«Взлет и падение анархизма в Америке»

«И все же с той точки в переулке, ораторы в восьми футах или более, толпа между вами, вы смотрите через плечо в темноте, вы узнаете этих людей, которых видели первый раз?» — «Да».

«Где была полиция, когда Филден сказал: “Теперь еще слово, парни, и мы пойдем домой”?» — «Они поднимались по Десплейнс-стрит».

«Где был Спайс тогда?» — «Я не знаю. Я не помню».

«Ну, вы не видели Спайса на повозке?» — «Да».

«Когда?» — «Я сейчас не думаю. Рано вечером, я думаю».

«Теперь, когда вы разговаривали с Олбрайтом, вы говорили о том, что говорили ораторы?» — «Нет».

«Вы говорили о восьмичасовом вопросе?» — «Нет».

«О чем вы говорили?» — «О мастерской».

«Теперь, где вы видели бомбу?» — «Она была примерно в десяти футах в воздухе, примерно в двадцати футах к югу от переулка. Я не видел, как она взорвалась».

«Нет, конечно, нет. Это было слишком далеко на юге».

«Там были какие-то ящики на тротуаре, и вы не могли видеть?» — «Я не говорил, что на тротуаре были какие-то ящики».

«Да, но если бы там были какие-то ящики, вы бы их увидели?» — «Да. Я бы их увидел, если бы они были на тротуаре».

«И вы не видели их там?» — «Нет».

(Все другие свидетели защиты показали, что большая куча ящиков стояла на тротуаре между переулком и местом, где взорвалась бомба.)

«И вы говорите, что не видели этих ящиков?» — «Нет».

«Когда вы были на Хеймаркете?» — «4 мая».

«Вы когда-нибудь были там в своей жизни?» — «Да».

«Как насчет фонарного столба. Вы видели его?» — «Я сейчас не помню, но я знаю, что он есть на юго-восточном углу переулка».

«Откуда вы это знаете?» — «Я работал на углу Рэндольф и Джефферсон-стрит в течение десяти лет и помню это».

«Как давно это было?» — «Семь лет назад».

«И вы можете вспомнить, что фонарный столб стоял на юго-восточном углу переулка спустя семь лет?» — «Да».

— Где сейчас ваша жена? — Живет на Седжвик-стрит.

— Где именно? — Не знаю. Я не видел ее уже год.

— Как вы оказались в офисе Саломона и Зейслера? — Я увидел в «Арбайтер Цайтунг» объявление с просьбой ко всем, кто что-либо знает о бросании бомбы, обратиться к ним. Я пришел туда в воскресенье.

— Когда вы видели это объявление? — Некоторое время назад. Не помню когда.

— Вы говорили с кем-нибудь об этом бросании бомбы? — Да, с Олбрайтом.

— Еще с кем-нибудь? — Нет.

— И все же вы видели бомбу в воздухе и слышали взрыв, но ни с кем не говорили о том, что видели? — Именно так.

М. Т. Малков, корреспондент одной из газет в Москве, Россия, и бывший автор «Арбайтер Цайтунг», дал показания, что Парсонс находился в зале Зепфа, разговаривая со своей женой, миссис Холмс и свидетелем, когда взорвалась бомба. Окружной прокурор Гриннелл выясняет у свидетеля, что тот находится в этой стране пять лет, жил в Нью-Йорке и зарабатывал на жизнь преподаванием русского языка. Из Нью-Йорка он отправился в Литл-Рок, затем в Сент-Луис и, наконец, в Чикаго, куда прибыл в 1884 году. — Вы приехали сюда с рекомендательным письмом к Спайсу? — Нет, сэр. Я получил свою должность на Юге благодаря рекомендательному письму от Спайса.

— Как вы получили это письмо? — Мы с человеком по имени Клосси перевели роман с русского языка и продали его Спайсу.

— Это был революционный роман? — Нет. Это было описание...

— О, я не хочу вдаваться в это. Вы знаете господина Моста? — Я видел его, но не знаком с ним.

— Вы знаете Юстуса Шваба? Вы отправляли письма на его адрес? — Возможно.

— Вы жили со Швабом в Нью-Йорке? — Нет.

— Но 4 мая вы жили здесь с Бальтазаром Рау? — Да.

— Где? — На Ларраби-стрит, 418.

— Когда вы покинули Россию? — В 1882 году.

— В вашей спальне проводили обыск, не так ли? — Да, сэр.

— Были ли найденные там ружья и штыки, или что-то из этого, вашими? — Нет, сэр.

— Где вы жили до того, как переехали в дом Рау? — У мистера Шваба.

— У одного из подсудимых? — Да, сэр.

— Вы являетесь акционером компании «Аларм»? — Нет, сэр.

— Вы жертвовали деньги этой организации? — Возможно.

— Но разве вы не жертвовали деньги? — Жертвовал.

— Сколько? — Два доллара.

— Вы были нигилистом в России? — Нет, сэр.

— Не являетесь ли вы здесь агентом российских нигилистов? — Нет, сэр. Я не агент ни одного общества в России.

— Разве вы не говорили мистеру Харди, что являетесь агентом нигилистического общества? — Нет, сэр. Репортеры называли меня нигилистом, потому что я русский.

— На какую газету вы сейчас работаете? — На «Московские ведомости».

— Посмотрите на это письмо; это ваша подпись внизу? — Да.

Письмо написано на немецком языке и передается переводчику, которому поручено перевести его на английский. — Это письмо адресовано «господину редактору». Какому редактору? — Думаю, оно было адресовано мистеру Спайсу.

— Это было до того, как вы приехали в Чикаго? — Да.

— В таком случае мы представляем его в качестве доказательства. Письмо, по сути, является запросом о том, может ли Спайс использовать определенные статьи, написанные Малковым. Далее в нем говорится: «Я только что закончил еще одну статью о тайных революционных обществах России. Я пролетарий в полном смысле этого слова. Адресуйте свое письмо Дж. Г. Швабу, Первая улица, 50, Нью-Йорк».

— Это Дж. Г. Шваб, Юстус Шваб? — Да.

— Вы жили с ним в Нью-Йорке? — Нет, сэр. Я просто получал там свою почту.

— Итак, — сказал Фостер, — вы говорите, что были пролетарием. Что вы подразумеваете под этим термином? — Я понимаю это как человека, не имеющего никаких средств к существованию.

— И вы, не имея денег, просили присылать почту на имя Юстуса Шваба, потому что у вас не было дома, э? — Да, сэр.

— Теперь, — спросил мистер Ингем, — я спрошу вас, не использовали ли вы термин «пролетарий» в том смысле, в котором его всегда используют социалисты? — Нет, сэр, не использовал.

СЭМЮЭЛ ФИЛДЕН.

Сэмюэл Филден, один из подсудимых, выступавший во время взрыва бомбы, показал, что не знает, кто бросил бомбу, и отрицал, что стрелял в полицию из револьвера. Его подверг перекрестному допросу мистер Ингем от лица обвинения, который спросил: — В каком возрасте вы приехали в Соединенные Штаты? — В двадцать один год.

— Были ли у вас какие-либо дела до приезда в Соединенные Штаты? — Я пошел работать на хлопчатобумажную фабрику в восемь лет и работал на ней, пока не покинул страну, чтобы приехать в Соединенные Штаты.

— Как давно вы социалист? — Я вступил в социалистическую организацию в июле 1884 года.

— Как давно вы революционер? — В смысле эволюционного революционера — уже много лет.

