«О государстве»

II. Когда все одобрили это, он продолжил: «Какое начало, следовательно, имеем мы установления республики, столь прославленной и столь известной вам всем, как происхождение строительства этого города Ромулом, рожденным от своего отца Марса? Ибо давайте уступим общему мнению людей, тем более что оно не только хорошо установлено, но и мудро записано нашими предками, что те, кто хорошо послужил нам ради нашего общего интереса, считаются не только обладавшими божественным гением, но и божественным происхождением. Он, следовательно, после своего рождения, с Ремом, своим братом, как говорят, был приказан быть выставленным на Тибре албанским царем Амулием, опасавшимся, что его царство будет поколеблено. В каком месте, будучи поддержанными сосцами дикого зверя, пастухи взяли его и воспитали в труде и возделывании полей. Говорят, что когда он вырос, он отличался среди остальных своей телесной силой и дерзостью своего ума. Так что все, кто тогда населял поля, где в этот день стоит город, подчинялись ему охотно и без разногласий. И будучи назначенным их вождем, чтобы мы могли теперь перейти от басен к фактам, с сильным войском он взял Альба-Лонгу, мощный и хорошо построенный город в те времена, и предал царя Амулия смерти.

III. Приобретя которую славу, он, как говорят, первым делом ауспициозно подумал о строительстве города и об установлении правительства. Что касается расположения города, обстоятельство, которое наиболее тщательно должно быть рассмотрено тем, кто стремится установить постоянное правительство, он выбрал его с невероятным мастерством. Ибо ни он не переселился к морю, хотя для него было очень легко с его силами пройти через территорию рутулов и аборигенов; ни он не стал бы строить город в устье Тибра, в какое место царь Анк привел колонию много лет спустя. Ибо он предвидел, с удивительной предусмотрительностью, что морские ситуации не подходят для тех городов, которые были основаны в надежде на продолжение или с видом на империю. Во-первых, потому что морские города были не только подвержены многим опасностям, но и невидимым. Ибо земля, по которой движется ожидаемый враг, так же как и неожиданный, объявляет о своем приближении заранее многими признаками: самим звуком особо шумного рода. Ни один враг не может совершить марш, как бы форсированный, без того, чтобы мы не только знали, что он там, но даже кто он и откуда он приходит. Но морской враг и военно-морская сила могут быть перед вами, прежде чем кто-либо сможет заподозрить, что он пришел. Ни даже когда он приходит, не несет он перед собой никакого указания на то, кто он, или откуда он приходит, или даже чего он хочет. Наконец, никаким видом знака нельзя различить или определить, друг он или враг.

IV. В морских городах также преобладают своего рода унизительные и изменчивые нравы. Новые языки и новые обычаи смешиваются вместе, и не только продукция, но и нравы импортируются из-за границы; так что ничего не остается целым от первоначальных институтов. Даже те, кто населяет эти города, не верны своим домам, но с капризными склонностями и желаниями уносятся далеко от них; и хотя их лица остаются, их умы бродят и скитаются за границей. Ни Карфаген, ни Коринф, задолго до этого потрясенные, не были обязаны своим разрушением ничему больше, чем неустойчивому рассеянию граждан, которые оставили изучение сельского хозяйства и оружия из-за своей алчности к наживе и любви к скитаниям. Многие пагубные возбудители роскоши также приносятся через море в города посредством коммерческого импорта или завоевания. Даже сама приятность ситуации предполагает много дорогостоящих и изнуряющих соблазнов. То, что я сказал о Коринфе, я не знаю, могу ли я так же верно сказать обо всей Греции; ибо почти весь Пелопоннес лежит на море, и за исключением флиунтцев, нет никого, чьи земли не простирались бы до побережья. За пределами Пелопоннеса энианы, дорийцы и долопы — единственные люди во внутренних районах. Что мне сказать об островах Греции? которые, окруженные волнами, плавают, так сказать, с институтами и нравами своих городов. Эти вещи, как я сказал ранее, относятся к древней Греции; но из колоний, принесенных греками в Азию, Фракию, Италию, Сицилию и Африку, за исключением одной Магнезии, кто из них не омывается океаном? Таким образом, часть греческих берегов казалась присоединенной к землям варваров. Ибо среди самих варваров никто не был морским народом, кроме этрусков и карфагенян; одни ради торговли, другие ради пиратства. Наиболее очевидная причина зол и революций Греции, возникающих из пороков этих морских городов, которых я немного коснулся некоторое время назад. Тем не менее среди этих зол есть большое удобство. Продукты каждой далекой нации могут быть доставлены в город, в котором вы живете; и в ответ продукция ваших собственных земель может быть отправлена или перевезена в любые страны, которые вы выберете.

V. Кто тогда более вдохновенно, чем Ромул, мог обеспечить все морские удобства и избежать всех дефектов? поместив город на берегах полноводной реки, широко текущей равным курсом к морю. По которой город мог бы получать то, что ему нужно от океана, и возвращать все, что было излишним. Получая по тому же каналу все вещи, необходимые для нужд и изысканностей жизни, не только с моря, но также из внутренних районов. Так что мне кажется, он предвидел, что этот город в какой-то период станет местом и столицей могущественной империи: ибо город, помещенный в любой другой части Италии, не смог бы легко приобрести такое мощное влияние.

VI. Что касается естественной защиты города, кто настолько невнимателен, чтобы не иметь их отмеченными и зафиксированными в своем уме? Таково выравнивание и направление стены, которая по мудрости Ромула, как и последующих царей, была ограничена со всех сторон высокими и скалистыми холмами: так что единственный вход, который был между Эсквилинским и Квиринальским холмами, был защищен огромным валом и очень широким рвом. Цитадель, окруженная этой скалистой и, казалось бы, тесаной скалой, имела такую галантную позицию, что в том яростном вторжении ужасных галлов она осталась в безопасности и нетронутой. Он выбрал также место, изобилующее источниками и здоровое даже в ядовитом регионе. Ибо есть холмы, которые, наслаждаясь бризами, в то же время бросают прохладную тень на долины.

VII. Эти вещи были сделаны также с большой быстротой. Ибо он не только основал город, который приказал называть Римом, от своего собственного имени; но чтобы установить его и укрепить власть народа и свое царство, он принял странный и несколько клоунский план, но достойный великого человека, чье провидение простиралось далеко в будущее. Когда сабинские девственницы, происходящие из уважаемых семей, пришли в Рим, чтобы посмотреть игры, чью первую годовщину он тогда приказал отпраздновать в цирке, он приказал схватить их во время спортивных состязаний и выдал их замуж за самые почетные семьи. По какой причине, когда сабиняне начали войну против римлян и когда успех битвы был различным и сомнительным, он заключил союз с Тацием, царем сабинян, по просьбе самих матрон, которые были схвачены: в результате чего он допустил сабинян в город: и взаимно приняв священные обряды друг друга, он объединил их царя с собой в правительстве.

