинства петроградского гарнизона. Как известно, этой надежде не суждено было сбыться.

ГЛАВА VIII. Ставка: ее роль и положение.

25 марта я прибыл в Ставку и был немедленно принят генералом Алексеевым. Разумеется, он был обижен. — Ну что же, — сказал он, — раз таковы приказания, что поделаешь? — Снова, как и в военном министерстве, я привел ряд доводов против своего назначения, в числе которых назвал нежелание заниматься штабной работой. Я попросил генерала высказать свое мнение совершенно откровенно, без всяких условностей, как моего бывшего профессора, поскольку я и помыслить не мог о принятии назначения вопреки его воле. Алексеев говорил вежливо, сухо, уклончиво и вновь продемонстрировал свою обиду. «Размах, — сказал он, — широкий, работа трудная, необходима большая подготовка. Будем, однако, работать дружно». За свою долгую службу я никогда не попадал в такое положение и, конечно, не мог смириться с подобным отношением. — В таких условиях, — заявил я, — я категорически отказываюсь принять назначение. Чтобы избежать трений между вами и правительством, я заявлю, что это исключительно мое собственное личное решение.

Тон Алексеева мгновенно изменился. — О нет, — сказал он, — я вовсе не прошу вас отказываться. Давайте работать вместе, и я помогу вам. Кроме того, если вы чувствуете, что работа вам не по душе, нет никаких причин не принять вам командование Первой армией, где через два-три месяца освободится вакансия. Мне придется переговорить об этом с генералом Клембовским. Он, конечно, не сможет оставаться здесь моим помощником.

Генерал Алексеев.

Генерал Корнилов.

Наше расставание было не столь холодным, но прошло пару дней, а результатов не было. Я жил в железнодорожном вагоне и не ходил ни в канцелярию, ни в собрание. Поскольку я не собирался терпеть это глупое и совершенно незаслуженное положение, я готовился покинуть Петроград. 28 марта военный министр приехал в Ставку и разрубил гордиев узел. Клембовскому предложили командование армией или членство в Государственном совете. Он выбрал последнее, и 5 апреля я вступил в должность начальника штаба. Тем не менее подобный метод назначения ближайшего помощника Верховного главнокомандующего, фактически силой, не мог не оставить определенного следа. Какая-то тень словно залегла между мной и генералом Алексеевым, и она рассеялась лишь на последнем этапе его пребывания в должности. Алексеев видел в моем назначении некую опеку со стороны правительства. С самого первого момента я был вынужден противостоять Петрограду. Я служил нашему делу и старался оградить Верховного главнокомандующего — о чем он часто и не подозревал — от многих конфликтов и трений, принимая их на себя. Со временем установились дружеские отношения полного взаимного доверия, которые не прерывались до самого дня смерти Алексеева.

2 апреля генералу поступила следующая телеграмма: «Временное правительство назначило вас Верховным главнокомандующим. Оно верит, что под вашим твердым руководством армия и флот исполнят свой долг перед родиной до конца». Мое назначение было опубликовано в приказах 10 апреля.

Ставка в целом не была обласкана вниманием. В кругах революционной демократии ее считали гнездом контрреволюции, хотя такая характеристика была совершенно незаслуженной. При Алексееве велась лояльная борьба с развалом армии; при Брусилове — оппортунизм, слегка подпорченный пресмыкательством перед революционной демократией. Что касается корниловского движения, то, хотя оно и не было по своей сути контрреволюционным, оно было направлено, как мы увидим позже, на борьбу с полубольшевистскими Советами. Но даже тогда лояльность офицеров Ставки была совершенно очевидна. Лишь немногие из них приняли активное участие в корниловском движении. После упразднения поста Верховного главнокомандующего и создания новой должности верховного главнокомандующего комитетами почти все члены Ставки при Керенском и большинство из них при Крыленко продолжали выполнять текущую работу. Армия также недолюбливала Ставку — порой незаслуженно, порой справедливо, — поскольку армия не вполне понимала распределение функций между различными отраслями службы и приписывала Ставке многие недостатки в снабжении, организации, производстве в чины, наградах и т.д., тогда как эти вопросы целиком относились к ведению военного министерства и его подчиненных. Ставка всегда была несколько оторвана от армии. В сравнительно нормальных и слаженных условиях дореволюционного периода это обстоятельство не слишком вредило работе руководящего механизма; теперь же, когда армия находилась в ненормальном состоянии и была задета вихрем революции, Ставка закономерно отставала от времени.