— Как давно вы придерживаетесь убеждения, что существующий порядок вещей должен быть свергнут силой? — Не знаю, был ли я когда-либо в этом убежден. Я придерживаюсь мнения, что существующий порядок вещей должен быть свергнут, но должен ли он быть свергнут силой — не знаю.

— Как давно вы верите в анархизм? — Ну, я поверил в него вскоре после того, как вступил в организацию — как только начал размышлять на эту тему.

— Вы прогрессировали от социализма к анархизму; и если вы не можете убедить большинство населения Соединенных Штатов в своих взглядах, вы предлагаете принудить их силой? — Возражение.

— Как давно вы проповедуете анархизм? — Возражение.

— Была ли в городе какая-либо англоговорящая группа, о которой вы знаете? — Возражение.

— Посещали ли вы когда-нибудь собрания какой-либо англоговорящей группы, помимо американской группы в этом городе? — Мы пытались основать одну в позапрошлую зиму на Уэст-Индиана-стрит. Думаю, мы провели всего два собрания, а затем отказались от этой затеи.

— Посещали ли вы какую-либо другую их группу? — Сейчас не припомню.

— Последние два-три года вы выступали с речами социалистического и анархистского характера? — Я выступал с речами о положении рабочих; они не всегда были социалистическими или анархистскими.

— Но вы произносили социалистические и анархистские речи? — Ну, я затрагивал темы анархизма и социализма, и иногда мои речи могли быть восприняты с точки зрения обычных профсоюзов, несмотря на весь анархизм, который в них был.

— Вы когда-нибудь выступали на Лейк-фронт и на других социалистических собраниях? — Да, на Лейк-фронт, некоторые на Маркет-сквер, Двенадцатой улице, в Тернер-холле и по адресу Рэндольф-стрит, 106.

— Посмотрите на экземпляр «Аларм» от 27 июня 1885 года, «Динамит; инструкции по его использованию и применению», подписанный «А. С.». Скажите, видели ли вы его когда-нибудь? — Не знаю, видел ли.

— Была ли причина, по которой вы не пошли пешком, когда отправились домой в ту ночь? — Да. Я не хотел, чтобы меня арестовали в ту ночь.

— Вы ожидали, что вас арестуют? — Ну, после тех неприятностей я ожидал ареста.

— Вы выступали, когда подошла полиция, и не произносили никакой подстрекательской речи? — Я никого ни к чему не подстрекал, не призывал к каким-либо противоправным действиям. Я призывал людей в целом сопротивляться нынешней социалистической системе, которая угнетала их и не давала возможности заработать на жизнь.

— И все же вы ожидали ареста? — Я читал кое-что о судебных процессах и знал, что полиция арестует всех, кто связан с этим собранием, чтобы найти виновного. Я дал объяснения перед судом коронера, потому что в то время у меня было иное представление о полиции. Я думал, что если я сделаю это заявление, они расследуют правду и, убедившись в моей невиновности, отпустят меня. Но теперь я вижу, что ошибался.

— Полиция предъявила вам обвинение? — Я не знаю, кто предъявил мне обвинение.

Перекрестный допрос: — Вы слышали, что говорили о ваших словах о том, чтобы задушить закон, убить его, заколоть его. Просто дайте объяснение, которое, как вы сказали, вы хотели сделать по этому поводу. — Ну, это было именно то объяснение, которое сделал бы публичный оратор, когда он осуждает политическую партию. Когда он говорит, что хочет избавиться от Демократической партии, например, он говорит, что убьет ее, заколет или покончит с ней. Слова могут увлечь оратора, и в спешке он не может добавить пространное объяснение.

— Вы также читали заметки репортера о улитках и червях и сказали, что там нет никакой связи. Какими были ваши слова в отношении улиток и червей и идея, которую вы сейчас помните? — Ну, идея, которую я хотел донести в то время, заключалась в том, что когда людей выбрасывают с работы не по их вине, а это факт, который был доказан и подтвержден в Палате представителей, что более миллиона человек остались без работы не по своей вине — этих людей гонят отовсюду, они становятся униженными и отвратительными, и люди смотрят на них с презрением, и все же это не их вина; они не принимали участия в создании условий, которые лишают их работы и приводят к их жалкому состоянию.

— Вы не знали о наличии динамитной бомбы или чего-то подобного в толпе? — Нет, сэр; я даже не знал о присутствии необычного количества полицейских на участке. Я узнал об этом только после собрания.

Генри Шульц, пожилой немец, показал, что «с 9 часов и до окончания драки я был на Хеймаркете; я стоял посреди улицы, немного севернее повозки».

— Как долго вы были в Чикаго в то время? — Две недели. Я турист. [Смех.]

— Вы привыкли посещать уличные собрания? — Нет; но с тех пор, как я здесь, осматриваю достопримечательности, я останавливаюсь у всего подряд.

— До прихода полиции вы видели что-нибудь беспорядочное? — Насколько я знаю, все было мирно, как на Четвертое июля.

— Вы помните речь первого оратора? — Я знаю суть его выступления; я запомнил ее. Он сказал: «Я не хотел сюда приходить. Потом они назвали меня трусом, а мне не нравится, когда меня называют трусом, и поэтому я пришел». Через несколько слов после этого он сказал: «Они всего в 500 ярдах отсюда. Может быть, к завтрашнему утру мне придется умереть». Я запомнил это. Я ушел с собрания, когда нашла черная туча, и когда взорвалась бомба, я выглянул из-за угла, увидел, что все вокруг темно, и подумал, что бомба, должно быть, выбила свет». [Смех.]

— Что еще вы видели? — Я видел полицейских, они были повсюду. Они заняли территорию. Я видел, как некоторые рабочие бежали — они были примерно в двух кварталах впереди полиции.

— Вы видели, как полиция набросилась на рабочих? — Они довольно решительно наступали на Лейк-стрит, загнали людей в сточную канаву, а когда те поднимались, получали еще один удар дубинкой.

Мистер Гриннелл: — Чем вы занимаетесь? — Ничем, — ответил мистер Шульц с ухмылкой, обращенной к толпе, и толпа сдержанно рассмеялась, потому что не хотела быть выдворенной с этого представления.

— Как долго вы занимаетесь этим делом? — Около десяти лет. До этого я работал на шахтах в Монтане.

— Где находится ваш дом в Портедж-Сити? — Следующий дом после здания суда, — ответил свидетель с хитрым взглядом на суд, и в зале снова раздался бурный взрыв веселья. Мистер Шульц рассказал часть своей ранней биографии, из которой следовало, что до того, как стать миллионером, он играл на скрипке на танцах; а в ответ на вопрос, когда он начал заниматься музыкой, он сказал: — С девяти лет. Мой отец был музыкантом — это у нас семейное.

— Вы играете на скрипке с тех пор, как приехали в Чикаго? — Нет; моих денег хватает, так что мне не нужно ничего делать. [Смех.]

— Первым оратором был Спайс, не так ли? — О, я ничего не могу обещать, — сказал мистер Шульц с гримасой, которая привела зал в восторг. Судья Гэри с негодованием огляделся и сказал: — О! Тише! — и толпа мгновенно стала такой же скромной, как на собрании квакеров.

— Что Спайс говорил о том, что полиция находится в стольких-то футах? — Он сказал, что они всего в пятистах ярдах отсюда и что он, вероятно, умрет до утра. Это было почти все, что он сказал в той речи.

— Вы слышали, как первый оратор говорил что-то вроде «К оружию! к оружию!»? — Это был тот человек — я слышал его.