VIII. После смерти, однако, Тация вся власть вернулась в его руки: хотя он допустил некоторых вождей в королевский совет с Тацием, которые назывались отцами, из-за привязанности, которую питали к ним. Он также разделил народ на три племени, названные в честь него самого, в честь Тация и в честь Лукумона, спутника Ромула, который был убит в сабинской войне: и на тридцать курий, которые курии он назвал именами тех из числа схваченных сабинских девственниц, по чьим просьбам был сформирован мир и союз. Но хотя эти вещи были сделаны до смерти Тация, все же после этого события его правительство стало гораздо лучше установлено, подкрепленное авторитетом и советом отцов.

IX. В чем он видел и судил, как Ликург в Спарте сделал немного раньше него: что государства лучше управляются индивидуальным командованием и королевской властью, если авторитет некоторых из лучших людей был добавлен к энергии этого вида правления. Таким образом, поддерживаемый и, так сказать, подпертый сенатским авторитетом, он вел много войн очень успешно со своими соседями; и не присваивая себе никакой части добычи, он никогда не переставал обогащать граждан. В то время Ромул уделял в большинстве вещей внимание ауспициям, обычай, который мы до сих пор сохраняем и который очень выгоден для республики. Ибо он построил город под наблюдением ауспиций в самом начале республики; и при установлении всех общественных дел он выбрал авгура из каждого из племен, чтобы помогать ему в ауспициях. Он также имел простой народ, назначенный клиентами к главным людям, полезность которой меры я рассмотрю впоследствии. Штрафы платились овцами и скотом: ибо тогда вся собственность состояла в стадах и во владениях землями, откуда произошли термины пекуниарный [12] и землевладельцы [13]. Он не пытался управлять строгостью или наложением наказаний.

X. Когда Ромул царствовал тридцать семь лет и установил те два превосходных фундамента государства, ауспиции и сенат, он получил эту великую награду: ибо когда он исчез при внезапном затмении солнца, он был сочтен помещенным среди числа богов. Вера, которую ни один смертный никогда не внушал без величайшего превосходства в добродетели. И это наиболее достойно восхищения в Ромуле, что другие, о которых говорят, что они были обожествлены из смертного состояния, жили в менее цивилизованные века человека, когда склонность к вымыслу была велика, и непросвещенные легко велись на веру в это. Но в период Ромула, неполных шестьсот лет назад, мы знаем, что существовали обучение и литература и что древние ошибки, свойственные некультурным векам человечества, были устранены. Ибо если Рим, согласно исследованию анналов греков, был построен во второй год седьмой олимпиады; правление Ромула произошло в тот период, когда Греция была полна поэтов и музыкантов; и когда мало веры было бы дано баснословным историям, если бы они не касались очень древних вещей. Ибо через сто восемь лет после того, как Ликург предписал законы быть записанными, была установлена первая олимпиада: которую из-за ошибки в имени некоторые думали основанной Ликургом. Гомер, однако, теми, кто берет самый низкий период, заставляет предшествовать Ликургу около тридцати лет. Из чего можно сделать вывод, что Гомер процветал за много лет до Ромула. Так что едва ли было место в столь интеллектуальном веке и среди стольких ученых людей для кого-либо, чтобы устанавливать вымыслы. Древность иногда получала басни, грубо придуманные, но тот век, уже утонченный и особенно высмеивающий невероятные события, отверг * * * *

[About 230 letters wanting.]

* * * * Симонид родился в пятьдесят шестой олимпиаде, благодаря чему доверие, оказанное бессмертию Ромула, может быть легче понято, видя, что институты общества были тогда столь хорошо установлены, организованы и известны. Но действительно, столь велика была сила его гения и добродетели, что то, чему люди не придали бы никакого доверия в течение многих веков в пользу любого другого человека, было поверено о Ромуле по свидетельству Прокула Юлия, соотечественника, который по наущению отцов, чтобы оттолкнуть от себя всякое подозрение в смерти Ромула, как говорят, заявил в собрании, что он видел Ромула на той горе, которая ныне называется Квиринальской; и что он приказал ему просить народ воздвигнуть храм для него на том холме; что он был богом и назывался Квирином.

XI. «Неужели вы не видите, таким образом, новый народ, не только порожденный мудростью одного человека и не оставленный плачущим в пеленках, но уже выросший и почти ставший взрослым?» «Действительно, мы видим это, — сказал Лелий, — и видим, что вы приступили к новому методу рассуждения, который нигде не встречается в сочинениях греков. Ибо тот выдающийся человек, которого никто не превзошел в писательстве, вообразил себе ситуацию, в которой он мог бы построить свой город по своему усмотрению: возможно, достаточно восхитительную, но чуждую поведению и нравам людей. Другие обсуждали этот предмет в связи с видами и причинами правления, но не на каком-либо конкретном примере формы правления. Вы же, как мне кажется, собираетесь сделать и то, и другое, ибо, согласно вашему методу, вы, по-видимому, предпочитаете приписывать другим то, что сами наблюдали, нежели воображать положение вещей, как это делает Сократ у Платона. И эти вопросы, касающиеся основания города, вы полагаете частью системы, которая была принята Ромулом лишь по необходимости или по воле случая. И ваша речь не беспорядочна, а касается конкретной республики. Посему продолжайте, как начали, ибо я уже вижу, что вы собираетесь продолжить рассказ о других царях, как о совершенствующих государственное устройство».

XII. «Поэтому, — сказал Сципион, — когда сенат, который Ромул учредил из лучшего сословия и который был настолько обласкан царем, что их стали называть отцами, а их детей — патрициями, попытался после смерти Ромула управлять государством самостоятельно, без какого-либо царя, народ не потерпел этого и в своей скорби по Ромулу не переставал требовать царя. Тогда ведущие мужи благоразумно придумали способ междуцарствия, новый и неизвестный другим народам. Так что до тех пор, пока не будет провозглашен законный царь, город не оставался бы ни без царя, ни с одним царем слишком долго. Опасаясь, как бы от слишком долгого пользования властью интеррекс не стал неохотно слагать ее или не стал достаточно силен, чтобы удержаться в ней. Даже в те времена этот новый народ осознал то, что ускользнуло от лакедемонянина Ликурга, который считал лучшим не выбирать царя, если бы это действительно было во власти Ликурга, а скорее управляться кем угодно из рода Геракла. Но наши предки, какими бы грубыми они ни казались, полагали, что им следует взирать скорее на царскую мудрость и добродетель, нежели на происхождение».