Наконец, неизбежно возникали определенные трения между правительством и Ставкой, поскольку последняя постоянно протестовала против многих правительственных мер, оказывавших дезорганизующее влияние на армию. Никаких других серьезных причин для разногласий не было, так как ни Алексеев, ни я, ни различные отделы Ставки никогда не касались вопросов внутренней политики. Ставка была внеполитической в полном смысле этого слова и в первые месяцы революции представляла собой совершенно надежный технический аппарат в руках Временного правительства. Ставка лишь защищала высшие интересы армии и в пределах войны и армии требовала предоставления полных полномочий Верховному главнокомандующему. Могу даже сказать, что личный состав Ставки казался мне излишне бюрократизированным и чересчур погруженным в сферу чисто технических интересов; они недостаточно интересовались политическими и социальными вопросами, которые выдвинули на передний план события.

Говоря о русской стратегии в Великой войне после августа 1915 года, следует всегда помнить, что это была личная стратегия генерала Алексеева. Он один несет перед историей ответственность за ее ход, успехи и неудачи. Человек исключительной добросовестности и самоотверженности, преданный своему делу, он обладал одним серьезным недостатком: всю жизнь он выполнял чужую работу наряду со своей собственной. Так было, когда он занимал посты генерал-квартирмейстера Генерального штаба, начальника штаба Киевского округа, затем Юго-Западного фронта и, наконец, начальника штаба Верховного главнокомандующего. Никто не влиял на стратегические решения, и зачастую окончательные директивы, написанные мелким и аккуратным почерком Алексеева, неожиданно появлялись на столе генерал-квартирмейстера, чьи служебные обязанности и ответственность в этих вопросах были весьма велики. Если подобный порядок еще можно было в какой-то мере оправдать, когда пост генерал-квартирмейстера занимала серая личность, то он не имел никаких оправданий, когда того сменяли другие генерал-квартирмейстеры, такие как Лукомский или Юзефович. Эти люди не могли смириться с таким положением. Первый, как правило, выражал протест, направляя записки со своим мнением, расходившимся с планом операций. Подобные протесты, конечно, носили чисто академический характер, но служили гарантией перед судом истории. Генерал Клембовский, мой предшественник, был вынужден потребовать невмешательства в законную сферу своей компетенции в качестве условия пребывания в должности. До тех пор Алексеев руководил всеми отраслями управления. Когда эти отрасли приобрели еще больший масштаб, это оказалось практически невозможным, и мне была предоставлена полная свобода в работе, за исключением... вопросов стратегии. Алексеев снова начал рассылать от своего имени телеграммы стратегического характера, приказы и указания, смысл которых генерал-квартирмейстер и я не могли понять. Несколько раз мы втроем — генерал-квартирмейстер Юзефович, его помощник генерал Марков и я — обсуждали этот вопрос. Вспыльчивый Юзефович сильно волновался и просил назначить его командовать дивизией. «Я не могу быть писарем, — говорил он. — В Ставке нет нужды в генерал-квартирмейстере, если любой писарь может печатать инструкции на машинке». Генерал Марков и я стали подумывать об отставке. Марков заявил, что не останется ни на один день, если мы уйдем. Я наконец решил откровенно поговорить с Алексеевым. Мы оба находились под влиянием сильных эмоций. Мы расстались друзьями, но вопрос не уладили. Алексеев сказал: «Разве я не даю вам достаточной доли работы? Я вас не понимаю». Алексеев был совершенно искренне удивлен, потому что за время войны привык к режиму, который казался ему совершенно нормальным. Тогда мы втроем провели еще одно совещание. После долгого обсуждения мы решили, что план кампании на 1917 год был давно разработан, что подготовка к этой кампании зашла так далеко, что существенные изменения стали невозможны, что детали сосредоточения и распределения войск при нынешнем состоянии армии представляют собой сложный вопрос, допускающий разногласия; что мы, возможно, сумеем провести некоторые изменения плана и что, наконец, наша отставка в полном составе может пагубно отразиться на деле и подорвать положение Верховного главнокомандующего, которое и без того было далеко от стабильного. Поэтому мы решили выждать. Ждать пришлось недолго, поскольку в конце мая Алексеев покинул Ставку, и мы очень скоро последовали за ним.

Какое место занимала Ставка как военно-политический фактор революционного периода?