— Куда вы пошли, когда ушли с собрания? — Я пошел мыть ноги!

Выражение лица мистера Шульца и простота ответа нарушили приличия зрителей, и они рассмеялись прямо на собрании, невзирая на грозившее наказание за столь вопиющее неуважение к суду. Сам судья Гэри, однако, поспособствовал веселью и был очень снисходителен к нарушителям, чувство солидарности, очевидно, сделало его удивительно добрым. Минуту спустя мистеру Шульцу представилась возможность исправить впечатление, будто он имел обыкновение разгуливать по улицам Чикаго босиком.

— Вы снимали сапоги, когда мыли ноги? — О, нет; я не мыл ноги; я просто смыл грязь со своих сапог в одной из тех корыт для лошадей. Затем мистер Шульц порадовал компанию отборной коллекцией гримас и сошел со стула с видом человека, который выполнил свой долг, весь свой долг и ничего, кроме своего долга.

МАЙКЛ ШВАБ.

Подсудимый Майкл Шваб был вызван на свидетельскую трибуну в понедельник, 9 августа. Он показал, что вечером 4 мая отправился в офис «Арбайтер Цайтунг». По телефону поступило сообщение с просьбой к Спайсу выступить на собрании возле завода сельхозмашин Диринга на Клайборн-авеню. Свидетель сказал, что отправился на Хеймаркет, чтобы найти Спайса, но безуспешно. Он видел там Рудольфа Шнаубельта, своего зятя. Затем свидетель сел в трамвай и поехал вверх по Клайборн-авеню; выступил с двадцатиминутной речью на собрании; зашел в салун, выпил несколько стаканов пива, а затем отправился к себе домой на Флоримонд-стрит, куда прибыл около 11 часов вечера.

Мистер Фостер спросил: — Были ли вы когда-нибудь в переулке у «Крейн Брос» в ту ночь с мистером Спайсом? — Нет, сэр.

— Вы шли на запад по Рэндольф-стрит с мистером Спайсом два квартала, а затем вернулись с ним? — Нет, сэр.

— Вы видели мистера Спайса в ту ночь? — Нет, сэр.

— Видели ли вы, как мистер Спайс передал вашему зятю пакет в ту ночь в переулке у «Крейн Брос», и говорили ли вы что-то вроде: «Если этого будет недостаточно, возьмем еще один?» — Нет, сэр.

— Вы вообще видели мистера Спайса в ту ночь? — Нет, сэр.

— Когда вы вообще видели его в последний раз в тот день? — Днем. Я не видел его до следующего утра.

Шваб сказал, что был членом общества интернационалистов с момента его основания. В ночь на 4 мая он отправился на Хеймаркет пешком и прошел через туннель на Вашингтон-стрит. Бальтазар Рау сопровождал его до Десплейнс-стрит.

— Вы анархист? — спросил мистер Гриннелл. — Зависит от того, что вы имеете в виду. Существует несколько определений этого понятия.

Майкл Шваб.

— Отвечайте на мой вопрос. Вы анархист? — Я не могу на это ответить.

АВГУСТ СПАЙС.

Шваб сошел со свидетельской трибуны, и Спайс занял его место. — Назовите присяжным свое полное имя, — сказал капитан Блэк.

— Август Винсент Теодор Спайс, — отвечает заключенный.

Ему тридцать один год, он приехал в эту страну из Германии в 1872 году. Спайс говорит с заметным акцентом, но очень отчетливо. Он выглядит спокойным и собранным, сидит в свидетельском кресле очень непринужденно.

Он был членом Социалистического издательского общества, и это предприятие осуществляло контроль над политикой «Арбайтер Цайтунг», газеты, редактором которой свидетель был в течение шести лет. Спайс сказал, что 3 мая был на собрании на «черной дороге». Спайс прибыл на собрание на «черной дороге» около 3 часов дня. Там присутствовала толпа, возможно, из трех тысяч человек. Некоторые люди выступали, но они были очень плохими ораторами, и толпа не проявляла интереса. Бальтазар Рау был с ним и представил его председателю собрания. Оно было созвано с целью обсуждения вопроса о восьмичасовом рабочем дне. Пока Спайс был там, был назначен комитет для переговоров с начальством; затем его представили, и он выступал, возможно, минут двадцать. Спайс продолжил:

— Я был почти изможден. Я выступал по два-три раза в день в течение последних двух-трех недель и был очень утомлен. Я не прыгал и не размахивал руками, как показал здесь на трибуне один свидетель, и произнес самую обычную, заурядную речь. Я призывал людей держаться вместе, поддерживать свой профсоюз, иначе они не добьются успеха. Это была суть того, что я сказал. Пока я говорил, кто-то выкрикнул что-то на неизвестном языке, и около двухсот человек отделились от толпы и направились к заводу Маккормика. Вскоре я услышал стрельбу и, поинтересовавшись, в чем дело, узнал, что люди напали на рабочих Маккормика и что полиция стреляет в них. Я остановился минут на пять, был избран членом комитета; затем я отправился к Маккормику. На путях стояло множество вагонов. Люди прятались за этими вагонами, другие бежали, в то время как полиция стреляла в убегающих. Вид этого заставил мою кровь закипеть. В тот момент я мог бы сделать почти что угодно, я был так взволнован. Молодой ирландец вышел из-за одного из вагонов. Думаю, он узнал меня и сказал: «Что это за чертовщина? Там двое убитых; полиция убила их». Я спросил его, сколько человек убито. Он сказал, что пять или шесть, и что двадцать пять или тридцать ранены. Затем я приехал в город и написал отчет, который появился в «Арбайтер Цайтунг» на следующий день.

— Вы написали листовку «Месть»? — Да; только я не писал слово «Месть».

— Можете ли вы сказать, как это слово попало в листовку? — Не могу.

— Сколько таких листовок было распространено? — Около двадцати пятисот.

— Как скоро она была написана после вашего возвращения в офис? — Немедленно.

— В то время вы все еще находились под влиянием возбуждения, вызванного беспорядками? — Да.

— Каково было ваше душевное состояние? — Я был очень возмущен. Я знал из прошлого опыта, что эта бойня людей была устроена с единственной целью — сорвать движение за восьмичасовой рабочий день.

Спайс начинает волноваться. Мистер Гриннелл возражает. Суд заявляет, что его последний ответ неуместен, и приказывает исключить его из протокола.

— Вечером 4 мая вы присутствовали на собрании на Хеймаркете? — Да.

— Вас просили выступить там? — Да.

— Когда вы узнали, что будет собрание? — Около 8 часов утра. Мне сообщили, что будет собрание, и попросили выступить на нем.

— В какое время вы прибыли туда? — Около 8:20.

— Вы видели объявление об этом собрании в «Арбайтер Цайтунг»? — Да; я сам его поместил.

— Видели ли вы в тот день листовку, призывающую к собранию на Хеймаркете? — Да. Это была листовка, содержащая строку: «Рабочие, вооружитесь и явитесь в полном составе». Когда я прочитал эту строку, я сказал: «Если это то собрание, на котором я должен выступать, я не буду говорить». Он спросил почему. Я сказал из-за этой строки. Он сказал, что листовки еще не были распространены, и я сказал: «Если эту строку уберут, я пойду». Послали за Фишером, и он сказал людям убрать эту строку.

— Кто был этот человек, который принес листовки? — Он был на трибуне; кажется, его зовут Грунберг.

— Был ли на повозке какой-нибудь факел? — Нет; думаю, небо было ясным, и фонарь горел возле угла переулка.