XIII. Когда до них дошла великая слава Нумы Помпилия, народ, оставив в стороне своих собственных граждан, по авторитету отцов призвал царя, рожденного не среди них, и послал к куриям за сабинянином, чтобы тот правил Римом. Когда он прибыл, хотя народ и постановил в куриатных комициях, что он должен быть царем, тем не менее он сам провел в куриях закон о своей власти; и, видя, что римляне благодаря установлениям Ромула жаждут военных занятий, он счел правильным несколько отучить их от этой склонности.

XIV. И прежде всего земли, которые Ромул приобрел на войне, он разделил поровну между гражданами; и указал им, что без опустошения и грабежей они могут обладать всем необходимым для жизни посредством возделывания своих земель. Он также внушил им любовь к миру и покою, при которых справедливость и добрая вера процветают наилучшим образом; и под защитой которых возделывание полей и сбор урожая наиболее безопасны. Тот же Помпилий, установив ауспиции высшего рода, добавил двух авгуров к древнему числу и поставил пять жрецов над священными делами из сословия знатнейших мужей. И, установив те законы, которыми мы обладаем в наших памятниках, он смягчил обрядами религии умы, воспаленные привычкой и склонностью к ведению войн. Он добавил также фламинов, салиев и весталок; и установил с великой торжественностью все отрасли религии, предписав изучать и соблюдать многие обряды, но без каких-либо затрат. Таким образом, он увеличил долг религиозных отправлений и уменьшил расходы на них. Подобным же образом он учредил рынки, игры и все установленные случаи собрания народа. Под этими установлениями он вернул умы людей, ставших свирепыми и дикими в военных занятиях, к человечности и кротости. Когда он правил тридцать девять лет в совершеннейшем мире и согласии (в этом мы следуем главным образом нашему другу Полибию, который был точнее всех в установлении периодов), он отошел от жизни, укрепив все для прочности государства двумя выдающимися добродетелями: религией и милосердием.

XV. Когда Сципион произнес эти слова, Манилий сказал: «Правда ли, Африкан, то, что дошло до нас по преданию, что этот царь Нума был учеником Пифагора, или достоверно, что он был пифагорейцем? Ибо часто мы слышали это как нечто, провозглашенное стариками, и понимаем, что это общее мнение; однако мы не видим, чтобы это было достаточно доказано авторитетом общественных анналов». «Это ложь, — ответил Сципион, — совершенно верно, Манилий! Не просто ложь, а невежественная и нелепая ложь; ибо лживость этих утверждений невыносима, так как мы видим, что они не только не истинны, но и никогда не могли быть таковыми. Именно на четвертый год правления Луция Тарквиния Гордого, как установлено, Пифагор прибыл в Сибарис, Кротон и те части Италии. Ибо шестьдесят вторая Олимпиада возвещает именно о том прибытии Пифагора и начале правления Гордого. Из чего можно понять путем вычисления сроков правления, что Пифагор впервые коснулся Италии примерно через сто сорок лет после смерти Нумы. И этот факт теми, кто весьма усердно исследовал анналы времен, никогда не подвергался сомнению». «Бессмертные боги, — сказал Манилий, — сколь закоренело и велико заблуждение людей! Тем не менее, мне может быть весьма приятно верить, что наш разум был почерпнут не извне и не через иностранные искусства, а из естественных и отечественных добродетелей».

XVI. «Вы различите это яснее, — сказал Африкан, — когда увидите, как республика продвигается и достигает величайшего совершенства прямым и естественным путем. Ибо в этом также следует хвалить мудрость наших предков: многое, заимствованное извне, было усовершенствовано нами гораздо больше, чем там, откуда оно было принесено и где впервые возникло. Вы также увидите, что величие римского народа было подтверждено не случаем, а мудростью и дисциплиной. Фортуна же была к нам благосклонна».

XVII. Царь Помпилий скончался, и народ по предложению интеррекса создал Тулла Гостилия царем в куриатных комициях; и он, по примеру Помпилия, советовался с народом в куриях относительно своей власти. Его военная слава была велика, и происходили важные военные дела. Он построил здания для сената и курии и окружил их военными трофеями. Он также установил закон об объявлении войны, который, будучи весьма справедливо издан им, он сделал более священным торжественностью фециалов: так что каждая война, которая не была провозглашена и объявлена, считалась нечестивой и несправедливой. И заметьте, как мудро наши цари видели, что народу следует оказывать некоторое уважение. Я мог бы сказать многое на этот счет. Тулл действительно не осмеливался появляться с царскими знаками отличия, если не по повелению народа. Ибо для того, чтобы ему было дозволено идти в сопровождении двенадцати ликторов с их фасциями...

[Two pages wanting.]

XVIII. «Государство, которое устанавливает ваша речь, не ползет, а скорее летит к совершенству». С. «После него Анк Марций, внук Нумы Помпилия по дочери, был сделан царем народом, который санкционировал его возвышение законом курий. Покорив латинян в войне, он включил их в состав государства. Он также присоединил к городу Авентинский и Целийский холмы. Земли, которые он завоевал, он также распределил, а все леса, захваченные им на морском побережье, сделал общественным достоянием. Он построил город в устье Тибра и основал там колонию. Когда он правил таким образом двадцать три года, он умер». «Этот царь также достоин похвалы, — сказал Лелий, — но римская история темна: ибо хотя мы знаем, кто была мать этого царя, мы не знаем, кто был его отец». С. «Так оно и есть, — сказал он, — но обычно в те времена известны только имена царей».

XIX. «Но именно здесь мы впервые замечаем, что город стал более разумным благодаря внешним сведениям. Ибо не нежный поток влился из Греции в этот город, а обильный поток искусств и знаний. Утверждают, что некий Демарат, коринфянин, человек знатный, пользовавшийся большим почетом и авторитетом в своем городе и обладавший легким состоянием, не в силах терпеть Кипсела, тирана коринфян, бежал с большими деньгами и направился в процветающий город Этрурии, к тарквинийцам. Услышав, что господство Кипсела утвердилось, будучи человеком независимым и могущественным, он отрекся от своей родины и был принят гражданином тарквинийцами: и в этом городе он устроил свой дом и хозяйство. Где, породив двух сыновей от одной из тарквинийских матрон, он обучил их всем искусствам на манер греков...»

[Two pages wanting.]