Значение Ставки уменьшилось. Во времена императорского режима Ставка с военной точки зрения занимала доминирующее положение. Ни одно физическое или юридическое лицо в государстве не имело права отдавать распоряжения или привлекать к ответственности Верховного главнокомандующего, и фактически этот пост занимал не царь, а Алексеев. Ни одна мера военного министерства, даже если она косвенно затрагивала интересы армии, не могла быть принята без санкции Ставки. Ставка отдавала прямые приказы военному министру и его ведомству по вопросам, касающимся обеспечения нужд армии. Голос Ставки имел определенный вес и значение в практической сфере управления на театре военных действий, хотя и без какой-либо связи с общим направлением внутренней политики. Эта власть не использовалась в достаточной мере; но в принципиальном плане она предоставляла возможность осуществлять защиту страны во взаимодействии с другими ветвями управления, которые в известной степени подчинялись ей. С началом революции эти условия кардинально изменились. Вопреки примерам истории и велениям военной науки Ставка фактически подчинилась военному министру. Это произошло не в силу каких-либо актов правительства, а просто потому, что Временное правительство соединило в себе высшую власть с исполнительной, а также в силу сочетания сильного характера Гучкова и уступчивого нрава Алексеева. Ставка больше не могла обращаться с правомочными требованиями к тем отделам военного министерства, которые занимались снабжением армии. Она вела долгую переписку и апеллировала к военному министерству. Военный министр, который теперь подписывал приказы вместо императора, оказывал сильное влияние на назначения и увольнения высшего командного состава. Эти назначения иногда производились им после консультаций с фронтами, но Ставка об этом не извещалась. Важнейшие воинские уставы, изменявшие положение войск в отношении пополнений, внутреннего распорядка и службы, издавались министерством без участия высшего командования, которое узнавало об их выходе только из прессы. Впрочем, такое участие на самом деле было бы бесполезным. Два детища поливановской комиссии — новые суды и комитеты, которые Гучков случайно попросил меня просмотреть, — были возвращены с целым рядом моих существенных возражений, и Гучков безуспешно отстаивал их перед представителями Совета. Единственным результатом стало внесение некоторых изменений в редакцию положений.

Все эти обстоятельства несомненно подрывали авторитет Ставки в глазах армии и побуждали высшее командование обращаться в более влиятельные центральные ведомства помимо Ставки, а также проявлять чрезмерную личную инициативу в вопросах первостепенной государственной и армейской важности. Так, в мае 1917 года на Северном фронте вместо положенного процента демобилизовали всех солдат допризывных возрастов, что создало серьезные трудности на других фронтах. На Юго-Западном фронте формировались украинские части. Адмирал, командовавший Балтийским флотом, приказал офицерам снять погоны и т.д.

Ставка утратила влияние и власть и больше не могла занимать командное положение административного и нравственного центра. Это произошло в самый страшный момент мировой войны, когда армия начала разлагаться и когда испытанию подвергалась не только вся сила народа, но возникла и потребность в исключительно сильной и широкой по своему значению власти. Между тем дело обстояло предельно ясно: если Алексеев и Деникин не пользовались доверием правительства и считались не соответствующими требованиям Верховного командования, их следовало сменить новыми людьми, которые пользовались бы таким доверием и были бы наделены всей полнотой власти. На самом деле смена производилась дважды. Но менялись лишь люди, а не принципы высшего командования. В сложившихся обстоятельствах, когда реальной власти никто не осуществлял, военная власть была сосредоточена ни в чьих руках. Ни начальники, пользовавшиеся репутацией преданных родине и служащих ей с исключительной самоотверженностью, вроде Алексеева, а позже «железные начальники», какими несомненно были Корнилов и считался Брусилов, ни все хамелеоны, кормившиеся из рук социалистических реформаторов армии, не обладали реальной властью.

Вся военная иерархия была потрясена до самых оснований, хотя и сохранила все атрибуты власти и привычную рутину — инструкции, которые не могли сдвинуть с места армии, приказы, которые никогда не выполнялись, приговоры судов, над которыми смеялись. Вся тяжесть гнета, идя по пути наименьшего сопротивления, обрушилась исключительно на верных своему долгу командиров, безропотно сносивших преследования как сверху, так и снизу. Правительство и военное министерство, отменив репрессии, прибегли к новому методу воздействия на массы — к воззваниям. Воззвания к народу, к армии, к казачеству, ко всем наводнили страну, призывая каждого исполнить свой долг. К сожалению, успех имели лишь те воззвания, которые льстили низменным инстинктам толпы, призывая ее пренебречь своим долгом. В результате новый лозунг породили вовсе не контрреволюция, бонапартизм или авантюризм, а стихийное стремление тех кругов, где еще превалировали идеи государственности, восстановить попранные законы войны:

«Необходимо овладеть военной властью».

Такая задача была не по душе Алексееву или Брусилову. Корнилов впоследствии попытался взять ее на себя и начал самостоятельно проводить ряд важных военных мер и предъявлять правительству ультиматумы по военным вопросам. Сначала поднимался лишь вопрос о предоставлении «полных полномочий» Верховному командованию в пределах его компетенции.