— Был ли этот выбор сделан вами лично или после консультации? — Ну, я советовался со своим братом Генри. Он был со мной весь вечер.

— После того как вы собрали их, что вы сделали? — Кто-то предложил передвинуть повозку на Рэндольф-стрит, но я сказал, что это может помешать трамваям. Затем я спросил, где Парсонс. Я не был в организационном комитете и не имел никакого отношения к собранию, кроме выступления. Некий Шредер сказал, что Парсонс в это время выступает на углу Халстед и Рэндольф-стрит, и я пошел искать его со своим братом Генри и Шнаубельтом.

— Вы видели Шваба? — Нет, не видел. Шнаубельт сказал мне, что Шваб уехал к Дирингу.

— Вы ходили в переулок Крейна со Швабом? — Я не мог этого сделать, так как не видел его в ту ночь.

— Просто отвечайте на вопрос, — крикнул мистер Ингем. — Ну, я не ходил в переулок. Я даже не знал, что там есть переулок. Свидетель отрицает разговор, который, как утверждает мистер Томпсон, он подслушал между Спайсом и Швабом. Он сказал, что Шнаубельт не говорит по-английски — что он в стране всего около двух лет.

— Говорил ли вам Шваб в тот вечер: «Теперь, если они придут, мы к ним готовы»? — Нет, сэр; я не видел его в тот вечер.

— Вы разговаривали со Швабом на восточной стороне Десплейнс-стрит, примерно в двенадцати футах к югу от переулка в тот вечер? — Нет. Я не был нигде рядом с этим переулком ни с кем.

— Вы помните, что сказал свидетель Томпсон, что он видел, как вы шли со Шнаубельтом на восток по Рэндольф-стрит; что он видел, как вы передали ему что-то; что вы затем вместе вернулись на собрание. Это правда? — Нет. Этот человек рассказывал другую историю перед судом коронера.

Этот последний ответ приказано исключить, и Спайсу сказали не говорить ничего, кроме ответов на вопросы. Спайса попросили рассказать, что он сказал на собрании. Это был краткий обзор существующего положения в рабочем мире. Во-первых, он сказал, что собрание должно быть мирным; что оно не было созвано с целью создания проблем. Было обращено внимание на забастовку в Восточном Сент-Луисе, где те, кто принимал активное участие в беспорядках, были не социалистами и не анархистами, а верующими людьми и честными, искренними христианами. Студенты признавали, что общество деградирует; массы унижаются под гнетом чрезмерной работы, которую они вынуждены выполнять. В течение двадцати лет рабочие тщетно просили сократить рабочий день на два часа, и в конце концов они решили взять дело в свои руки и помочь себе сами. — В это время я увидел Парсонса, затем я прервался. Я был не в состоянии произносить речь. Я устал. Я представил Парсонса, и он начал обращаться к собранию.

— Каков был размер толпы в то время? — Около двух тысяч человек.

— Куда вы пошли после окончания своей речи? — Я остался на повозке.

— Вы говорили по-английски? — Да. Я не произносил речей на немецком в ту ночь. Меня просили об этом, но я был слишком утомлен. Я представил Филдена, он произнес краткую речь, затем мы собирались идти домой.

— Что сказал Парсонс в своей речи? — Парсонс произнес довольно хорошую речь. Он сказал, что из доллара, заработанного рабочими, они получают только пятнадцать центов, в то время как фарисейский класс получает восемьдесят пять центов, и что движение за восьмичасовой рабочий день — это скрытая охота за этими восемьюдесятью пятью центами.

— Что вы помните из речи Филдена? — Ну, Филден говорил немного. Я сейчас не помню, что именно он сказал.

— Вы были на повозке, когда пришла полиция? — Да. Я видел полицию на Рэндольф-стрит.

— Каков был размер собрания в то время? — Оно было практически завершено. Около двух третей присутствующих ушли, некоторые направились в зал Зепфа, когда нашла черная туча.

— Что вы услышали, когда был отдан приказ разойтись? — Я стоял посреди повозки, позади Филдена. Я услышал, как капитан Уорд сказал: «Я приказываю вам, именем народа Иллинойса, разойтись». У капитана Уорда в руке была трость или дубинка. Филден сказал ему: «Капитан, это мирное собрание». Я начал спускаться с повозки. Мой брат Генри и некий Легнер помогли мне спуститься. Я был возмущен мыслью, что полиция пришла разогнать собрание, так как оно было тихим. Как только я коснулся земли, я услышал громкий взрыв. Я подумал, что у полиции есть пушка, чтобы напугать людей. Я ни на мгновение не подумал о бомбе, и даже тогда не подумал, что полиция стреляет в толпу. Я думал, что полиция стреляет поверх их голов.

— Куда вы пошли? — Меня толкала толпа. Я пошел в зал Зепфа.

— Вы когда-нибудь в ту ночь спускались с повозки, заходили в переулок и зажигали бомбу в руках Рудольфа Шнаубельта? — Никогда этого не делал.

— Видели ли вы Шнаубельта в переулке в ту ночь, когда там был Фишер? — Нет.

— Вы помните свидетеля Гилмера? — Да.

— Его история правдива? — Ни слова правды.

— Вы помните Уилкинсона, репортера «Дейли Ньюс»? — Да. У меня был разговор с ним в январе.

— Ну, продолжайте и расскажите нам об этом. — Его представил мне Джо Грунхут. Он сказал, что хочет получить некоторые данные для подготовки статьи об анархизме, социализме, динамите и всем таком. У меня в офисе случайно оказалось четыре снаряда. Они были у меня около трех лет. Один человек по пути в Новую Зеландию дал мне две бомбы; другой человек некоторое время спустя зашел в мой офис с двумя бомбами и хотел узнать, правильно ли они сконструированы. Вот как они у меня оказались. Он хотел одну, чтобы показать мистеру Стоуну. Я позволил ему взять ее. Мы пошли обедать в ресторан и беседовали об обществе, его нынешнем состоянии и неприятностях, которые могли возникнуть. Мы говорили об уличных боях, так как все это каждый день было в газетах. Постоянно говорили о том, что каждый день прибывает так много диких социалистов, и я сказал ему, что это секрет полишинеля, что в Чикаго 3000 вооруженных социалистов, и мы говорили о революциях, и я сказал, что в прошлые века порох приходил на помощь угнетенным массам, а динамит — дитя того же родителя, и он великий уравнитель.

— Вы помните иллюстрацию с зубочисткой? — Да. Я помню это, а также вспоминаю, как говорил о туннеле на Вашингтон-стрит, говоря о том, как легко сравнительно небольшое количество людей могло бы удерживать этот туннель против отряда солдат, но о Чикаго ничего не говорилось, и время для революции не назначалось.

— Вы написали слово «Ruhe» для вставки в «Арбайтер Цайтунг» 4 мая? — Да.

— Как вы до этого додумались? — Накануне вечером в 11 часов я получил письмо следующего содержания: «Господину редактору: Пожалуйста, вставьте в сегодняшний почтовый ящик слово «Ruhe» крупными буквами».

— В то время вы знали, что это слово имеет какое-то значение? — Нет.