XX. «...Он был хорошо принят в городе и стал близок с царем Анком благодаря своей учености и либеральным знаниям. Настолько, что он делил с ним все советы и мог считаться даже партнером в его царстве. Ибо в нем была великая обходительность и крайняя готовность помогать, защищать и совершать либеральные поступки по отношению к каждому гражданину. Марций, следовательно, умер, и Л. Тарквиний был создан царем объединенным голосованием народа; ибо так он изменил свое имя с греческого, чтобы во всем казаться подражающим нравам народа. Заставив подтвердить свое вступление в должность законом, он удвоил первоначальное число отцов; тех, чьи мнения он спрашивал первыми, называя древними отцами из старших родов, а тех, кого он допустил, он назвал младшими родами. Затем он учредил всадников; на манер, который сохранился до наших дней. Он не мог изменить названия титиев, рамнов или луцеров, когда хотел сделать это; потому что Аттий Навий, будучи тогда авгуром с великой репутацией, не согласился на это. Мы видим, что коринфяне предпочитали назначать кавалерию для государственной службы и оплачивать их расходы налогами с сирот и вдов. Но к старым отрядам конницы он добавил другие и сделал двенадцать сотен всадников. Он удвоил это число после того, как покорил эквов в войне, могущественную и свирепую расу, которая угрожала делам римского народа. И когда он изгнал сабинян от стен города, он рассеял их своей конницей и победил их. Именно он, как мы понимаем, учредил великие игры, которые мы называем римскими, и дал обет во время Сабинской войны, находясь в битве, что воздвигнет храм на Капитолии великому и благому Юпитеру. Он умер, проправив тридцать восемь лет».

XXI. «Теперь, — сказал Лелий, — весьма достоверно то изречение Катона, что устройство государства — это не дело одного момента или одного человека: ибо очевидно, какой великий прирост благих и полезных установлений произошел при каждом правлении. Но идет следующий, кто, кажется мне, заглянул дальше всех них в природу правления». «Так оно и есть, — сказал Сципион, — ибо после него, как утверждают, Сервий Сульпиций первым правил без повеления народа. Говорят, что он был рожден от тарквинийской рабыни: она зачала его от какого-то клиента царя. Воспитанный среди числа слуг, когда он прислуживал за царским столом, он не подавлял те искры гения, которые уже тогда сияли в мальчике: настолько проницателен он был во всем, будь то в делах или в разговоре. Поэтому Тарквиний, у которого в то время были только маленькие дети, так привязался к Сервию, что его обычно считали его сыном; и с великим усердием обучал его всем тем искусствам, которым он сам был обучен по весьма превосходному манеру греков. Но когда Тарквиний погиб от козней сыновей Анка, Сервий, как я сказал ранее, начал править не по повелению, а с согласия и попустительства народа. Ибо когда ложно говорили, что Тарквиний жив и болен от последствий раны, он провозгласил закон в царской пышности и освободил должников на свои собственные деньги. Ведя себя с большой учтивостью, он объявил, что произносит закон по повелению Тарквиния. Он не вверял себя отцам, но, когда Тарквиний был похоронен, он посоветовался с народом о себе и, будучи уполномочен править, добился подтверждения своего вступления в должность законом курий. И сначала он отомстил войной за обиды, полученные от этрусков...»

[Two pages wanting.]

XXII. «...он вписал восемнадцать центурий конницы в великий реестр. Впоследствии, отделив большое число всадников от массы всего народа, он распределил остальных граждан на пять классов и отделил старых от молодых: и классифицировал их таким образом, что голоса были не во власти множества, а землевладельцев. Он был осторожен в том, что всегда должно соблюдаться в управлении: чтобы не одни лишь числа имели перевес. Каковую классификацию, если она была вам неизвестна, следует объяснить мне. Вы заметите, что план был таков, что центурии конницы с шестью голосами (центурия была добавлена от плотников из-за их великой полезности для города) и первый класс составляют восемьдесят девять центурий: к которым из ста четырех центурий, ибо столько остается, если добавить только восемь, получается вся власть народа; и гораздо большее множество, заключенное в девяноста шести оставшихся центуриях, не исключается из голосования, чтобы это не казалось пренебрежительным; и не делается слишком эффективным, чтобы это не было опасным. В каковом деле он был весьма осмотрителен даже в терминах и именах. Тех из состоятельных он называл «assiduos» от уплаты ими налогов деньгами. Тех, кто владел не более чем одной тысячей пятьсот медных монет, или тех, кто был внесен в реестр без каких-либо владений вообще, он называл пролетариями; как если бы только потомство; то есть, как если бы от них можно было ожидать только населения. Но из тех девяноста шести центурий в одной центурии было перечислено больше, чем почти во всем первом классе. Таким образом, право голоса не было запрещено никому законом, и тот класс имел больший вес голоса, который имел наибольшую ставку в сохранении благого правления. Что касается общественных глашатаев, людей, нанятых для парада, трубачей, рогоносцев и пролетариев...»

[Four pages wanting.]

XXIII. «...был на шестьдесят пять лет древнее, будучи построен за тридцать девять лет до первой олимпиады. И у весьма древнего Ликурга была та же цель. Это равенство, следовательно, и эта тройственная природа общественных дел кажется мне общей для нас и тех народов. Но что является особенным в нашей республике и чего не может быть более восхитительного, я рассмотрю весьма критически, если смогу; так как ничего подобного не встречается ни в одном правительстве. Ибо те вещи, на которые я обратил внимание, были так смешаны в этом государстве, и среди лакедемонян, и карфагенян, что они не были должным образом сбалансированы. Ибо в любом правительстве, где какой-либо один человек пользуется постоянной властью, особенно царской, хотя в нем может существовать даже сенат, как это было в Риме при царях и в законах Ликурга в Спарте; и даже предоставляя народу некоторую долю в управлении, как это было при наших царях: все же это царское имя будет стоять выше всех, и такое правительство не может быть ничем иным, кроме как царством, или называться иначе. Но такая форма правления особенно подвержена изменениям по той причине, что она легко впадает в самые невыгодные курсы, будучи низвергнута туда пороками одного человека. Ибо царская форма правления сама по себе не только не подлежит осуждению, но я не знаю, не следует ли ее значительно предпочесть другим простым формам, если бы я мог одобрить какую-либо простую форму правления. Но только до тех пор, пока она сохраняет свой надлежащий характер, который состоит в том, что безопасность, равенство и спокойствие граждан должны сохраняться справедливостью, мудростью и постоянной властью одного человека. Многих вещей, однако, совершенно недостает народу, подчиненному царю. Свобода среди первых: которая заключается не в том, чтобы мы могли жить под властью справедливого господина, а чтобы не жить под властью никого вовсе».

[Two pages wanting.]

XXIV. Некоторое время фортуна успешно сопутствовала этому несправедливому и жестокому господину в управлении делами. Он покорил весь Лаций в войне и взял Суэссу, богатый и хорошо снабженный город Помеции. Обогатившись великой добычей золота и серебра, он исполнил обет своего предка в строительстве Капитолия. Он основывал колонии и, согласно установлениям тех, от кого он вел свое происхождение, посылал великолепные дары, как приношения из своей добычи, Аполлону в Дельфы.