Интересно сопоставить это положение дел с командованием армиями нашего мощного противника. Людендорф, первый генерал-квартирмейстер германской армии, пишет (в «Военных воспоминаниях»): «В мирное время имперское правительство осуществляло полную власть над своими ведомствами... Когда началась война, министрам было трудно привыкнуть к тому, чтобы видеть в Ставке силу, которая в силу масштабности своей задачи была вынуждена действовать с большей решимостью по мере того, как эта решимость слабела в Берлине. О, если бы правительство могло ясно осознать эту простую истину... Правительство шло своим путем и никогда не отказывалось ни от одного из своих замыслов в угоду пожеланиям Ставки. Напротив, оно пренебрегало многим из того, что мы считали необходимым для ведения войны».

Если мы вспомним, что в марте 1918 года депутат рейхстага Гаазе более чем обоснованно заявлял, будто канцлер — не более чем ширма, прикрывающая военную партию, и что страной фактически правит Людендорф, то мы поймем степень той власти, которую германское командование считало необходимым осуществлять ради победы в мировой войне.

Я набросал общую картину Ставки такой, какой она была, когда я вступил в должность начальника штаба. Принимая во внимание все обстоятельства, я ставил перед собой две главные цели: во-первых, изо всех сил противодействовать разрушающим армию влияниям, дабы сохранить эту армию и удержать Восточный фронт в мировой борьбе; и во-вторых, укрепить права, власть и авторитет Верховного главнокомандующего. Предстояла честная борьба. В этой борьбе, длившейся всего два месяца, приняли участие все отделы Ставки.

Генерал Марков.

ГЛАВА IX. Генерал Марков.

Обязанности генерал-квартирмейстера в Ставке были многогранными и сложными. Как и в европейской армии, поэтому возникла необходимость учредить должность второго генерал-квартирмейстера. Первый ведал исключительно вопросами ведения операций. Я пригласил генерала Маркова занять этот новый пост. Его судьба была связана с моей до самой его славной гибели во главе добровольческой дивизии. Эта дивизия впоследствии с честью носила его имя, ставшее легендарным в Добровольческой армии. К началу войны он был преподавателем Академии Генерального штаба. Он отправился на войну офицером штаба у генерала Алексеева. Затем он попал в 19-ю дивизию, а в декабре 1914 года служил под моим началом в должности начальника штаба 4-й стрелковой бригады, которой я тогда командовал. Когда он прибыл в нашу бригаду, он был человеком незнакомым и неожиданным, поскольку я просил штаб армии назначить другого. Сразу же по приезде он заявил мне, что недавно перенес небольшую операцию, чувствует себя нездоровым, не может ездить верхом и не поедет на передовую. Я нахмурился, и в штабе переглянулись многозначительно. «Профессор», как мы потом часто шутливо называли его, явно не вписывался в наше общество.

Однажды я отправился со своим штабом — все верхом — к линии, где мои стрелки вели ожесточенный бой под городом Фриштяком. Противник наседал, огонь был интенсивным. Внезапно нас накрыли частые разрывы шрапнели. Мы гадали, в чем дело, а тут едет Марков — веселый, улыбающийся, открыто направляясь в карете прямо на огневую линию. «Мне надоело сидеть в помещении, вот я и приехал посмотреть, что здесь творится».

С этого дня лед был сломан, и Марков занял подобающее место в семье «Железной дивизии». Я никогда не встречал человека, который бы так любил военное дело, как Марков. Он был молод (когда он погиб летом 1918 года в бою, ему было всего 39 лет), порывист, общителен, красноречив. Он умел найти подход — и самый близкий — к любой среде: офицерам, солдатам, толпе, порой далеко не симпатичной, и вселить в них свои прямые, ясные и непреложные символы веры. Он очень быстро схватывал обстановку в бою и значительно облегчал мне работу. У Маркова была одна особенность. Он отличался совершенно исключительной прямотой, откровенностью и резкостью в нападках на тех, кто, по его мнению, проявлял недостаточно знаний, энергии или храбрости. Поэтому в период пребывания его в штабе войска относились к нему (как и в бригаде) с некоторым отчуждением, а порой даже с нетерпимостью (как в ростовский период Добровольческой армии). Однако стоило Маркову оказаться в дивизии, как отношение к нему менялось на любовь со стороны стрелков и даже на энтузиазм со стороны добровольцев. У армии была своя психология. Она не терпела резкости и упреков от Маркова — штабного офицера. Но когда их Марков, в своем привычном коротком полушубке, с фуражкой на затылке, размахивая неизменным хлыстиком, находился на стрелковой цепи под сильным огнем противника, он мог бушевать сколько угодно, мог кричать и ругаться — его слова вызывали подчас скорбь, подчас веселье, но неизменно рождали искреннее желание быть достойным его похвалы. Я вспоминаю тяжелые дни, выпавшие на долю бригады в феврале 1915 года. Бригада была выдвинута вперед, ее охватывал полукруг занятых неприятелем высот, откуда противник вел по нам снайперский огонь. Положение было невыносимым, потери — тяжелыми, и удерживать нас на этой линии не было никакого смысла. Но 14-я пехотная дивизия, стоявшая рядом с нами, донесла в штаб армии: «У нас кровь стынет в жилах при мысли об оставлении позиции и необходимости впоследствии снова атаковать высоты, уже стоившие нам рек крови». Я остался. Однако дело обстояло настолько серьезно, что требовалось быть в тесном контакте с войсками. Я перенес полевой штаб на позицию. Граф Келлер, командовавший нашим участком, пропутешествовав одиннадцать часов по глубокой грязи и горным тропам, прибыл в этот момент и немного передохнул.