— Когда вы услышали о нем в следующий раз? — На следующий день Бальтазар Рау спросил меня, есть ли это слово в газете. Я сказал: «Да». Он спросил, знаю ли я значение. Я сказал: «Нет». Тогда он сказал: «Вооруженная секция проводила собрание прошлой ночью и приняла слово «Ruhe» в качестве сигнала держать порох сухим и быть наготове на случай, если полиция спровоцирует беспорядки». Я спросил, имеет ли это какое-то отношение к собранию, на котором я должен был выступать на Хеймаркете, и он сказал: «О, нет; это ребята сами придумали». Я сказал, что это очень глупо, что это нерационально, и спросил, нет ли способа, которым это можно отменить. Рау затем пошел к людям из вооруженной секции и сказал им, что слово было вставлено по ошибке.

— Вы были членом вооруженной секции? — Нет, уже шесть лет.

— У вас когда-нибудь были динамит и запал в столе? — Да, у меня в столе два года лежали два пакета гигантского пороха и немного запала. Они были у меня главным образом для того, чтобы показывать репортерам, они меня сильно донимали. Им всегда хотелось какой-нибудь сенсации. Кроме того, я хотел изучить динамит; я много читал о взрывчатых веществах.

— Вы знаете что-нибудь о пакете динамита, найденном на полке в шкафу «Арбайтер Цайтунг»? — Аб-со-лют-но ничего.

— Вы знаете что-нибудь о револьвере, который был найден в офисе «Арбайтер Цайтунг»? — Нет. Я не знаю. Я сам носил револьвер, но это был хороший револьвер.

— Вы носили револьвер? — Да. Я всегда считал, что хорошо быть готовым. Я часто поздно возвращался домой.

— У вас был револьвер в ту ночь? — Нет, он был слишком тяжелым. Я оставил его у бывшего олдермена Фрэнка Стаубера.

— Вы были арестованы 5 мая? — Да.

— Расскажите как. — Ну, офицер — кажется, Джеймс Бонфилд — пришел в мой офис и спросил Шваба. Он сказал, что шеф Эберсольд хотел бы его видеть. Шваб спросил меня, стоит ли ему идти. Я сказал да, можно. Затем офицер повернулся ко мне и спросил, не Спайс ли я. Я сказал да. Затем он сказал, что суперинтендант Эберсольд хотел бы видеть меня по поводу того дела прошлой ночью. Я пошел туда, ничего не подозревая. Со мной никогда в жизни так не обращались.

— Расскажите, что произошло? — Ну, как только я попал на участок, суперинтендант Эберсольд набросился на меня. Он сказал: «Ты грязная немецкая собака; ты гончая; ты щенок — мы тебя задушим! Мы тебя убьем!» Затем они набросились на нас, разорвали нас друг от друга. Я ничего не говорил. Затем они обыскали нас, забрали наши деньги, даже наши носовые платки, и не вернули их нам. Меня посадили в камеру, и с тех пор я не видел свободы.

Мистер Ингем подверг свидетеля перекрестному допросу. Спайс сказал, что приехал в эту страну в семнадцатилетнем возрасте и что живет в Чикаго около тринадцати лет. «Арбайтер Цайтунг» контролировалась тем, что Спайс назвал «автономным редакционным устройством»; то есть полномочия нескольких редакторов были равными, но общая политика газеты находилась под надзором совета попечителей.

— Вы когда-нибудь получали деньги для «Аларм»? — Да.

— Вы когда-нибудь платили деньги для «Аларм»? — Да.

— Вы когда-нибудь писали статьи для «Аларм»? — Возможно.

— Сколько бомб у вас было в офисе «Арбайтер Цайтунг»? — Четыре, кажется. Две я получил от человека по имени Шваб. Сейчас забыл. Он был сапожником. Он уехал в Новую Зеландию.

— Как этот человек решил дать вам эти бомбы? — Он подошел ко мне и спросил, не Спайс ли я. Я сказал да. Затем он спросил, видел ли я какие-нибудь бомбы, которые они делают. Я сказал нет. Затем он оставил их у меня.

— Кого он имел в виду под «они»? — Не знаю.

— Разве он не сказал, кто они такие? — Нет.

— И вы никогда не видели его ни до, ни после? — Нет, сэр.

— А когда вы получили эти «царские бомбы»? — Я их никогда не получал. Это выдумка того репортера. Один человек пришел туда, пока я обедал, и оставил их там. Он оставил бомбы бухгалтеру. Я никогда не видел его ни до, ни после.

Мистер Ингем представил письмо и почтовую открытку, найденные в столе Спайса, чтение которых в переводе мистера Гаусса вызвало большой резонанс. Спайс признал, что письмо было адресовано ему Иоганном Мостом, известным анархистом:

«ДОРОГОЙ СПАЙС: — Вы уверены, что письмо из долины Хокинг не было написано детективом? На неделе я поеду в Питтсбург, у меня есть желание также поехать в долину Хокинг. На данный момент посылаю вам печатные материалы. Там Ш. и Х. тоже существовали, но только на бумаге. Я говорил вам об этом несколько месяцев назад. С другой стороны, я могу предоставить «лекарство», причем «подлинное». Инструкции по применению, возможно, не нужны этим людям. Более того, они недавно были опубликованы во «Фр.». Приспособления я тоже могу прислать. Теперь, если вы считаете адрес Бухтелла полностью надежным, я отправлю двадцать или двадцать пять фунтов. Но как? Есть ли экспресс-линия до этого места? Или возможен другой путь? Великий Полус, кажется, наслаждается, прыгая по болотам «Н. Й. В. З.», как раздутая лягушка. Его тирады вызывают всеобщее отвращение. Он выставил себя невероятно смешным. Главное только в том, чтобы этот малый не мог больше протаскивать в газетную компанию гнилые элементы, чем те, что уже есть. В этом отношении осторожность важна. Организация здесь не лучше и не хуже, чем раньше. Наша группа имеет примерно ту же силу, что и группа Северной стороны в Чикаго, и, кроме того, у нас также есть соц. рев. 6, австрийская и богемская лиги — еще три группы. Наконец, легко заметить, что наше влияние в торговых организациях неуклонно растет. Мы вставляем наши собрания только во «Фр.» и не можем заметить, что их посещают хуже, чем в то время, когда мы еще бросали еженедельно 1,50 и 2 доллара в пасть «Н. Й. В. З.». Не забудьте связаться с Друри по поводу английского органа. Он наверняка будет работать с вами много и хорошо. Такая газета нужнее, чем «Зуб». Эта, действительно, становится все более жалкой и запутанной от выпуска к выпуску, и в целом свистит из последней дыры. Прилагается листовка, которая недавно появилась в Эмдене и, возможно, подходит для перепечатки. Привет Швабу, Рау и вам. Ваш

«ИОГАНН МОСТ.

«П.С. — Бухтеллу я, конечно, напишу пока только в общих чертах.

“A. Spies, 107 Fifth avenue, Chicago, Ill.”

Затем мистер Гаусс зачитал следующий перевод почтовой открытки:

«ДОРОГОЙ СПАЙС: — Я едва успел отправить свое письмо вчера, как телеграф принес новости из Х. М. Не знаешь, радоваться этому или нет. Сам по себе прогресс воодушевляет. Печально то обстоятельство, что он останется локальным и поэтому может не иметь результата. Во всяком случае, эти люди произвели лучшее впечатление, чем глупые избиратели по ту и другую сторону океана. Привет и салют. Ваш

«Дж. М.»

У. А. С. Грэм, репортер «Таймс», показал, что разговаривал со свидетелем обвинения Гарри Гилмером днем 5 мая и что Гилмер сказал, что человек, бросивший бомбу, сам зажег запал. — Он сказал, что видел, как человек зажег запал и бросил бомбу, и что он мог бы опознать его снова, если бы увидел. Он сказал, что человек среднего телосложения, в мягкой шляпе и с бакенбардами. Он сказал, что человек стоял к нему спиной.