XXV. Здесь приводится в движение тот самый круг, чье естественное движение и вращение вы учитесь различать с самого начала. Ибо сама суть благоразумия в гражданских делах, на которой вращается вся наша речь, состоит в том, чтобы наблюдать пути и изгибы общественных дел; так что, когда вы замечаете, в какую сторону что-либо склоняется, вы можете либо удержать это, либо встретить, противопоставив этому другие вещи. Ибо царь, о котором я говорю, запятнав себя сначала убийством доброго царя, более не сохранял целостности своего ума и желал внушать страх сам, потому что боялся всякого рода наказания за свое нечестие. Впоследствии, окрыленный своими победами и богатствами, он ликовал от дерзости и не налагал никаких ограничений на свое поведение или распущенность своих последователей. Поэтому, когда его старший сын совершил насилие над Лукрецией, женой Коллатина и дочерью Триципитина, и благородная и целомудренная женщина наложила на себя руки из-за этой обиды, Л. Брут, человек, выдающийся умом и мужеством, освободил своих сограждан от этого несправедливого ярма жестокого рабства: который, хотя и был частным гражданином, поддерживал все правительство и был первым, кто учил в этом городе, что ни один человек не должен считаться незначительным, когда должны быть сохранены общественные свободы. Под предводительством этого вождя и главы, когда весь город был в смятении, как от недавних жалоб семьи и родственников Лукреции, так и от воспоминаний о многих несправедливостях, совершенных высокомерием самого Тарквиния и его сыновей, было провозглашено изгнание царя, его детей и всего его рода.

XXVI. Неужели вы не видите тогда, как господин может возникнуть из царя и как форма правления из хорошей может стать самой худшей из-за порока одного человека. Это тот самый господин над народом, которого греки называют тираном; они считают царем только того, кто советуется как родитель с народом и сохраняет тех, над кем он поставлен, в самом процветающем состоянии жизни. Род правления весьма хороший, как я сказал, но граничащий с весьма пагубным и склоняющийся к нему. Ибо когда этот царь отклоняется к несправедливому правлению, он сразу становится тираном, и животного более отвратительного, более разрушительного и более ненавистного в глазах богов и людей нельзя себе представить: превосходящего, хотя и в человеческом облике, самых чудовищных диких зверей в жестокости. Как может он по праву называться человеком, который не соблюдает никакого содружества человечности со своими согражданами, никакого общения закона со всем родом человеческим? Но более подходящее место для разговора об этом представится, когда обстоятельства подскажут нам поговорить о тех, кто стремился узурпировать правительство над свободными городами.

XXVII. Вы имеете здесь, таким образом, происхождение тирана, ибо греки хотели бы, чтобы это было именем несправедливого царя. Наши предки, действительно, называли всех, кто имел исключительное и постоянное господство над народом, царями. Так, Спурий Кассий, М. Манилий и Спурий Мелий, как говорят, желали установить царство, и даже...

[Two pages wanting.]

XXVIII. Ликург дал имя древних в Лакедемоне тому слишком малому числу из двадцати восьми, кому он хотел доверить весь авторитет совета, в то время как единоличное командование должно было удерживаться царем. Посему наши предки, переводя и принимая этот термин, тех, кого он называл древними, называли сенатом: как мы уже заявляли, что Ромул сделал это с избранными отцами. Тем не менее, царский титул, его сила и власть всегда были выше всех. Дайте также некоторую часть власти народу, как это было сделано Ликургом и Ромулом, и вы не удовлетворите их свободой, но воспламените их страстью к свободе, когда вы только позволили им вкусить власти. Страх, действительно, всегда будет висеть над ними, как бы у них не появился несправедливый царь, что обычно и случается. Фортуна, следовательно, народа, как я сказал ранее, весьма неопределенна, ибо она помещена в волю или поведение одного человека.

XXIX. Посему эта первая форма, пример и происхождение тирана найдены нами в том самом правительстве, которое Ромул учредил с ауспициями, а не в том, которое, как говорит Платон, Сократ вообразил себе в той перипатетической беседе. И как Тарквиний ниспроверг всю ткань царской власти не потому, что он ухватился за новый вид власти, а потому, что он плохо использовал ее; так давайте противопоставим ему другого: человека доброго, мудрого и сведущего во всем полезном и достойном в гражданской жизни; наставника и управителя, так сказать, республики, ибо так можно назвать любого, кто является правителем и губернатором государства. Вообразите себе, что вы узнаете такого человека; того, кто может защитить государство как своим советом, так и поведением. И поскольку имя такого человека не упоминалось в этой беседе, и характер такого рода будет часто рассматриваться в том, что осталось сказать...

[Twelve pages wanting.]

XXX. ...Платон описал государство, которое скорее следует желать, чем надеяться на него в малейшем масштабе. Он не установил вещи такими, какими они могли бы существовать, а таким образом, как можно было бы рассматривать природу гражданских дел. Что касается меня, если я каким-либо образом смогу осуществить это, с теми же принципами, которые он имел в виду, я буду смотреть не на картину и тень государства, а на могущественнейшую республику; чтобы я мог казаться касающимся, так сказать, истинной причины всякого общественного блага и зла. После этих двухсот сорока лет царского правления, и даже немного больше, включая междуцарствия, когда Тарквиний был изгнан, царский титул был столь же ненавистен римскому народу, сколь он был оплакиваем после смерти, или, скорее, исчезновения Ромула, и насколько они хотели царя тогда, точно так же, после изгнания Тарквиния, они не могли терпеть имени одного.