— Давайте теперь съездим на линию.

Мы рассмеялись.

— Как же мы съездим? Не соблаговолите ли выйти к крыльцу, если вражеские пулеметы позволят?

Граф Келлер уехал, твердо решив вытащить бригаду из западни. Бригада таяла. В тылу оставался всего один хлипкий мост через Сан. Мы были во власти судьбы. Набухнет ли горный поток? Если да, то мост снесет, и наш отход будет отрезан. В этот трудный момент командир 13-го стрелкового полка был тяжело ранен снайпером при выходе из дома, где располагался штаб. Поскольку все офицеры его ранга были убиты, заменить его было некем. Я мрачно шагал из угла в угол по маленькой хате. Марков поднялся.

— Отдайте мне 13-й полк, ватерлиния...

— Разумеется, с удовольствием.

Я уже думал об этом. Но я не решался предложить это Маркову, опасаясь, будто он подумает, что я намерен удалить его из штаба. Впоследствии Марков со своим полком шел от одной победы к другой. Он уже заслужил Георгиевский крест и Георгиевское оружие, но Ставка в течение девяти месяцев не утверждала его в должности, поскольку он не выслужил установленного срока выслуги лет.

Я вспоминаю дни тяжелого галицийского отступления, когда за армией двигалась валом обезумевшая толпа крестьян с женщинами, детьми, скотом и подводами, сжигая свои села и дома... Марков находился в арьергарде, и ему было приказано немедленно взорвать мост, у которого остановилась эта людская лавина. Однако им овладело сострадание к страданиям людей, и в течение шести часов он отстаивал мост с риском быть отрезанным, пока по нему не прошла последняя подвода беженцев.

Его жизнь была вечным пламенным порывом. Однажды я потерял всякую надежду увидеть его снова. В начале сентября 1915 года, во время Луцкой операции, в которой наша дивизия так отличилась, между Олыкой и Клеванем левая колонна под командованием Маркова прорвала австрийскую линию и исчезла. Австрийцы затянули прорыв. Днем никаких вестей не было, наступила ночь. Я тревожился за судьбу 13-го полка и поскакал на высокий склон, вглядываясь в титшину молчаливой дали в расположение неприятельской стрелковой цепи. Вдруг издалека, из густого леса, глубоко из тыла австрийцев донеслись радостные звуки полкового марша 13-го полка. Какое это было облегчение!

— Я попал в такой переплет, — рассказывал потом Марков, — что сам черт не смог бы разобрать, где мои стрелки, а где австрийцы. Я решил приободрить своих людей и собрать их, заставив оркестр заиграть.

Колонка Маркова разгромила врага, захватила две тысячи пленных и орудие и обратила австрийцев в беспорядочное бегство по направлению к Луцку.

В своем порыве он порой бросался из одной крайности в другую, но, как только дела принимали по-настоящему отчаянный оборот, он немедленно обретал самообладание. В октябре 1915 года 4-я стрелковая дивизия проводила знаменитую Чарторыйскую операцию, прорвав фронт шириной около двенадцати миль и глубиной более пятнадцати. Брусилов, не имея резервов, колебался перебрасывать войска с другого фронта, чтобы развить этот успех. Время было упущено. Немцы подтянули резервы и атаковали меня со всех сторон. Обстановка была тяжелой. Марков с передовой передал по телефону: «Положение своеобразное. Я воюю на все четыре стороны света. Так трудно, что даже ужасно весело». Лишь однажды я видел его в состоянии полного упадка духа, когда весной 1915 года под Перемышлем он выводил с позиций остатки своих рот. Он был забрызган кровью командира 14-го полка, стоявшего рядом, которому снарядом оторвало голову.