На этом этапе защита закончила представление доказательств, и были представлены доказательства в опровержение. Мировой судья Дэниел Скалли показал, что на предварительном допросе некоего Фрэнка Стойнера, обвиняемого в стрельбе с повозки на Хеймаркете, офицеры Фоли и Весслер не показывали, что именно Стойнер стрелял в полицию.

— Разве офицеры не говорили, что человек, который вскочил из-за повозки, был крупным мужчиной с длинными бакенбардами (Филден)? — Говорили.

— Разве офицер Фоли не говорил, что сможет опознать этого человека, если когда-нибудь увидит его снова? — Говорил.

Джон Б. Райан, адвокат, защищавший Стойнера перед судьей Скалли, показал, что Стойнер в то время говорил, что человек, который стрелял, был невысоким, коренастым мужчиной с густыми бакенбардами.

Окружной прокурор Соединенных Штатов Р. С. Татхилл, адвокат Чарльз Б. Диббл, судья Честер К. Коул из Де-Мойна, Айова, Э. Р. Мейсон, секретарь окружного суда Соединенных Штатов в Де-Мойне, Джордж Крист, бывший городской маршал Де-Мойна, и бывший губернатор Сэмюэл Меррилл из Айовы — все дали показания о хорошей репутации свидетеля Гилмера. Они бы поверили ему под присягой. Губернатор Меррилл знал Гилмера с 1872 года и предоставлял ему работу.

По мере того как великий судебный процесс подходил к концу, общественный интерес к разбирательству возрастал. Здание уголовного суда ежедневно было переполнено людьми задолго до начала судебного заседания, и многократно большее число тех, кто хотел попасть внутрь, получали отказ. В день заключительного выступления обвинения и пока присяжные совещались по поводу своего вердикта, были приняты дополнительные меры предосторожности для защиты представителей закона. Кордон полиции и помощников шерифа окружил здание, и никого не допускали внутрь, если его нельзя было должным образом идентифицировать.

ГЛАВА V.

Аргументы обвинения и защиты.

Помощник прокурора штата Фрэнк Уокер начал вступительную речь обвинения в среду, 11 августа. Выступающий сказал:

«Мы стоим в храме правосудия, чтобы вершить закон, перед которым все люди равны. Какова бы ни была глубина низости преступления, каков бы ни был умысел, даже если он направлен на ниспровержение самого закона, никто не должен быть признан виновным в предъявленном преступлении, пока его вина не будет доказана вне всяких разумных сомнений. Эти люди с самого начала считались невиновными, пока представленные штатом доказательства не установили их вину. Подсудимым было предъявлено обвинение в убийстве. Убийство определяется как противоправное лишение жизни человека, находящегося под защитой народа. Соучастником является тот, кто присутствует при совершении деяния и содействует ему, подстрекает к нему или дает советы, либо тот, кто, не присутствуя, содействует, подстрекает или дает советы; такие лица должны рассматриваться как главные виновники и нести наказание. Независимо от того, понесут ли наказание главные исполнители, соучастники виновны в той же мере. Когда группа лиц вступает в сговор с целью совершения определенного действия и в ходе осуществления этого замысла кто-то погибает, все участники сговора виновны в убийстве по предварительному сговору. Адвокаты подсудимых говорили вам, что эти люди вступили в сговор с целью ускорить социальную революцию, и хотя этот сговор стоил жизни Маттиасу Дж. Дегану, вам внушают, что эти подсудимые виновны лишь в убийстве. Были ли Лютер Пейн или миссис Сарратт признаны виновными, когда в ходе реализации заговора был убит президент Линкольн? Ни Пейн, ни Сарратт не совершали самого убийства, однако они были признаны виновными. Существовал заговор; он был направлен на то, чтобы вызвать очередную революцию. Бут убил президента Линкольна, но все, кто участвовал в заговоре, должны были поплатиться своими жизнями».

Адвокат штата.

«Если группа людей, охваченных негодованием, приступает к сносу здания или устранению нежелательного препятствия, и в результате кто-то погибает, каждый из этих людей несет индивидуальную ответственность за убийство. Никто не знал этого лучше, чем Август Спайс, автор листовки "Месть". Предположим, группа людей берется снести здание; существует общий замысел разрушить его, и брошен камень — не в конкретного человека, а в здание, — и кто-то оказывается поражен этим камнем и погибает; все, кто участвовал в исполнении этого общего замысла, несут ответственность за убийство этого человека. Когда есть намерение причинить тяжкий вред, повлекшее смерть, такое преступление является убийством. Был ли этот человек [указывая на Фишера] в этом заговоре ради убийства? Этот человек с его револьвером длиной в фут и кинжалом-напильником с желобком? Для чего этот желобок? Он предназначен для синильной кислоты. Был ли этот человек в заговоре?»

Затем мистер Уокер зачитал отрывок из книги Моста «Революционная война», рассказывающий о том, как синильная кислота может применяться на кинжалах с желобками, делая их еще более смертоносными. «Вот критерий: была ли бомба брошена в развитие общего замысла? Если да, то не имеет значения, была ли она брошена кем-то из этих заговорщиков или нет. Никто, кроме социалистов, не пропагандировал использование динамита. Нашелся бы кто-нибудь, кроме социалиста, кто бросил бы бомбу? Мы доказали, что Лингг изготовил бомбу в развитие общего замысла. "Ты сделал это, Луис Лингг", — сказал Хюбнер, и Лингг ушел, жалуясь, что его обвиняют в совершении благого дела».

Мистер Уокер повторил, что каждый из 3000 человек, которые, по словам Спайса, участвовали в заговоре, в равной степени виновны в убийстве офицера Дегана. Все члены «Лер унд Вер Ферайн» были включены в это обвинение. Он указал на тот факт, что почти все свидетели защиты являются членами анархистских организаций; что их симпатии на стороне заключенных и что в ходе перекрестного допроса было убедительно показано, что они не колеблясь исказят истину, чтобы оградить своих сообщников от последствий их действий.

МИСТЕР ЦАЙСЛЕР В ЗАЩИТУ.

Мистер Цайслер, один из адвокатов защиты, сразу же принялся разбивать речь мистера Уокера. Он обвинил помощника прокурора штата в искажении фактов по делу и попытке добиться обвинительного приговора, играя на предрассудках и подозрениях присяжных. Мистер Уокер поставил под сомнение мотивы и характер свидетелей защиты. Мистер Цайслер продолжил:

«Кто их главные свидетели? Полицейские, которые были на Хеймаркете. И прежде чем мы закончим, мы покажем, что эти люди были не героями, а негодяями, ведомыми самым трусливым негодяем, когда-либо занимавшим государственную должность. Было доказано, что большинство этих полицейских, дававших показания, в то или иное время были членами детективного агентства, а Верховный суд говорит нам, что детектив — это лжец!»

Выступающий продолжил нападки на других свидетелей обвинения. Детективы набираются из преступных слоев. Гарри Л. Гилмер, по его словам, — прирожденный лжец и единственный свидетель, чьи показания были опровергнуты. Некоторые репортеры, признает он, говорят правду, и на их заявлениях защита будет частично основываться, чтобы доказать невиновность заключенных.