XXXI. Под этим чувством наши предки тогда изгнали Коллатина, который был невиновен, из-за опасения его семейных связей, и других Тарквиниев из отвращения к их именам. По той же причине П. Валерий приказал опустить фасции, когда начал говорить перед народом; и велел перенести свои строительные материалы к подножию Велии, как только заметил, что подозрения народа возросли из-за того, что он начал строиться в более заметной части Велии, в том самом месте, где жил царь Тулл. Он также, в чем он весьма заслужил имя Публиколы, провел тот закон для народа, который был впервые принят на собраниях центурий, чтобы никакой недружелюбный магистрат не предавал смерти или не подвергал порке римского гражданина за апелляцию. Понтификальные книги, однако, объявляют, что апелляции существовали при царях; авгурские записи также показывают это. Двенадцать таблиц также во многих законах указывают, что было законно апеллировать от каждого суждения и наказания. То, что дошло до нас по преданию о децемвирах, которые писали законы, будучи созданы без всякой апелляции, достаточно показывает, что другие магистраты не имели власти судить без апелляции. Закон же, который ради согласия был принят в консульство Луция Валерия Потита и М. Горация Барбата, людей весьма справедливо популярных, санкционировал принцип, что никакой магистрат не должен быть создан без апелляции. И Порциевы законы, которых три, как вы знаете, из трех Порциев, не содержали ничего нового, кроме подтверждения этого. Публикола, следовательно, после опубликования закона в пользу апелляции, немедленно приказал снять топоры с фасций, а на следующий день назначил Сп. Лукреция своим коллегой: будучи старше его по возрасту, он приказал своим ликторам идти к нему; и впервые установил обычай, чтобы ликторы предшествовали каждому из консулов поочередно, месяц за месяцем, чтобы знаки командования среди свободного народа не были столь многочисленны, как в царстве. В этом человеке было нечто большее, чем посредственность, как я считаю его: который, дав умеренную свободу народу, легче сохранил авторитет вождей. И я повторяю эти вещи, ныне столь старые и устаревшие для вас, не без причины. Я выбираю примеры людей и вещей, взятые из выдающихся личностей и времен, к которым будет применена остальная часть моей речи.

XXXII. Таким образом сенат управлял республикой в те дни, что хотя народ был свободен, все же он вмешивался лишь в немногие дела. Общественные дела в основном велись под авторитетом и по правилам и обычаям сената. И хотя консулы обладали своей властью только в течение года, она была царской по своей природе и эффекту. И это решительно сохранялось как необходимое для сохранения влияния знати и главных вождей, чтобы ничего не устанавливалось на собраниях народа, что не было бы санкционировано авторитетом отцов. В эти же времена Т. Ларций был назначен диктатором, примерно через десять лет после первых консулов. Новый вид власти, весьма напоминающий, как мы видим, царскую власть. Но все великие дела проводились авторитетом главных мужей, народ подчинялся этому. И великие события происходили в те времена на войне, под руководством прославленных мужей в верховном командовании, из числа тех самых диктаторов и консулов.

XXXIII. Но то, что принадлежит самой природе вещей, как то, что народ, освобожденный от царей, должен взять немного больше власти себе, произошло недолго спустя, примерно на шестнадцатый год, в консульство Постума Коминия и Сп. Кассия. Не правильным путем, возможно, но в природе общественных дел часто отклоняться от того, что правильно. Ибо заметьте, что я сказал в начале, что если в государстве не преобладает равноценная компенсация, в законах, в должностях, в вознаграждениях; так что магистраты пользуются своей надлежащей степенью власти; главные мужи — своим авторитетом в совете, а народ — своими свободами, такое состояние правительства не может оставаться неизменным. Ибо когда город был в смятении из-за давления их долгов, народ сначала занял Священную гору, затем Авентин. И даже дисциплина Ликурга не могла удержать греков в этих рамках. В правление Теопомпа в Спарте те пятеро, которых они называют эфорами; десять также на Крите, которых называют космосами; восстали против царской власти, как трибуны народа против консульской власти.

XXXIV. Возможно, существовал способ, которым наши предки могли бы облегчить давление закона о долгах, который не ускользнул от Солона Афинского некоторое время назад, и который наш сенат принял недолго спустя, когда из-за позорного поведения кредитора граждане были освобождены от общего угнетения, а добровольное рабство из-за долга отменено в будущем. И всегда в такие периоды, когда простой народ истощен взносами во времена общественного бедствия, должно быть придумано некоторое облегчение и средство для общей безопасности. Чего сенат, не сделав, дал достаточный повод народу создать двух трибунов во время седиции плебеев, с намерением ослабить власть и авторитет сената; который, тем не менее, оставался серьезным и великим органом, выдвигая на службу государству мудрейших и храбрейших мужей и укрепляя его оружием и советом. И их авторитет был тем больше, что, значительно превосходя всех остальных в чести, они были менее заметны своей роскошью и не сильно выделялись своим богатством. Их высокое достоинство также больше ценилось в государстве, потому что в частной жизни они усердно помогали отдельным лицам своими советами и существенными услугами.

XXXV. В каковой ситуации республики квестор обвинил Сп. Кассия, который пользовался высочайшей степенью благосклонности у народа и замышлял узурпацию правительства; и, как вы слышали, когда его собственный отец заявил, что убежден в его виновности, народ, согласившись с этим, предал его смерти. Приятным делом для народа было также, когда Сп. Тарпей и А. Атерний, консулы, примерно через пятьдесят четыре года после первых консулов, провели закон на собраниях центурий о штрафах. Двадцать лет спустя, когда Л. Папирий и П. Пинарий, цензоры, объявляя штрафы, обратили силу стад многих частных лиц на общественное пользование, в законе о штрафах была установлена легкая оценка скота во время консульства К. Юлия и П. Папирия.

XXXVI. Но несколькими годами ранее, когда сенат пользовался величайшим авторитетом, а народ был весьма терпелив и послушен, был учрежден новый план. Консулы и трибуны народа сложили с себя магистратуру, и были созданы десять мужей с величайшим авторитетом и без апелляции, которые должны были обладать верховной властью и вписать законы. Которые, когда они с великой справедливостью и благоразумием написали десять таблиц законов, назначили десять других децемвиров на следующий год, чья вера и справедливость не были в равной мере восхвалены. Из этой коллегии, однако, исходит тот похвальный поступок К. Юлия, который заявил, что в его присутствии тело было выкопано из покоев патриция Л. Сестия. Хотя он обладал верховной властью и как децемвир был без апелляции, он допустил его под залог, отказываясь упускать из виду тот превосходнейший закон, который запрещает выносить приговор над головой римского гражданина, если не на собраниях центурий.

XXXVII. Третий децемвиральный год последовал под теми же людьми, так как они не желали назначать других. В этом состоянии республики, которое, как я уже часто заявлял, не является долговечным, потому что оно не равноценно для всех сословий государства, главные мужи держали все правительство в своих руках; благороднейшим децемвирам всегда отдавалось предпочтение. Никакие трибуны плебеев не противостояли им, никакие другие магистраты не были связаны с ними, и никакой апелляции не оставалось народу против смерти и ударов. Посему из-за несправедливости этих людей внезапно возникло великое беспокойство, и произошла революция во всей республике. Они добавили две таблицы несправедливых законов, в которых даже браки, которые были разрешены даже чужеземцам, были запрещены бесчеловечным законом, чтобы плебеи не соединялись с отцами; каковой закон был впоследствии отменен плебисцитом Канулея. Во всем они вели себя распутно, жестоко и алчно по отношению к народу. После того знаменитого и хорошо известного дела, содержащегося во многих литературных записях, в котором некий Децим Виргиний из-за насилия одного из децемвиров убил свою дочь-девственницу собственной рукой на Форуме и бежал, оплакивая, к армии, которая тогда была на горе Альгид; солдаты оставили войну, в которой они тогда участвовали, и, как это было сделано ранее по подобной причине, сначала пришли на священную гору, а затем на Авентин...