Марков никогда не принимал никаких мер личной предосторожности. В сентябре 1915 года дивизия вела бои в направлении Ковеля. На правом фланге действовала наша кавалерия, продвигавшаяся нерешительно и тревожившая нас невероятными известиями о появлении крупных сил противника на ее фронте, на нашем берегу реки Стыр. Марков рассердился на эту нерешительность и доложил мне: «Я ездил на Стыр с ординарцем напоить лошадей. Между нашей линией и Стыром никого нет, ни нашей кавалерии, ни неприятеля».

Я представил его к производству в генеральский чин за ряд сражений, но моя просьба была отклонена под предлогом того, что он «еще молод». Поистине молодость была большим недостатком. Весной 1916 года дивизия лихорадочно готовилась к прорыву под Луцком. Марков не скрывал своего сокровенного желания: «Будет либо то, либо другое — деревянный крест или Георгиевский крест III степени». Но Ставка после нескольких отказов заставила его принять «повышение» — вновь должность начальника штаба дивизии. (Эта мера была вызвана огромным дефицитом офицеров Генерального штаба, поскольку нормальная деятельность Академии прекратилась. Полковников и генералов заставляли вторично и на особых условиях занимать пост начальника штаба дивизии до назначения на должности командиров дивизий.) Проведя несколько месяцев на Кавказском фронте, где Марков томился от безделья, он некоторое время преподавал в возобновившей работу Академии, а затем вернулся в армию. К началу революции он состоял при командующем Десятой армией в качестве генерала для особых поручений.

В начале марта в Брянске в крупном гарнизоне вспыхнул мятеж. Он сопровождался погромами и арестами офицеров. Обыватели были крайне встревожены. Марков несколько раз выступал на многолюдном заседании Совета военных депутатов. После бурных и страстных дебатов ему удалось добиться принятия резолюции о восстановлении дисциплины и освобождении двадцати арестованных. Тем не менее за полночь несколько вооруженных рот направились к железнодорожной станции, чтобы расправиться с Марковым и освобожденными офицерами. Толпа была разъярена, и Марков казался обреченным, но его находчивость спасла положение. Пытаясь перекричать галдеж, он обратился к толпе с пламенным призывом. В его речи прозвучала такая фраза: «Будь здесь кто-нибудь из моих «железных» стрелков, он объяснил бы вам, кто такой генерал Марков». — Я служил в 13-м полку! — раздался голос из толпы.

Марков оттолкнул нескольких окружавших его людей, быстро шагнул к солдату и схватил его за шиворот.

«Ты? Ты? Так почему же ты не вонзишь в меня штык? Вражеская пуля пощадила меня, так позволь же мне погибнуть от руки собственного солдата...»

Толпа была еще более пьяна, но уже восхищением. В сопровождении бурных приветствий Марков и арестованные офицеры отправились в Минск.

Марков был поднят на гребень волны событий и целиком отдался борьбе, не думая ни о себе, ни о своей семье. Вера и отчаяние сменяли друг друга в его душе; он любил свою страну и жалел армию, которая никогда не переставала занимать видное место в его сердце и мыслях.

В ходе этого повествования личность Маркова будет упоминаться не раз, но я не мог удержаться от того, чтобы не исполнить веление сердца и не добавить несколько лавров к его венку — венку, который возложили на его могилу два верных друга с надписью:

«Он жил и умер во благо своей страны».

ГЛАВА X.

Власть — Дума — Временное правительство — Верховное командование — Совет рабочих и солдатских депутатов.

Исключительное положение России, столкнувшейся, с одной стороны, с мировой войной, а с другой — с революцией, сделало создание сильной власти настоятельной необходимостью.

Государственная дума, которая, как я уже говорил, бесспорно пользовалась доверием страны, после долгих и жарких споров отказалась возглавить революционную власть. Временно распущенная императорским указом от 27 февраля, она осталась лояльной и «не пыталась проводить официальных заседаний», поскольку «считала себя законодательным учреждением старого режима, координируемым основными законами с явно обреченными остатками самодержавия» (Милюков, «История второй русской революции»). Последующие декреты исходили от «частного совещания членов Государственной думы». Этот орган избрал «Временный комитет Государственной думы», который осуществлял верховную власть в первые дни революции.