«Никто не понимает, зачем полиция пришла разогнать митинг. Детективы здесь поклялись, что после того, как мистер Парсонс предложил перенести митинг в зал Зепфа, а небо затянуло тучами, толпа сократилась до двухсот или трехсот человек, и тогда появилась эта армия из 180 полицейских, вооруженных дубинками и револьверами, во главе с этим героем, Бонфилдом, спасителем отечества, чтобы разогнать это собрание мирных и безоружных граждан. Было ли это мужественно или трусливо? В глазах закона это было нападение. Адвокаты штата пытались заставить вас поверить, что эти ученики господина Моста взяли спичку и зажгли бомбу, у которой, как говорит Мост, должен быть фитиль не длиннее двух дюймов. Не кажется ли вам весьма вероятным, что они зажгли бы спичкой этот фитиль, который сгорел бы за несколько секунд, когда они могли бы сделать это с помощью зажженной сигары? У нас есть показания ряда свидетелей, что Спайс не выходил из повозки, пока не начались беспорядки; и если бы у мистера Гриннелла было больше здравого смысла при ведении этого дела; если бы он не был ослеплен злобой и предрассудками; если бы на него не повлиял полицейский заговор с целью отправить этих людей на виселицу, он увидел бы бесполезность попыток добиться обвинительного приговора с помощью таких показаний, как показания Гилмера».

МИСТЕР ИНГЕМ В ОБВИНЕНИЕ.

Мистер Джордж Ингем обратился к присяжным от имени обвинения. Он сказал им, что существуют вердикты, которые творят историю, и что их вердикт будет именно таким. В ночь на 4 мая, в 10 часов, Маттиас Дж. Деган вышел из участка на Десплейнс-стрит, полный жизни, и вскоре после этого был сражен руками этих подсудимых, ни одному из которых он не причинил вреда. Выступающий снова объяснил присяжным, что означает «разумное сомнение». Он сказал, что большое жюри могло бы предъявить обвинение 300 людям вместо восьми, но они сочли нужным выбрать восьмерых, которых сочли лидерами заговора против закона и человеческой жизни. Было много разговоров, сказал он, о конституционном праве на свободу слова. Конституция дает людям право собираться и подавать петиции, но не призывать других людей совершать убийства. Это право основано на старом английском общем праве, и в Англии также было найдено определение того, что составляет подстрекательство к убийству. Дело, которое он собирался процитировать, также имело другую связь с настоящим. Оно было возбуждено в Лондоне в 1881 году против Иоганна Моста, который тогда издавал в этом городе свою газету «Фрайхайт». Это было вскоре после убийства царя России. Там он призывал к убийству всех глав государств, от Константинополя до Вашингтона, и был осужден за подстрекательство к убийству. Мистер Ингем зачитал материалы судебного разбирательства в английском суде, статью, по которой его судили, и решение лорда Кольриджа. Затем он сказал: «Показано, что эти подсудимые — Спайс, Парсонс, Шваб и Фишер — занимались публикацией статей, в которых призывали к насильственному уничтожению полиции, в которых советовали рабочим вооружиться динамитом и быть готовыми в любой момент, когда начнется конфликт, уничтожить полицейские силы. За публикацию любой из этих статей подсудимые могли быть осуждены за проступок. И когда Филден в ту ночь сказал людям, что объявлена война и что они должны вооружиться, чтобы сопротивляться тому, чего никогда не происходило, он был виновен в проступке, и по этой причине, если не по какой другой, полиция имела право разогнать митинг. Обращение, которое получил господин Мост в Лондоне, показывает вам, что единственное спасение общества — это исполнение буквы закона без сантиментов, чтобы можно было избежать кровопролития. Господин Мост был осужден за публикацию той статьи, и ни один английский полицейский не был взорван динамитом. Он приехал в эту страну, и полицейские, которые были взорваны, — это американские офицеры прямо здесь, в этом городе. Если мы не исполняли закон, самое время исполнить его сейчас».

Затем мистер Ингем показал, что митинг на Хеймаркете был ловушкой для полиции, устроенной с целью заманить их в темное, опасное место, причем речи служили приманкой, искусно усиливаемой до тех пор, пока полиция не подошла к переулку и не была брошена бомба. «Теперь кто сделал бомбу? В материалах дела есть доказательства того, что Луис Лингг изготавливал бомбы определенной конструкции, которые, как говорил Спайс, были превосходными, будучи из композитного металла. В материалах дела есть доказательства того, что Лингг все утро 4 мая отсутствовал дома; что он упрекал Селигера за то, что тот сделал только одну бомбу. В течение дня он был занят изготовлением бомб, и люди приходили, уходили и работали над бомбами в его доме. Есть история о человеке, который в тот день получил от Лингга бомбы и динамит, что показывает, что он их распространял». Мистер Ингем зачитал присяжным химический анализ бомб, предоставленный докторами Хейнсом и Делафонтеном. Каков ответ на все это? Что бомба была брошена не из переулка, а с расстояния тридцати восьми футов к югу от переулка. И если бы они убедили вас в этом, разве она все равно не была брошена одним из анархистов — одним из заговорщиков? Бомба пришла из заговора. И в тот момент, когда это привело к смерти Дегана, преступление заговора слилось с преступлением убийства.

«Когда стреляли по Самтеру, когда оскорбляли флаг, когда была предпринята попытка уничтожить правительство, это была попытка лишь изменить форму правления. Когда в этой войне была брошена бомба, это был первый выстрел войны, которая должна уничтожить всякое правительство, уничтожить всякий закон, оставить людей свободными жить так, как они считают нужным, и не оставить ничего, кроме сильной руки. Я сам верю, что человечество — не только наш народ, не только мы в Америке, но человечество во всем мире — не имеет надежды или безопасности, кроме закона. Закон — это тот самый щит, который охраняет прогресс расы; это палладий свободы и жизни всех людей. Закон, который не наказывает за убийство, порождает смерть. Присяжные, которые из милосердных побуждений своих сердец колеблются осудить виновных, на самом деле так же безжалостны, как могила, ибо своим вердиктом они заселяют могилы невинными жертвами ночных убийств и наполняют умы кровавыми деяниями. Невинная кровь со времен Авеля и до сих пор взывает к Небесам об отмщении; невинная кровь, которая оскверняет землю, на которую падает, и из нее вырастают зубы дракона. И теперь, если вы верите, что эти люди виновны, если вы убеждены вне разумных сомнений, как вы не можете не быть, что эти люди были участниками заговора, незаконного по своей природе, и что в результате этого заговора была отнята человеческая жизнь, что они являются убийцами по закону, позаботьтесь о том, чтобы величие закона штата Иллинойс было оправдано, а его наказания приведены в исполнение. Это требование к вам в этот день и в этот час не только народа штата Иллинойс, но и самого человечества; ибо человечество, со всеми своими страхами, со всеми своими надеждами на будущие годы, затаив дыхание, ждет вашей судьбы».

МИСТЕР ФОСТЕР В ЗАЩИТУ.

Мистер Фостер, выступавший следом за защиту, жил в Чикаго недолго. Он приехал в марте из Давенпорта, штат Айова, недалеко от которого родился около сорока лет назад. Он среднего роста и крепкого телосложения. Его черты лица утонченные и интеллектуальные. Пышная копна густых рыжих волос украшает его статную голову. Мистер Фостер приобрел значительную известность как адвокат в своем родном штате, принимал активное участие в политике, был одним из выборщиков от Блейна в 1884 году и был очень активен в кампании того года. После того как он обратился к присяжным с энергичной и красноречивой просьбой отбросить все предрассудки, возникающие из ненависти к принципам анархистов, любви и преданности стране, врожденного патриотизма и учений популярной прессы, мистер Фостер, чтобы поставить себя в правильное положение, принялся без извинений разрушать теорию защиты, выдвинутую господами Саломоном и Цайслером. У него не было защиты для социализма — он опасен; коммунизм пагубен, а анархизм проклят. Лингг изготавливал бомбы, и он должен быть наказан за это; но его судили за бросание бомб, а не за их изготовление. Спайсу, Швабу и Фишеру нечего было проповедовать социальную революцию в Америке. Если они не были удовлетворены положением дел здесь, им следовало вернуться в Германию и попытаться реформировать дела там. Мистер Филден мог бы найти себе занятие, обучая своих братьев-англичан быть справедливыми к Ирландии. Парсонса он упрекнул в красноречивом отрывке за отсутствие патриотизма. Умело поставив себя в правильное положение перед присяжными, мистер Фостер перешел к определению предмета судебного разбирательства так, как он его понимал и как хотел, чтобы его поняли присяжные. Он признал моральную ответственность некоторых заключенных за преступление. Он отрицал их юридическую ответственность.

«Наш закон не знает гражданства, когда подсудимый предстает перед судом. Наш закон достаточно велик, наш закон достаточно широк, принципы, на которых основано наше правительство, таковы, что не имеет значения, француз он, немец, ирландец, итальянец или где бы ни было его место рождения. Все люди равны перед законом. Все они являются гражданами Соединенных Штатов, кроме Луиса Лингга. Я полагаю, что показания свидетельствуют о том, что он в стране два года. Я думаю, Спайс сказал, что приехал сюда в младенчестве. Я знаю как факт, что Ниб, родившийся в штате Пенсильвания, никогда не был иностранцем. Шваб достаточно долго находится в этой стране, чтобы быть гражданином. Является ли он им или нет, совершенно неважно для целей этого дела. Я знаю, что Филден здесь более двадцати лет. Я знаю, что Фишер в Чикаго последние десять-двенадцать лет, а Энгель — пятнадцать или двадцать лет. В чем важность предположения, что они иностранцы и немцы, кроме того, что это важно, чтобы вырвать у вас вердикт, основанный на предрассудках? * * * Было секретом полишинеля, что подсудимым было предъявлено обвинение в убийстве, заговоре и бунте, но я буду аргументировать вопрос о заговоре только в той мере, в какой он относится к преступлению убийства. Вопрос о социализме не имел значения, если он не был связан с убийством Дегана, и подсудимых судили не за какое-либо преступление, кроме заговора, который привел к убийству Дегана. Обвинение пыталось затащить подсудимых в чащу и убить их по несущественным вопросам; но адвокаты подсудимых были слишком умны, чтобы поддаться на песню сирены. Предположим, Спайс и другие действительно вступили в сговор с целью ниспровержения общества, и их заговор на этом остановился, тогда нечего было обсуждать. Вердикт, вынесенный на основании чего-либо иного, кроме заговора, непосредственно связанного с преступлением, совершенным на Хеймаркете, рассыпался бы и ничего бы не стоил».

Ссылаясь на общественный шум против социалистов, мистер Фостер сказал: «Помимо вас, двенадцати джентльменов, судьи на скамье подсудимых и адвокатов с обеих сторон, в Чикаго нет человека, который имел бы право сказать, что у него есть мнение, основанное на фактах этого дела. Если этих людей собираются судить на общих основаниях за пропаганду доктрин, противоречащих нашим представлениям о приличиях, мне нет смысла аргументировать дело. Пусть шериф пойдет и воздвигнет эшафот; пусть он принесет восемь веревок с болтающимися петлями на концах; пусть он накинет их на шеи этих восьми человек; и давайте прекратим этот фарс сейчас, если вердикт и осуждение должны быть основаны на предрассудках и общих принципах. Мы хвастаемся нашими судами правосудия, нашим справедливым законом, но если настало время, когда людей судят предвзято до суда и осуждают на общих принципах, все, что есть великого, священного, благородного и похвального в наших храмах правосудия, будет уничтожено. Учитывая наш общий опыт в отношении этой Хеймаркетской трагедии, учитывая факты, которые мы знаем как истинные, вините ли вы меня за то, что я говорю, что боюсь ваших страстей? Я боюсь ваших предрассудков». Подняв бомбу царя, мистер Фостер воскликнул громким голосом: «Повесьте Спайса, и Ниба, и Шваба, и Парсонса, и Филдена, и Фишера, и Лингга, и Энгеля!» Взяв жестяную банку с динамитом, он продолжил: «Среди прочего, под тротуаром в городе были найдены три жестяные банки. Задушите их до смерти, отчасти потому, что были найдены эти три банки! Когда они были во владении кого-либо из подсудимых? Никогда, насколько это касается показаний. Когда они были подготовлены и наполнены в доме кого-либо из подсудимых или кого-либо из их сообщников? Никогда, насколько это касается показаний. И все же они не только представлены в качестве доказательств, их содержимое изучено и подтверждено присягой, но от вас ожидают, что вы понюхаете их; вас просят осмотреть их с риском головной боли, и они хотят, чтобы ваши носы были рядом с их верхушками. Почему? Потому что они были найдены в городе Чикаго. И это часть показаний, на основании которых должны быть уничтожены жизни этих восьми человек. Но это все в жизни; это все часть великой комбинации; это все в великом заговоре, потому что адвокаты говорят нам об этом. Такие доказательства никогда не представлялись ни в одном суде правосудия в цивилизованном мире без возражений. Было сказано, что господин Мост описал такие вещи в своей книге о «Революционной войне». Нет ни слова показаний о том, что кто-либо из подсудимых когда-либо читал эту книгу. Но это не имеет никакого значения. Они социалисты — повесьте их. Это не имеет никакого значения. Они коммунисты — повесьте их; они анархисты — повесьте их. Я всегда полагал, что самое низшее существо, обладающее жизнью, заслуживает некоторого внимания. Я полагал, что нет ничего существующего, столь низкого, бедного или отвратительного, что не имело бы каких-либо прав, и я не верю в это сейчас, если только это не социалист, коммунист или анархист. Это ставит их вне рамок цивилизации; это ставит их вне защиты закона; это осуждает их само по себе».

У. П. Блэк и жена.

КАПИТАН У. П. БЛЭК В ЗАЩИТУ.

Во вторник, 17 августа, на пятидесятый день судебного процесса, капитан У. П. Блэк, ведущий адвокат защиты, выступил со своей речью. Он сказал:

«Да будет угодно суду и господа присяжные: утром 5 мая 1886 года добрые жители Чикаго были потрясены событием, которое произошло на Хеймаркете. Страх — мать жестокости, и, возможно, это в некоторой степени объясняет ту горечь, с которой штат вел это дело. Серьезный вопрос, который стоит перед нами, однако, заключается в том, в какой степени вы, господа, в своих обсуждениях можете находиться под влиянием страсти или предрассудков. В ночь на 4 мая на Хеймаркете в этом городе была брошена динамитная бомба, которая взорвалась. Это вызвало широкомасштабные разрушения и потерю человеческих жизней. Но моральная ответственность за динамит не лежит на социалистах. Это взрывчатое вещество было дано миру наукой. Мы могли бы вполне стоять в ужасе перед страшными результатами, которые способен произвести этот ужасный агент. Когда человека обвиняют или пытаются обвинить в преступлении, как в этом случае, народ должен показать, кто бросил бомбу — кто совершил деяние — и должен показать, что эти подсудимые были связаны непосредственно с виновным человеком».