[Eight pages wanting.]

XXXVIII. Когда Сципион закончил свою речь и все в молчании ожидали продолжения, Туберон сказал: «Поскольку мои старшие здесь, Африкан, не задают тебе вопросов, позволь мне высказать то, чего мне все еще недостает в твоем рассуждении». «С величайшей охотой», — ответил Сципион. «Мне кажется, — сказал он, — что ты произносил панегирик нашему государству, тогда как Лелий спрашивал не о нашем, а о государственном устройстве вообще. И я не узнал из твоей речи, с помощью какой дисциплины, каких обычаев или законов может быть создано или сохранено такое государство, как то, которое ты восхваляешь».

XXXIX. «Думаю, — сказал Африкан, — что у нас вскоре будет более подходящий случай, Туберон, для обсуждения установления и сохранения государств. Что касается наилучшего вида правления, то я считаю, что достаточно ответил на вопросы, которые задавал Лелий. Сначала я указал на три вида правления, которые могут быть терпимы, и на их крайне пагубные противоположности: что ни один из них не является наилучшим, но что один, умеренно сбалансированный из всех трех, предпочтительнее любого из них. То, что я воспользовался нашим государством в качестве примера, было сделано не для того, чтобы определить наилучшую форму правления, ибо это можно было бы сделать и без примера. Но, по правде говоря, чтобы великое государство могло представить собой саму картину, какой ее могут описать разум и слово. Но если вы желаете найти это совершенное состояние правления, не прибегая к примеру какого-либо народа, то взгляните на образ, который представляет нам природа...

[A great number of pages wanting here.]

XL. С. ...характер, который я искал и к которому стремился прийти.

Л. Быть может, рассудительного государственного мужа?

С. Именно его.

Л. У тебя здесь присутствуют все, кто столь многочисленны, или ты можешь начать с себя. «Желаю, — сказал Сципион, — чтобы так было соразмерно во всем сенате. Однако он — человек рассудительный, который, как мы часто видели в Африке, сидя на чудовищном диком и свирепом животном, управляет им и направляет его, заставляя опуститься на колени не ударами, а легким знаком».

Л. Я знаю и часто видел это, когда был твоим легатом.

С. Так индиец или карфагенянин управляет диким зверем и делает его послушным и кротким с помощью гуманного обращения. Но тот интеллектуальный принцип, который скрыт в душах людей и который называют частью души, не обуздывает и не укрощает легко поддающегося, когда он достигает этого, что случается редко. Ибо это свирепое животное должно быть укрощено...

[Either four or eight pages are wanting here.]

XLII. «Уже, — сказал Лелий, — я вижу человека, которого ожидал, столь одаренного и обремененного такими обязанностями». «Только этой обязанностью, — ответил Африкан, — ибо в ней одной заключены почти все остальные. Чтобы в своих мыслях и действиях он никогда не отступал от самого себя, чтобы он мог призывать других подражать ему и чтобы он мог предложить себя в чистоте своего ума и своей жизни как зеркало своим согражданам. Ибо как в струнных инструментах или флейтах, а также в пении голосами, должна быть образована определенная гармония из различных звуков, нарушение которой не может быть вынесено утонченным слухом; этот родственный и гармоничный концерт, создаваемый путем изменения несхожих голосов. Так и правительство, умеренно организованное из высших, низших и средних сословий, смешанных вместе, гармонирует, подобно музыке, благодаря согласию несхожих звуков. И то, что в песне музыканты называют гармонией, в государстве есть согласие — сильнейшая и лучшая связь безопасности в каждой республике, которая, однако, без справедливости не может быть сохранена.

[Many pages wanting.]

XLIV. «Я полностью согласен с этим, — сказал Сципион, — и открыто заявляю вам, что мы не должны ни во что ставить все то, что мы сказали о правительстве или что может остаться еще сказать, если не будет установлено не только то, что ложно, будто несправедливость необходима, но и то, что это истиннейшая правда: без совершеннейшей справедливости ни одно правительство не может процветать каким бы то ни было образом. Но если вам угодно, на сегодня достаточно. Остальное, ибо многое еще предстоит сказать, мы отложим до завтра». Когда это было одобрено, дискуссия на этот день была завершена.

12. Имущие.

13. Состоятельные.

14. Платон.

15. Ослы дерзают.

16. Карфаген.

17. γὲροντας в рукописях.

18. Этот отрывок, по-видимому, заслуживает примечания. В оригинале используются слова «nexa» и «nectier». И на первый взгляд отрывок, связывающий это с хорошо известным обычаем держать должников в цепях, а также с памятным событием, которое вызвало это восстание, по-видимому, провозглашает, что все виды долговой кабалы были отменены в будущем. В ранние периоды всякий, кто был не в состоянии выплатить свои долги, по указу претора приговаривался к их погашению личной службой: для чего его личность передавалась кредитору, чьим рабом в полном смысле этого слова он таким образом становился, пока долг не был погашен. Должник в таком положении назывался «addictus», или приговоренный. Ливий, VI. 36, сообщает, «что те, против кого были вынесены судебные решения (addictos), ежедневно выводились толпами с Форума в особняки патрициев, которые были заполнены закованными в цепи должниками: и что где бы ни жил патриций, там была частная тюрьма». Что все должники были подвержены реальным оковам, видно из того, что каждое лицо, находящееся в долгу под добровольным судебным решением, называлось «nexus», что означает связанный или закованный; и, вероятно, когда выносилось решение, должники передавались в таком состоянии кредиторам. Но «nexus» изменил свое значение, как слово «bond» (узы/обязательство) в нашем языке, где мы связываем себя только формальностями. Острая нужда плебеев, возникшая из-за поборов патрициев, вынуждала их брать деньги в долг под проценты; и в таких случаях, за деньги, взвешенные ему «per aes et libram» (медью и весами) перед свидетелями, заемщик закладывал свою личность и свободу кредитору в качестве обеспечения долга. Этот добровольный акт, который был эквивалентен современному признанию долга, делал должника «nexus»; до истечения срока платежа, в который он только и подлежал оковам. По случаю восстания, упомянутого в отрывке, молодой человек из уважаемой плебейской семьи, Гай Публилий, сдался патрицию-ростовщику Папирию вместо своего отца, который не смог выкупить себя из своего «nexus». Отвергнув гнусные предложения, сделанные ему, Папирий приказал жестоко высечь его. Это событие взбудоражило народ, и сенат был вынужден согласиться на освобождение всех лиц, ставших «nexi» по своей добровольной воле, и приказать прекратить эту практику в будущем.

Я перевел этот отрывок в соответствии с таким взглядом на предмет. Нибур, т. I, 506. Ливий, VI. 36, VIII. 28 и т. д.

19. Продолжение этого отрывка, возможно, находится у Нония, Voc. Exsultare: «который питается кровью и который находит такое наслаждение во всякого рода жестокости, что едва может насытиться печальной гибелью человеческих существ».

20. Профессор Май цитирует следующий отрывок из св. Августина «О граде Божьем» как содержащий краткое изложение той части дискуссии, которая здесь прервана: «И когда Сципион более всесторонне и пространно показал, насколько выгодна справедливость для государства и насколько вредно ее отсутствие, Филус, который был одним из присутствовавших на дискуссии, подхватил это и предложил, чтобы этот предмет был очень тщательно исследован из-за мнения, которое утверждалось, что правительства не могут управляться без несправедливости».

CICERO’S REPUBLIC.

КНИГА III.

[Four or eight pages wanting.]

II. ...Интеллектуальный принцип, обнаружив, что человек наделен способностью издавать грубые и несовершенные звуки, позволил ему разделять и различать их на членораздельные. Таким образом, слова были прикреплены к вещам как знаки их, и человек, некогда одинокий, стал соединен с человеком сладкими узами беседы. Тем же разумом интонации голоса, которые, как мы находим, бесконечны по числу, все различаются и выражаются изобретением нескольких знаков, которые позволяют нам поддерживать переписку с отсутствующими, указывать на наши склонности и сохранять запись о прошлых вещах. К этому было добавлено знание чисел, вещь не только необходимая для жизни, но одновременно неизменная и вечная. Что первым побудило нас созерцать небеса, с интересом смотреть на движение планет и считать ночи и дни...

[Eight or ten pages wanting.]

III. ...Чьи умы поднялись к более возвышенному уровню, как я сказал ранее, чтобы они могли совершить или открыть что-то достойное дара, который они получили от богов. Посему пусть те, кто рассуждал о нравственном поведении жизни, будут почитаемы нами как великие люди, каковыми они и являются; ученые мужи; учителя истины и добродетели. Однако пусть будет признано, что гражданские права и управление народом, будь то плоды людей, опытных в ведении общественных дел, или, как это было на самом деле, результат их литературного досуга, должны быть наименее презираемы; вызывая, как мы часто видели, в великих умах невероятную и божественную добродетель. Ибо если кто-либо к тем способностям, которые ум имеет от природы, и к тем талантам, которые порождают гражданские институты, добавил также ученость и более разнообразное знание вещей, в которых сведущи люди, занятые обсуждением этих книг, то нет никого, кто не должен был бы предпочесть такого человека всем остальным. Ибо что может быть превосходнее, чем когда практика и привычка к великим делам соединяются с совершенным знанием теории науки о них? Или что более совершенное можно вообразить, чем П. Сципион, К. Лелий и Л. Филус, которые, чтобы не упустить ничего, относящегося к высокому характеру просвещенных людей, к знанию наших отечественных и древних обычаев, соединили ученость, полученную от Сократа? Посему тот, кто определил и совершил и то, и другое, то есть обучил себя как институтам, так и философии древних, я думаю, совершил все с похвалой. Но если нужно сделать выбор между этими двумя путями к совершенству, и если кому-то тот спокойный путь жизни, проведенный в лучших занятиях и науках, может показаться счастливее, все же, безусловно, активная, гражданская жизнь более прославленна и более похвальна. Величайшие люди черпают свою славу из такой жизни, как М. Курий...

“Whom none could overcome with arms or gold.”

[Six pages wanting.]

IV. ...Тем не менее, это различие существовало в их двух разных способах: одни раскрывали принципы природы своими исследованиями и своим красноречием; другие — своими институтами и своими законами. Это государство одно породило многих, если не совсем достойных называться мудрецами, поскольку этот титул дается так осторожно, то, по крайней мере, достойных величайшей похвалы; ибо они культивировали наставления и открытия мудрецов. Посему гражданские правительства должны быть восхваляемы и всегда будут, поскольку в природе вещей создание государства, которое будет долговечным, является одним из величайших усилий ума: и таким образом, если мы перечислим только по одному для каждой страны, какое множество превосходных людей мы найдем. Ибо если мы позволим нашим умам окинуть взором ту знаменитую Грецию, Италию, Лаций или сабинский и вольский народы; самнитов, этрусков; затем ассирийцев, персов, карфагенян. Если эти...

[Twelve pages wanting.]

V. «Поистине, — сказал Филус, — ты возложил на меня прекрасную задачу, желая, чтобы я взял на себя оправдание того, что неправильно». «Конечно, — сказал Лелий, — ты боишься, как бы, используя те же аргументы, которые обычно выдвигаются против справедливости, ты сам не показался придерживающимся таких мнений; ты, который являешься почти единственным оставшимся примером древней честности и веры. Но твоя привычка обсуждать обе стороны вопроса, чтобы легче добраться до истины, очень хорошо известна». «Ну, ну, — сказал Филус, — я сделаю, как ты хочешь, и оскверню себя с открытыми глазами: ибо поскольку те, кто ищет золото, не отказываются делать это, мы, которые ищем то, что правильно, вещь гораздо более драгоценную, чем золото, безусловно, не должны избегать ничего неприятного. И я хотел бы, поскольку я собираюсь воспользоваться чужими мнениями, чтобы у меня была возможность воспользоваться и его языком. Теперь, однако, Л. Фурий Филус должен сказать то, что Карнеад, грек, имевший привычку говорить все, что ему заблагорассудится...

[Four pages wanting.]

VIII. ...Но другой заполнил четыре довольно большие книги предметом справедливости. От Хрисиппа я никогда не ожидал ничего очень великого или великолепного; поскольку он рассуждает особым, своим собственным способом и исследует вещи скорее силой слов, чем весом фактов. Это было делом тех выдающихся людей — поднять эту поверженную добродетель и возвысить ее до божественных высот мудрости. Добродетель, которая стоит как бы одна, весьма щедрая и великодушная; которая любит все больше, чем саму себя, и рождена более для других, чем для своих собственных интересов. И не было недостатка в склонности у них: ибо какая еще причина была у них для писательства или какой бы то ни было мотив? В гениальности они превосходили всех. Но причина была даже больше, чем их склонность и сила. Право, о котором мы спрашиваем, действительно является чем-то гражданским, а не естественным: если бы оно было таковым, справедливость и несправедливость были бы одними и теми же вещами для всех людей, как горячее и холодное, горькое и сладкое.