Когда власть перешла к Временному правительству, Дума и Комитет отошли на второй план, но не прекратили своего существования и стремились оказать моральную поддержку и дать raison d’être первым трем составам правительства. 2 мая, во время первого правительственного кризиса, Комитет все еще боролся за право назначать членов правительства; впоследствии он ограничил свои требования правом участия в формировании правительства. Так, 7 июля Комитет Думы протестовал против своего исключения Керенским из процесса формирования нового Временного правительства, поскольку считал такой ход «юридически недопустимым и политически гибельным». Дума, конечно, имела полное право участвовать в управлении жизнью страны, так как даже в стане ее врагов признавалась та огромная заслуга, которую Дума оказала революции, «повернув к ней весь фронт и все офицерство» (Станкевич, «Воспоминания»). Нет сомнений, что если бы Совет возглавил революцию, против него началась бы ожесточенная борьба, и революция была бы подавлена. Возможно, тогда это принесло бы победу либеральной демократии и привело бы страну к нормальному эволюционному развитию. Кто знает?

Сами члены Думы чувствовали тягость бездействия, которое сначала было добровольным, а затем принудительным. Было много отсутствующих, и председателю Думы приходилось бороться с таким отношением. Тем не менее Дума и Комитет вполне осознавали важность того направления, которое принимали события. Они выпускали резолюции, осуждающие, предостерегающие и взывающие к здравому смыслу, сердцу и патриотизму народа, армии и правительства. Однако Дума уже была оттеснена революционными элементами. Ее государственные воззвания, полные ясного сознания надвигающихся опасностей, перестали производить впечатление на страну и игнорировались правительством. Даже такая мирная Дума, которая даже не боролась за власть, вызывала опасения революционной демократии, и Советы вели яростную кампанию за упразднение Государственного совета и Думы. В августе Дума ослабила свои усилия по выпуску прокламаций, и когда Керенский по требованию Советов распустил Думу за девятнадцать дней до истечения ее пятилетнего срока, 6 октября, эта новость не произвела в стране никакого заметного эффекта. Родзянко долгое время поддерживал идею Четвертой Думы или Собрания всех Дум как фундамента государственной власти. Он придерживался этой идеи на протяжении всех Кубанских походов и Екатеринодарского добровольческого периода антибольшевистской борьбы. Но Дума была мертва...

Никто не может сказать, было ли отречение Думы от власти неизбежным в мартовские дни и было ли оно продиктовано относительной силой борющихся за власть сторон, могла ли «классовая» Дума удержать в своей среде социалистические элементы и продолжать оказывать определенное влияние на страну, приобретенное в результате борьбы с самодержавием. Несомненно лишь то, что в годы русской смуты, когда нормальное народное представительство было невозможно, все правительства неизменно чувствовали необходимость в каком-то суррогате такого представительства, хотя бы в качестве своего рода трибуны, с которой можно было бы выражать различные течения мысли, скалы, на которой можно было бы стоять и определять моральную ответственность. Таким было «Временное совета Российской республики» в Петрограде в октябре 1917 года, которое, однако, было создано революционной демократией как противовес задуманному большевиками Второму съезду Советов. Таким было частичное Учредительное собрание 1917 года, состоявшееся на Волге летом 1918 года, и таким же было предложенное созвание Высшего совета и Собора земств на Юге России и в Сибири в 1919 году. Даже высшее проявление коллективной диктатуры — «Совет народных комиссаров» — достигшее уровня деспотизма, подавившее общественную жизнь и все живые силы страны в степени, неизвестной истории, и превратившее страну в кладбище, все же считало необходимым создавать своего рода театральную пародию на такой представительный орган, периодически созывая «Всероссийский съезд Советов».

Авторитет Временного правительства содержал в себе семена собственного бессилия. Как сказал Милюков, эта власть была лишена «символа», к которому привыкли массы. Правительство уступило давлению Совета, который систематически искажал все государственные функции, подчиняя их интересам класса и партии.

Керенский, «заложник демократии», был в правительстве. В речи, произнесенной в Совете, он так определил свою роль: «Я представитель демократии, и Временное правительство должно смотреть на меня как на выразителя требований демократии и должно особенно прислушиваться к тем мнениям, которые я могу высказать». И последнее, но не менее важное: в правительстве были представители русской либеральной интеллигенции со всеми ее достоинствами и недостатками, с характерным для этого класса отсутствием силы воли — той силы воли, которая благодаря своей безграничной дерзости, жестокости в устранении препятствий и упорству в захвате власти приносит победу в борьбе за самосохранение классу, касте и национальности. В течение четырех лет русской смуты русская интеллигенция и буржуазия жили в состоянии бессилия и непротивления и сдали все крепости; они даже смирились с физическим истреблением и вымиранием. Сильная воля, казалось, существовала только на двух крайних флангах социального фронта. К сожалению, это была воля к разрушению, а не к созиданию. Один фланг уже породил Ленина, Бронштейна, Апфельбаума, Урицкого, Дзержинского и Петерса... Другой фланг, побежденный в марте 1917 года, возможно, еще не сказал своего последнего слова. Русская революция была, несомненно, национальной по своему происхождению, будучи способом выражения всеобщего протеста против старого режима. Но когда пришло время для реконструкции, столкнулись две силы, которые воплощали и возглавляли два разных течения политической мысли, два разных мировоззрения. Согласно принятой фразе, это была борьба между буржуазией и демократией. Но правильнее было бы описать ее как борьбу между буржуазной и социалистической демократиями. Обе стороны черпали своих лидеров из одного источника — русской интеллигенции, отнюдь не многочисленной и неоднородной, не столько в отношении класса и богатства, сколько в отношении политических идей и методов политической борьбы. Обе стороны неадекватно отражали мысли народных масс, от имени которых они говорили. Поначалу эти массы были лишь аудиторией, аплодирующей актерам, которые больше всего отвечали их страстным, но не совсем идеалистическим инстинктам. Только после этой психологической подготовки инертные массы, и в особенности армия, стали, по словам Керенского, «стихийной массой, расплавленной в огне революции и... оказывающей огромное давление, которое чувствовалось всем организмом государства». Отрицать это было бы равносильно отрицанию, в соответствии с учением Толстого, влияния лидеров на жизнь народа. Эта теория была полностью разрушена большевизмом, который на долгое время покорил народные массы, с которыми у него нет ничего общего и которые враждебны коммунистическому вероучению.

В первые недели нового правительства стало очевидным явление, которое в середине июля было описано Комитетом Думы в его обращении к правительству следующими словами: «Захват государственной власти безответственными организациями, создание этими организациями двоевластия в центре и отсутствие власти в стране».

Власть Совета также была условной, несмотря на череду правительственных кризисов и предоставленные ими возможности захватить эту власть и осуществлять ее без сопротивления и без оговорок (Временное правительство не оказывало сопротивления). Революционная демократия в лице Совета категорически отказалась взять на себя эту роль, поскольку ясно осознавала, что ей не хватает сил, знаний и умений управлять страной, в которой у нее еще не было реальной опоры. Церетели, один из лидеров революционной демократии, сказал: «Время еще не созрело для выполнения конечных целей пролетариата и для решения классовых вопросов... Мы понимаем, что идет буржуазная революция... так как мы не в состоянии полностью достичь нашего светлого идеала... и мы не хотим брать на себя ответственность за крах движения, которого мы не смогли бы избежать, если бы предприняли отчаянную попытку навязать свою волю событиям в настоящий момент». Другой представитель, Нахамкес, сказал, что они предпочитают «принуждать правительство к выполнению своих требований путем постоянного организованного давления». Член Исполнительного комитета Совета Станкевич так описывает Совет в своих «Воспоминаниях», которые отражают неисправимый идеализм социалиста, сошедшего с рельсов и дошедшего теперь до оправдания большевизма, но тем не менее производящего впечатление искреннего человека: «Совет, собрание неграмотных солдат, взял на себя руководство, потому что ничего не просил и потому что был лишь ширмой, прикрывающей то, что на самом деле было полной анархией». Две тысячи солдат из тыла и восемьсот рабочих из Петрограда сформировали учреждение, которое претендовало на руководство политической, военной, экономической и социальной жизнью огромной страны. Протоколы заседаний Совета, как сообщалось в прессе, свидетельствуют о необычайном невежестве и путанице, царивших на этих заседаниях. Нельзя было не испытать болезненного впечатления от такого «представительства» России. В кругах интеллигенции, демократической буржуазии и офицерства рос бессильный и подавленный гнев против Совета. Вся их ненависть была сосредоточена на Совете, который они поносили с чрезмерной горечью. Эта ненависть, часто открыто выражаемая, была неверно истолкована революционной демократией как отвращение к самой идее демократического представительства. Со временем верховенство Петроградского совета, который приписывал себе исключительную заслугу в уничтожении старого режима, начало угасать. Обширная сеть комитетов и Советов, наводнивших страну и армию, заявила о своем праве участвовать в государственной работе. Поэтому в апреле был созван съезд делегатов Советов рабочих и солдатских депутатов. Петроградский совет был реорганизован на основе более регулярного представительства, а в июне открылся Всероссийский съезд представителей Советов. Состав этого более полного представительства демократии интересен: